Невыговоренное

В следующей гостинице в туре Горшок уже просто заявил, что селится вместе с Князем. А на возмущения Фисы ответил: когда она датая, с ней спать невозможно. Анфиса несколько охренела, судя по искривившей лицо гримаске, которая вот-вот должна была перейти в хныканье и канючение. Об истинной причине поступка мужа девушка бы, конечно, не догадалась ни в жизни, но то, что Горшок, вечно упарывавшийся и бухавший вместе с ней, заявил, что не может переносить ее пьяной – стало для Анфисы неприятным ударом. – Миш, Миш, ну они же могут с тобой только выпить... А я... – она начинала бормотать что-то про «давай достанем» и «когда уже тур закончится», и то, что Горшок иногда все-таки был под кайфом, сомнений не вызывало – но он не пытался по привычке запереться с Анфисой и ловить трипы вместе с ней – по крайней мере после того, что недавно случилось, в не самую удачную для Анфисы ночь, когда она заблевала в номере кровать. В общем, Горшок заявил благоверной: «Я с Князем заселюсь. Не ной, будет у тебя целый номер, если опять поплохеет или начнешь икать на полночи». Князь, может, и посочувствовал бы обиженной моське Анфисы, если бы мозги его не разжижились от понимания – почему Горшок хочет ночевать с ним. В кончиках пальцев начинало зудеть от предвкушения, и горло пересыхало. Он всерьез не знал, как пережить этот день, как отыграть концерт – то есть, концерт он, наоборот, отыграл на подъеме, почему-то теперь их нахождение на сцене вместе с Горшком как будто приобрело новые оттенки. Как будто они стали более цельными. Как будто само действо орания песен перед толпой больше щекочет нервы – они привычно бродили или носились по сцене, сталкивались, обменивались взглядами – и в этих взглядах таилось невысказанное обещание. Хотя одновременно, пожалуй, было нереально тупо, что он не может посмотреть на друга, не начиная в ту же секунду вспоминать, что было между ними – и что еще может произойти. Со стороны, наверное, они выглядели как обычно. Ну, может, казались чуть более пьяными и чуть чаще наскакивали друг на друга. И, опять же, в том-то и дело: они всегда себя так вели. Нет ничего зазорного в том, чтоб хоть драться, хоть обниматься, хоть кататься по полу, сцепившись, во время концерта в панковском угаре. А теперь все стало по-другому, и едва ли вернет прошлые оттенки юной дурости и искренней дружбы. С концерта "Король и Шут" выползли взмыленные, взведенные и веселые. Удивительный факт: за вечер после концерта фронтменам в упор не удавалось нажраться. Хотя группу повезли в местный крутой бар, алкоголь лился рекой, Анфиса отчалила даже раньше, чем обычно – ей вызвали такси и увезли с кем-то из организаторов, которые очень удобно бегали под рукой, всегда готовые подсуетиться. Князю, что называется, кусок в горло не лез, то есть, говоря прямо, не лез алкоголь. Он опрокинул пару стопок водки, а потом весь вечер медленно цедил поллитра пива, чтоб создавать видимость, что что-то он все-таки пьет. Он очень хотел быть вменяем сегодня. Он очень боялся того, до чего способен дойти – с Горшком, в одном номере – если будет невменяем. Странно, Горшок пил тоже не особо. По крайней мере, выглядел он трезвым и хмурым, и чем дальше, тем больше хмурнел. Че, неужели очухался впервые за тур и сообразил, что в их жизни происходит что-то не то? Князь сделал еще глоток пива, покатал хмельную жидкость на языке, размышляя. Может, зайдут они в общий номер, посмотрят по трезвяку друг на друга и скажут: «Да херня какая-то случилась, проехали». Андрей чуть не поперхнулся тем самым пивом, потому что не верил в эту самую версию ни на се-кундочку. Видел все по глазам Михи – на концерте, да и теперь. Непонятно только, что со всем этим делать – может, потому Миха и грузится. А вообще, Горшок был человеком со способностью пригрузиться с нихуя, накрутить себя и через полчаса углубленных размышлений заявить, что жизнь – бессмысленная тяжелая хрень, поэтому отследить скачки его настроения с точки зрения логики не представлялось возможным. К концу вечера пришлось-таки вынырнуть из мрачных дум и разыгрывать свое привычное веселое дружелюбие, подпитанное алкоголем, потому что ребята уже начали недоумевать, с чего оба фронтмена как на иголках. Но именно оттого, что веселились они вяло, вечером, наверное, от них все отъебались. По возвращении в гостиницу Горшок сказал: "Мы, ваще, спать", и, хоть Поручик хохотнул удивленно, типа: «Горшок, и не до конца пьянки, и не упарываться с Фисой?», но наткнулся на агрессивный взгляд Михи, пожал плечами и отправился дальше по коридору, гремя бутылками в пакете, в их с Балу номер, догуливать эту ночь. Князь нервно вздохнул и пару раз промазал ключами, пытаясь открыть номер. И Горшок даже не заржал на его неуклюжесть – стоял в коридоре, привалившись к стене, сверлил тяжелым взглядом. Андрей зашел, твердя мысленно: «Веди себя нормально, веди естественно, разуйся, сходи умойся, скажи, что заебался за вечер». Он же не мог сейчас, будучи в здравом уме, просто развернуться и поцеловать Горшка на пороге, едва он войдет следом – как будто они парочка в конфетно-букетном периоде, с трудом дотерпевшая дойти к одному из влюбленных домой. Князь резко вытряхнул ноги из тяжелых гадов, скинул косуху на тумбу под вешалкой, прошел в ванную, принялся умываться и мыть руки. В любом случае после концерта он уже нормально несколько раз умывался, отмывая грим и пот, поэтому сейчас был более-менее посвежевшим. Андрей чутко ловил копошение Михи в коридоре, отслеживая чисто на слух, куда Горшок передвигается. Андрей чувствовал себя... охотником? добычей? просто идиотом? Хотел сбежать, если Горшок приблизится? Он и сам не знал. Миха возник на пороге ванной, привалился плечом к косяку двери и уставился на отражение Князя в зеркале над умывальником. Князь нервно сглотнул, подняв голову к зеркалу и перехватив чужой взгляд. Вообще, взгляд Горшка отдавал мрачной решительностью с оттенком обреченности. То есть если Князь в данной ситуации чувствовал себя сродни испуганному животному, замершему перед опасностью в надежде, что пронесет, – Горшок выглядел человеком, решившим действовать, даже если ему пиздец не нравилась ситуация. Андрей открыл было рот, чтоб сказать, что им стоит все забыть, и нечего Михе стоять с таким недовольным и злым ебальником. Сказать он ничего не успел, потому что Горшок процедил, чуть ли не шипя: – Знаешь, что меня в тебе больше всего бесит? Твоя блядская осторожность. Ты всегда все, сука, стараешься держать под контролем. Стараешься остаться чистеньким. Тебя, Андро, так короебит и бесит, ну, все это, – Горшок сглотнул, и даже он при всей своей смелости не смог сформулировать прямо «наш секс», или «все это пидарство». – Че, сегодня мы недостаточно нажрались, чтоб ты позволил мне к себе подойти? – Да ты не... не то... не так понял... – несколько опешив, выдавил Андрей. Он ведь не бесился – ему становилось страшно. Но отчасти Горшок был прав: Андрей предпочитал контролировать какие-то глобальные процессы протекания своей жизни. А тут он полностью терял контроль. И это пугало, да, пугало. И банальная... похоть, или что это было? Оказалась сильнее всех его моральных установок. Горшок рванулся вперед, проигнорировав его жалкий лепет, схватил Андрея за отвороты кожаного жилета, выволок из ванной и потащил к кровати в номере. Кинув Андрея на кровать – как будто они затеяли драку – Миха принялся сдирать с него вещи, матерясь и рыча: «Ты, сука, ну, давай тогда повторим, или трезвым ссышь? Че, специально не пил ничего сегодня, чтоб меня отшить?» – Да Миха, бля! – крикнул Андрей, когда этот бешеный в порыве злости довольно болезненно заломил ему руку. Горшок приблизил к нему свои безумные темные глаза. У Андрея от этого взгляда волнами по телу расходилась сладкая дрожь. Горшок всегда умел изображать что-то такое... изломанно-пугающее, нечеловеческое. На сцене он сам становился тем колдуном из еще не написанной песни, заставляя зал марионеточно биться в экстазе по мановению руки. Андрей не мог вытворять на сцене подобного и тоже бывал очарован Горшком. Вот сейчас взгляд Михи стал таким же – как у поехавших персонажей их песен. Андрей жалко застонал, мигом превращаясь в податливую массу. Почему он стонал – Горшок ведь даже не касался его толком – просто повалил на кровать и сдернул верхнюю часть вещей. Однако стон Андрея подействовал катализатором – Миха буквально вгрызся в его губы, оседлал бедра, вжал в кровать и принялся целовать, болезненно зажав в кулаке волосы, так, что Князь не мог пошевелить головой. – Скажи... Скажи, сука, что тебе нравится, – прошептал Миха между поцелуями, хотя и так мог сполна, сидя сверху, ощущать, насколько Андрею нравится. – Да, – бессвязно ответил Князь, потянувшись навстречу, чтоб вернуть прикосновения чужих губ, – Да, да... – Скажи, что это у нас будет, – продолжал требовать Горшок, удерживая Князя уже не только за волосы, но и за запястье второй рукой. Потом Горшок чуть отодвинулся и продолжил более вменяемо: – У нас будет обычная жизнь, группа там, дружба, жены, я не знаю, дети... Но это тоже будет. По-другому нельзя, а без тебя, вот так, я не могу, понимаешь? Андрей понял, в принципе, что он имеет в виду. Ну действительно, не объявят же они, взявшись за руки, близким и всему миру, что трутся тут членами за закрытыми дверьми? И будет Анфиса, и будут еще какие-то женщины Князя, и будет попытка играть в нормальную жизнь, естественно. По крайней мере, мысль, что они никому никогда не расскажут об этом странном творящемся между ними пиздеце – утешала... – Да, Мих, да, – закивал Андрей, соглашаясь. – По-другому нельзя. Горшок наклонился и снова поцеловал его, потом скатился, сел на кровати и дернул на себя, видимо, вспомнив, что не раздел до конца. Князь тоже начал стягивать с Михи одежду в ответ, целуя, куда попадали губы. Да, в этот раз они были трезвыми, и даже, вроде как, поговорили – нет, несколько вымученных фраз нельзя было назвать разговором, но вырисовалась общая концепция «мы делаем то, что делаем, стараясь продолжать жить обычной жизнью при этом» – Князю такой формулировки было достаточно, а проговаривать все подробно и всерьез – он бы сквозь землю от стыда провалился. Когда они более-менее раздели друг друга, кувыркаясь по кровати, Князь вспомнил, что, ну... было в прошлый раз. Что Миха ему отсосал. Стоило набраться смелости и вернуть услугу, что ли – хотя это ведь не соревнование, не попытка подкормить дух соперничества между ними, это скорее... вопрос, захочется ли. Князь был твердо уверен, что в сексе не стоит делать то, что тебе не нравится, чтоб угодить партнеру. Потому что секс – он про удовольствие, и никогда не должен быть про насилие – пусть даже про насилие над самим собой. Впрочем, в случае с Горшком Андрей уже не знал, где начинается насилие и кончается удовольствие – они слишком часто вполне насильственно били друг другу морды, получая от этого неоспоримое удовольствие. Однако Андрей соскользнул с кровати, становясь на колени, потянул Миху за полуснятые, болтающиеся на бедрах джинсы к себе, заставляя подняться на ноги. В голове билась только мысль: «Блять, если не понравится, или не смогу – как выйти из ситуации, сохранив лицо?» Но едва Горшок сообразил, к чему ведет Андрей – то вернулся в состояние неконтролируемого безумия – Князь по взгляду понял, как у того в башке перещелкнуло. Горшок уставился на него сверху вниз невменяемо, положил руку на плечо, до боли вцепившись пальцами, стоял, пошатываясь, и шепнул – одними только губами, потому что, кажется, потерял голос: «Да... пожалуйста». Князя подбросило, как от электрического удара – потому что он вдруг понял, как сильно Миха этого хотел, и захотел это сделать, чтоб удовлетворить желание Михи. И если Горшок в прошлый раз прятал глаза, то Князь сейчас смотрел снизу вверх – ему хотелось увидеть Мишину реакцию. Он глубоко вдохнул и обхватил губами головку чужого стоящего члена. Он ожидал... неприятного вкуса в первую очередь? Но он ведь целовал своих девушек после минета – и ничего, пережил, хотя там речь скорее шла о собственном вкусе на их губах. Что ж, на языке стало солоно, но эта терпкая солоноватось оказалась даже приятна – к тому же, Миха пах тут, у лобковых волос, крепким мужским возбуждением, и это заводило. Определенно, Андрея вообще заводил запах тела Миши – вкус, как оказалось, тоже. Он вдруг подумал про эту всю тему: пидоры, не пидоры – что важен, кажется, не пол, а человек. Наверное, эта мысль его все-таки очень парила, раз он способен был думать ее с чужим членом во рту. Или Андрея удивило, что ему не было отвратительно. Он скользнул губами по стволу, пропуская член глубже, стараясь контролировать челюсть, чтоб не царапнуть зубами, вначале позволяя головке упереться в щеку, потом направляя прямо, до задней стенки горла, и думая, насколько глубоко удастся взять, потому что правило «засунь два пальца поглубже в рот, если хочешь сблевать», определенно, работало и с членами. Испытав невольное уважение к девушкам, которые умеют брать в горло, Андрей начал двигать головой, помогая себе языком. На лицо Горшка с такого ракурса смотреть было неудобно, Андрей скорее видел его пупок и идущую от паха дорожку волос, какое уж там заглянуть в глаза – именно поэтому момента, когда Горшка переклинило, он не уловил. Едва его член оказался у Андрея во рту – Миха замер, стиснув пальцы у Андрея на плече, и даже, пожалуй, он замер слишком неестественно, парализовано, Князь, может, и сказал бы ему «да расслабься», если б рот не был занят, а он сам не был так сосредоточен на постижении новой техники. В общем, Миха определенно очень сильно сдерживался, а Князь не замечал, пока Горшок не издал вдруг отчаянный стон, а в следующую секунду схватил Андрея за волосы цепко и больно и сорвался в голодное частое втрахивание, вбиваясь ему в рот. Испытав легкий шок, Андрей первое что смог сделать – открыть рот шире и начать дышать носом, чтоб не захлебнуться собственной слюной. Что, естественно, позволило Горшку трахать его рот еще интенсивнее. Получилось, Князь вроде как не сопротивлялся – потому что, по правде, испугался, что сейчас инстинктивно сожмет челюсть и укусит член этому долбоебу, а также испугался, что блеванет, если хоть как-то не выровняет дыхание, а часто толкающийся в горло чужой член нормальному дыханию не способствовал. Поэтому, да, Князь открыл рот шире – чтоб обеспечить себе доступ к кислороду. От долбежки ему в рот в уголках глаз выступили слезы, и нос тут же оказался забит соплями, а рот слюной – попробуй дыши нормально, не говоря уже о каких-то других действиях. Секунд тридцать Андрей едва ли понимал, что происходит, но потом справиться с дыханием ему все же удалось, и пришло самое время толкнуть Горшка посильнее, прерывая эту его грубую неконтролируемую еблю. И вот тут-то Андрея накрыло необъяснимым, тоже, если задуматься, в какой-то мере ненормальным возбуждением: у Горшка срывало крышу много от чего – от наркоты, от музыки, от Анфисы, и Князь знал, что в подобные моменты он неуправляем и невменяем. Тот факт, что в данный момент крышу Михе сорвало... от Андрея... именно этот факт заставил Князя возбудиться в ответ? Или что же? Чужой член, жестко таранящий горло? Запах возбуждения Горшка, который только усиливался, вкус предэякулянта, крепкая хватка кулака в волосах? Он, Андрей, что, не только пидор, но еще и мазохист? Он испытывал мучительное, дикое удовольствие от того, что Горшок вбивается ему в рот, позабыв обо всем на свете. Собственный член стоя, ныл от потирания о джинсы, и даже не слишком хотелось к себе прикоснуться – руками Андрей вцепился в бедра Горшка, не пытаясь его оттолкнуть или замедлить – просто сжимая пальцы парализовано. Когда Горшок содрогнулся, приближаясь к оргазму, и снова дико часто застонал – Андрея до сих пор удивляли стоны от него – Горшок крепко схватил его голову обеими руками, фиксируя, и единственное возмущение, на которое Андрей был способен – спутано подумать: «Если подавлюсь, я тебе, Миха, все-таки начищу рожу», – а потом в рот ему плеснула сперма, и Андрей проглотил скорее инстинктивно, и было совсем не мерзко – по крайне мере, инстинкт у него сработал на «глотать», а не «выплюнуть». Теплая вязкая соленая горьковатая жидкость. Андрей имел понятия, может, мозг определил это как «вкус Михи», но когда произошедшее Князь все-таки осознал – противно совсем не было. Касательно Михи ничего не бывало противным. И, определенно, Андрей только что кончил себе в штаны. Вот это становилось действительно стыдным – не пятнадцать же лет. И вообще... Кончить от того, что тебе в рот долбились – не просто пидарство, а пидарство в квадрате. Андрей ощутил только теперь, когда Горшок выскользнул из его рта – что начинает стремительно, душно, до жара в коже краснеть. Горшок наклонился, окинул его лицо все еще «взглядом невменоза» – зрачки у него были очень расширены, и Князь ничего не понял – Миха не был под кайфом, когда они входили в номер, совершенно точно. Горшок провел большим пальцем по его губам, вытирая саднящие уголки губ, и сказал хрипло: «Какой ты пиздец красивый, когда выебанный» – и голос у него был тоже, как будто Горшка неслабо вштырило. Князь вдруг с опозданием испугался, отшатнулся из-под ласкающей руки, упал на пол на локти и даже слегка отполз. Видящий его паническую реакцию Горшок стремительно пришел в себя: моргнул пару раз, с глаз его спала пьяная пелена. Взгляд сделался осознанным, Горшок еще раз осмотрел распластанного на полу Андрея и нервно зачастил: «Андрюх, я чет это... перегнул, кажется. Я... бля... чет вообще. Не понял, что делаю...» Андрей вскочил и кинулся в ванну, запираясь, прежде чем Горшок его догнал – тот врезался в уже захлопнувшуюся дверь и затарабанил по дереву кулаками. – Андрюх, открой! Андро! Я случайно! Я... блять! – Случайно?! – голос чуть не сорвался на визг, и Андрей уставился на себя в зеркало, пытаясь успокоиться. Да, видок у него был блядский. Выебанный. Чем дольше он на себя смотрел, тем стыднее становилось. Что там Миха сказал? Князь любит все контролировать? Как вам такая история: он Миху даже оттолкнуть не смог, какой тут контроль! – Да отъебись, мне надо умыться! – крикнул Андрей, пялясь в свое отражение безумным взглядом. Горшок продолжал выносить дверь. – Зубы почищу, оставь меня блять, мне надо подумать! Хули ты ломишься, думаешь, я тут вены вскрывать собрался?! Слишком много для тебя чести! – Андрей орал, потому что хотел, чтоб Горшок перестал долбиться в дверь – голова начинала болеть от грохота тяжелых кулаков, да и вообще он сейчас нахрен весь этаж перебудит. – Прекрати, пацаны из соседнего номера припрутся! – рявкнул Андрей, и это, наконец, подействовало – Горшок за дверью присмирел. Князь долго плескался и умывался, действительно почистил зубы – не потому, что было так уж противно, а просто назло Михе. Потом полез в душ, чтоб смыть с себя улики своего «я кончил в штаны» – может, Миха даже ничего не заметил. Горшок продолжал нервно пыхтеть под дверью и, кажется, курить – Андрей слышал резкие вдохи затяжек. – Слушай, Мих, отвали, а? Не говори мне только ничего, ладно? – попросил он через дверь, когда вылез из душа, вытирая голову – сидеть запертым в ванной дольше казалось уже несколько нездоровым. – Да я не... ну... – снова начал косноязычно что-то формулировать Горшок, и тогда Андрей резко выкрутил замок и саданул его дверью по лбу. Миха заматерился, а Андрей испытал мстительное удовлетворение, когда прошел мимо на кровать, пока тот потирал ушибленный лоб. Князь выудил из сумки пижамные штаны, оделся и присел на край кровати, тупо пялясь в стенку – очень хотелось выгнать Горшка ночевать в его номер к Анфисе, чтоб не объясняться. Миха прошлепал босыми ногами, приблизился, смотрел несколько секунд на эту картину «Князь в прострации» взглядом побитой собаки, потом опустился на пол и положил голову Андрею на колени. – Андрюш... – начал растерянно и виновато. – С каких пор я тебе «Андрюш»?! – взвился Андрей. Горшок не называл его так ровным счетом никогда, разве что изредка в моменты душевных излияний по пьяни. Если Горшок ответит что-нибудь вроде: «С тех пор, как я выебал тебя в рот» – они точно подерутся. – Горш, блять, не делай так больше никогда, – сказал Андрей, несильно потянув Миху за волосы, стремясь вывести всю ситуацию в простое и понятное: «Проехали». – Это че-то как-то и правда уже слишком. А в голове у Князя звенело набатом: «Тебе же понравилось-понравилось-понравилось».