Невыговоренное

Какой-то вечер, какая-то пьянка. Князь жадно затягивается сигаретой, слушает треп ребят из клуба, шарит взглядом по квартире – в воздухе витает дым, хоть топор вешай – Князь выхватывает глазами в пространстве Горшка и спешно отводит взгляд. Он не сомневался, что сегодня произойдет то же, что и несколько последних вечеров подряд, когда они выбирались к кому-то с ребятами. Что на определенной стадии опьянения они с Горшком окажутся наедине, ссыкливо прячась в ванной или в туалете, или в подъезде, оглядываясь, чтоб никто не увидел, и будут целоваться и обжиматься. Как будто им, блять, по пятнадцать лет. Поговорить не хватало смелости и, кажется, оба делали вид, что это просто дуракаваляние. Несерьезно, как любой перепихон на вписке. Незначительно, как любая дичь, которую творишь с друзьями для смеха. Так было гораздо легче воспринимать свихнувшуюся действительность. Князь не собирался особо думать о происходящем. Не собирался признаваться себе, что в итоге оказывается где-нибудь зажатым у стены, жадно горячечно целуясь, потому что пиздец как тянет. Если бы это был только способ сбросить напряжение – он бы с тем же успехом мог потратить энергию, склеив девочку на вписке, а не ждать с замиранием сердца, когда же вечер перейдет в пьяно-бесконтрольную стадию, и их с Горшком швырнет навстречу друг другу. Князь уставился на тлеющий фильтр в своих пальцах, и осознал, что руки у него подрагивают от предвкушения. Абсолютный отстой. Он не знал, что так бывает. То есть, миллион раз слышал истории про страсть, затмевающую разум, и, может, если б все это случилось с ним и какой-нибудь девчонкой, он бы с окрыленным влюбленным простодушием поржал, что сказки оказались былью, но речь шла про него и Горшка, и от абсурдности происходящего у Князя вскипали мозги. По коже словно прошла волна щекотки. Андрей повертел головой и осознал, что теперь Миха смотрит на него. Они так и играли в гляделки, боясь быть застуканными друг другом, тут же активно включаясь в разговор или протягивая руку к рюмке, чтоб только сделать вид, что совсем они друг на друга не палят. Князь опрокинул в себя стопку коньяка. Через пятнадцать минут Горшок протиснулся между трындящими возле подоконника людьми, обошел стол, что-то ответил пьяному незнакомому уебану, который висел на плече у подружки и загораживал все пространство, оттолкнул этого уебана, просочился мимо и, уже почти достигнув выхода из комнаты, мазнул рукой по плечу сидящего на диване Князя – а потом вышел. Князь поднялся и двинулся следом. Он предполагал, что Горшок пойдет или в ванну, или в туалет, и это никого не удивит – в ванну или туалет на вписках ходят чтоб нюхнуть, покурить, ширнуться, проблеваться – потрахаться, конечно, тоже, но об этом на них двоих подумают в последнюю очередь, когда есть предыдущий список. Туалет был занят, Горшок ломанулся в ванную, оглянувшись через плечо – увидел Князя, конечно, да и так знал, что тот идет за ним. Еще и дверь придержал, мудила. Князь ввалился в ванную, дверь за ним тут же захлопнули, и изо всей силы впечатали его в эту дверь. Князь цеплялся за растянутую футболку Горшка, пытаясь задрать ее прежде, чем они окажутся слишком близко, и его парализует под шквалом чужих прикосновений. Но Горшок уже навалился на него, подхватил руками за шею и за плечо, ворвался языком в рот – снова так настойчиво, с жаждой умирающего в пустыне, как будто он, а не Князь, весь вечер этого ждал. Андрей, на самом деле, понимал, почему они не делают этого трезвыми. Слишком стыдно. Слишком хорошо, как будто это самое нормальное, самое естественное на свете – вот так лететь крышей от поцелуев с лучшим другом – а потом немыслимо стыдно. Потому что это ненормально, вообще-то. Потому что от одной мысли о чем-то подобном нормальных пацанов должно тошнить. Так что решиться на подобное можно только пьяным. Все пьяные смелые. Пьяным некогда размышлять – мозг в некондиции для размышлений. И все равно: Горшок целовал ему шею, а Князь умудрялся думать, что это странно, ведь он же не девчонка, ему и девушки-то редко шею целовали, чаще кусали за плечо или царапали спину – а шею целовал он им. И касания чужих губ над ключицей были такими чувственными, что Князь, как дурак, откидывал голову назад и смотрел сквозь прикрытые веки в потолок, а потолок расплывался – от пьяности и от возбуждения. И когда они сдернули друг с друга штаны, и не просто дрочили друг другу, путаясь в руках, а оттого, что Горшок прижимался к Андрею изо всех сил, их члены соприкасались, они в какой-то момент даже терлись своими стояками – это было максимально дико. Андрей ни разу не думал, во что все может вылиться. Ну, то есть: что дальше? Как? Он не то что не интересовался технической стороной вопроса – да он в дневное, трезвое время, не мог себя даже заставить сказать себе самому мысленно: «Я целовался с Горшком. Я кончал от прикосновений Михи». Наверное, этим все и останется? Хмельными обжиманиями после полуночи? Только что ж ему так хорошо?.. Князь выгнулся, упираясь затылком в дверь, и протяжно простонал – очередная глупость, обычно он старался... не стонать в постели, это ведь как-то – не мужественно. Горшок поймал губами его стон, тут же целуя протяжно, вдумчиво посасывая нижнюю губу. И Князь продолжил мычать в поцелуй, вжимаясь своим членом в член Горшка, даже позабыв уже, куда девать руки – он схватил Горшка за бедра и удерживал, чтоб притереться теснее. Горшок разорвал поцелуй, выдыхая, одной рукой обхватил Князя за шею, большим пальцем поглаживая под подбородком – он все никак не мог оставить в покое его шею – а вторую руку опустил, втиснул между их телами и обхватил кулаком оба их члена, водя вверх и вниз. Князь зашипел от шока – было так ново, и странно: пальцы по члену – привычно – и плотно прижатый чужой крепкий стояк. Пальцы Михи были мокрыми от слюны и от предэякулянта, их телесные жидкости, смешиваясь, размазывались по членам. Целоваться стало больше невмоготу, он уткнулся в изгиб шеи Горшка, проклиная эту ванную и то, что они опять вынуждены находиться в вертикальном положении, а у Андрея подгибались ноги. Горшок дрочил им, и бормотал невнятные «блять», и снова целовал Андрею шею – удобно это было делать, пока Князь прятал лицо у него на плече. В какой-то момент Князь тоже потянулся рукой, их пальцы сплелись, и они начали дрочить уже вдвоем – их руки соприкасались, члены соприкасались, они сталкивались пах-к-паху, все закольцевалось в пляске горячечных рваных движений. И когда, через довольно длительное время, они кончили, и Князь опять удержался на ногах только потому, что за спиной была дверь – Горшок, хрипло дыша, поцеловал его под подбородком, а потом поднял руку, оттянул большим пальцем нижнюю губу Андрея, провел по губе и протолкнул палец в рот. Андрей автоматически обхватил палец губами, посасывая. Позволил погладить себя шершавой подушечкой по внутренней стороне щеки. Почувствовал солоноватый вкус и с торможением сообразил, что этой же рукой Миха прикасался к их членам. Разморенный оргазмом, Князь может и пережил бы как-то данный факт – не задумываясь, что именно попало в его рот. Но Горшок, глядя на губы Князя и исчезающий между ними палец одурелым взглядом, хрипло выдохнул: – А знаешь, я представлял свой член у тебя во рту... недавно... обдрочился просто... Осознание ударило Андрею в виски такой удушающей волной стыда и уязвленности, что он, мгновенно придя в себя, с воплем: «Да пошел ты!» оттолкнул Горшка так, что тот улетел в умывальник, сшибая мыльницы и хозяйские зубные щетки. Князь чуть не выскочил за дверь с расстегнутыми штанами. В последний момент мозг все же заработал, и Андрей натянул джинсы, вжикнул ширинкой, звякнул ремнем – делая все предельно быстро – и тут же умчался в коридор, хлопнув дверью, расталкивая локтями людей.

***

Минут через двадцать, подуспокоившись, он обнаружил себя с сигаретой и бутылкой пива на балконе. Рядом чирикали две курящие девчонки, но Князь отвернулся от них, облокотившись на бортик и глядя на крыши Питера. Он осторожно, будто наощупь, обходя триггеры в собственной голове, пытался подумать о том, что происходило. Ладно, он, кажется, мог целоваться с Горшком и дрочить ему. Но... Но все, что делается в постели кроме, заставляло вставать на дыбы его вымуштрованное родительским воспитанием сознание. Он ведь не... Князь не мог даже представить, что возьмет чей-то член в рот. Ладно, член Горшка. От этой мысли пальцы дрогнули, пепел с сигареты улетел вниз, а по телу прошла нервная дрожь. В любом случае, это было бы унизительно. Он хотел бы сказать еще «отвратительно», но темные низменные инстинкты, дремавшие в его теле, нашептывали, что любое прикосновение к Михе ему отвратительно не будет. Князь затряс головой. Почему вообще Горшок такое ляпнул? Он, Андрей, до сих пор не мог переварить произошедшее между ними, а этот отбитый еще себе что-то фантазировал. И, ладно бы отсос, но если развивать мысль дальше... Мужики трахаются. Ну, то есть, те самые. Которые настоящие пидарасы. Князь нервно сглотнул. Нет-нет-нет, к такому его жизнь не готовила. Он ни за что не позволит трахнуть себя. И, честно говоря, не представлял себя трахающим Горшка – во-первых, он все же предполагал, что сможет засадить, только если под ним будет изящное девичье тело. И, во-вторых, конечно, он до такого события не доживет, потому что Миха разобьет ему рожу в кровавое месиво, стоит Князю заикнуться о подобном. Князь подумал: как это Миха о нем фантазировал? Попытался наоборот представить Горшка с членом во рту, подавился пивом и нервно заржал, откашливаясь – потому что подумал, конечно же, как член торчал бы у Михи в щели от отсутствующих зубов, и это было не сексуально, а пиздецки смешно. Нахуй-нахуй-нахуй. Он еще поболтал головой, свешиваясь с балкона, наслаждаясь свежим ветром, щекочущим лицо, выбросил вниз окурок и побрел в прокуренную духоту квартиры – метро закрылось, мосты развели, и мало кто из гостей собирался по домам: скорее всего, повально отрубятся, где случится свободное место. Вспомнив примерно, где находится самый большой в квартире диван, Князь двинулся туда – на полу ночевать не хотелось. Он был одним из первых, решивших вздремнуть, на диване даже никто не трахался, только в соседнем кресле валялся хозяин квартиры в отключке, а пиво из бутылки, зажатой у него в руке, тоненькой струйкой текло на ковер. Князь, разувшись, залез под одеяло. Он прекрасно знал, что к утру сюда набьется еще куча людей, поэтому не испытывал угрызений совести, оттого что одетым забрался на чужое постельное белье. Пьяный, уставший и даже неплохо сегодня кончивший, Князь счастливо задремал. Через время он ощутил, как прогнулся диван, как кто-то лег слева и справа. Андрей опять провалился в сон. Потом ему по-хозяйски просунули руки подмышки, Князь хотел отпихнуть наглого визитера, но вдруг безошибочно понял по прикосновениям, что это Миха – поэтому Князь позволил себе спать дальше. Пока в какой-то момент не почувствовал, как Михины руки нагло и настойчиво шарят по телу. Князь резко распахнул глаза, моментально врубаясь в действительность. Прямо напротив него, сантиметрах в двадцати, с правой стороны дивана спал Балу – великолепно, видимо, они решили застолбить сей предмет мебели всей группой. А в затылок Князю, прижимаясь со спины, дышал Горшок – это уж Князь понял и по прикосновениям, и по свистящему хмельному дыханию. Князь охуел и обомлел. Просто... Балу был рядом, хоть руку протяни, а хозяин квартиры все еще дрых в кресле, но Горшок, наплевав на это, беззастенчиво Князя лапал. Повезло еще, что Андрей завернулся в одеяло. На то, что он недавно улетел в умывальник, Горшок то ли наплевал, то ли забыл – Миха весьма настойчиво запускал руки Князю под футболку и под пояс джинсов, не боясь снова огрести. Вообще, Князь не сопротивлялся, потому что не осмеливался даже дышать, чтоб не разбудить Балу – стоит басисту открыть глаза, увидеть, что творится у него под носом – и жизни звезды панк-рока и в доску своего пацана Андрюхи придет конец. Горшок, наверное, за вечер нажрался еще больше, раз не осознавал опасности. Это Андрей ведь проветрился, стоя на балконе... От Михи убойно несло алкоголем. Князь зло подумал про себя: «Да что ж ты, блять, не отрубишься», и хотел двинуть Горшка локтем в живот – но, серьезно, а вдруг он шевельнется, потянет одеяло, продавит пружины дивана – а Балу распахнет глаза от скрипа, от шороха, и все увидит? Поэтому Князь лежал, и злился, и краснел, и начинал заводиться. Странно: от страха в животе скрутился тугой узел, но оттого, что он испуган, Андрей возбудился едва ли не сильней. Он впервые сталкивался с чем-то подобным – до этого считая, что люди, которых заводит страх, или боль, или унижение – просто больные. Ха-ха, до этого он такими же больными считал и тех, у кого встает на мужиков. Или просто его возбуждение было сильнее страха? Да что же творится в его башке, что творится с его телом? Горшок вдруг весьма недвусмысленно вжался своим стояком в его ягодицы и принялся потираться. Князя захлестнула волна паники и возмущения другого рода: «Не хочу, чтоб меня поимели», хотя, ясное дело, терся Горшок сквозь одежду, и ничего Князевой заднице непосредственно сейчас не угрожало. Ирреальность происходящего зашкаливала. Пьяный, явно плохо себя контролирующий и попутавший все берега Горшок дрочил Князю под одеялом, запустив руку ему под ремень джинсов, сам потирался сзади, и Князь, пусть даже сквозь джинсы, чувствовал эти потирания, и при этом Князь лежал на боку, широко распахнув глаза, и тупо пялился в лицо спящего на расстоянии вытянутой руки Балу. Он представлял, что в тишине комнаты наверняка слышны эти характерные хлюпающие звуки, и если кто-то из парней проснется... впрочем, звуки должно было глушить одеяло. Но Горшок ерзал, от чего, как казалось Князю, сотрясается весь диван. – Ты не представляешь, – зашептал Горшок горячечно у него над ухом, – не представляешь, что я хочу с тобой сделать... – при этом толкаясь еще интенсивнее, в агрессивном ритме двигая кулаком Князю по члену. Андрей, и правда, не представлял. Вот, он аккуратно попытался подумать о чем-то подобном, куря на балконе, и только довел себя до смеха. Наверное, Горшок был то ли рисковее, то ли смелее, то ли безумнее – то ли все это вместе взятое – если без стыда и самокопания мог о чем-то подобном размышлять. Но от шепота Горшка, от признаний, что он о нем фантазировал, у Князя даже волосы на затылке встали дыбом и дрожь прошла по телу. Он не хотел, нет, совсем не хотел знать, что там Горшок мечтал с ним сделать – но возбуждение достигло запредельного уровня. Это было нестерпимо. Князь кусал губы, потому что... не мог он выносить ласки Горшка без стонов. Он сейчас точно начнет стонать. Больше невмоготу. И кто-нибудь обязательно услышит и все поймет. Кажется, он тихонько не то замычал, не то заскулил. И тут Горшок, у которого, оказывается, остатки здравого смысла не растерялись – просунул под шеей Андрея вторую руку и зажал ему широкой ладонью рот. Дышать стало как-то сразу нечем. Андрей ощущал губами шершавые мозолистые пальцы Михи. Горшок сжал руку сильнее, сминая его лицо, потянул на себя, вжимая затылком, и от этой грубости Андрей вдруг выгнулся и, сам от себя не ожидая, внезапно кончил с высоким вскриком, который не смогла задушить даже Михина ладонь. От оргазма потемнело в глазах, а едва Князь моргнул, фокусируя зрение – то увидел, что Балу напротив сонно и недоуменно пялится на них с Горшком – на то, как Горшок со спины зажимает Князю рот. – Вы че, пацаны? – спросил Балу тоном разбуженного посреди ночи, ничего не понимающего человека. – Андро на измену упал. Привиделось ему что-то. Держу, чтоб не шумел, – на удивление вменяемо хохотнул Горшок, продолжая при этом, так и не кончив, вжиматься своим стояком Князю в задницу. – А, – сказал Балу, закрыл глаза и снова заснул. Князь выдохнул Горшку в ладонь. Его неслабо колотило. Даже не верилось, что пронесло, что Балу ничего не понял. Через минуту Горшок тихо-тихо и медленно, стараясь не издавать лишних звуков, продолжил тереться о Князя. Что-то было в этих движениях такое, от чего Князь даже через слои ткани их джинсов взбудоражено дрожал. Князь очень хотел в благодарность за веселую ночку как минимум съездить Михе в морду. Но почему-то... после этого случая они стали только чаще засыпать на одной кровати в позе «лодочка» на вписках и в отелях.