Невыговоренное

– Держите пиво, щеглы! Я уже отрубаюсь, – заплетающимся языком сообщил Балу, перекидывая двухлитрушку через сиденье чуть ли не Князю в голову. Пиво перехватил Горшок, тут же свинтил крышку и присосался к бутылке. Князь зевнул и принялся забиваться в угол между спинкой сидения гастрольного автобуса и окном – настроение у него было расчудесное, но выспаться все же стоило, что в автобусе бывало непросто: когда Андрей откидывался назад, начинала затекать шея, а, стоило опереться головой о стекло – начиналась размеренная долбежка в висок от движения автобуса. Андрей стянул с себя косуху, свернул и подсунул под щеку, стараясь создать между лицом и окном подобие подушки. Автобус мчал в ночи, свет тускло мигал в начале салона возле кабины водителя, вялые разговоры стихали – ребята, в дороге от нечего делать, естественно, бухавшие и трепавшиеся о высоком, потихоньку, в произвольном порядке позасыпали. Балу последним соизволил сообщить о своем намерении отключиться и передал фронтменам остатки початой бутылки пива. Настроение у Князя было хорошее – хоть он и не хотел себе в этом признаваться – главным образом потому, что с ними не поехала Анфиса. В последнее время родители девушки прилагали немалые усилия, чтоб развести их с Горшком, поэтому выезд группы на фестиваль использовали как предлог, чтоб Анфиса провела время с родными. Князь радовался, по большей части, что эти двое не смогут творить угашенный пиздец в квадрате. А так, что ему еще? Горшок четко обозначил свою позицию: бабы отдельно, они – отдельно. У Анфисы всяко больше на Миху прав, ей он принадлежит: кольцом на пальце, героином в венах. – Эй, Андро, ты чего, не спать! – лучащийся энергией Горшок пихнул Андрея острым локтем в бок. – А попиздеть до утра? – Блять, Мих, вот ты не хочешь перед выступлением выспаться? Ты ж все равно еще и завтра не заснешь всю ночь, будешь шататься пьяный по вип-палаткам и приседать на уши то Кинчеву, то Гребенщикову, то Чаче... – Князь отмахивался и попытался прикрыть уши краем косухи. Лично он действительно хотел поспать, быть наутро бодрым и вменяемым – как раз для того, чтоб нормально общаться на Нашествии с коллегами по цеху. Ну не панк он, не панк – ему важно не упасть в грязь лицом перед талантливыми людьми современности. – Та ну че ты, ну мне не хочется спать... – Горшок продолжал пихаться и ерзать в своем кресле. – «Горшку не хочется спать, всем подъем!» – Князь сказал бы это глумливо и громогласно, но было впадлу, а ребята действительно спали, поэтому Андрей просто недовольно бубнил себе под нос. Миха привалился вдруг к его плечу, умащивая голову в выемку шеи, и Князь, хоть и раздраженный (теперь его подобная близость Миши начинала волновать; ах, как легко и просто все было раньше) – Князь понадеялся, что Горшок задремлет и уймется наконец. Горшок поворочался, наклонился, потянулся, закидывая пиво под сиденье, боднулся головой, а потом, опять устроившись на плече, уже почти затихнув, неожиданно поцеловал Андрея в шею влажным коротким поцелуем и положил руку ему на колено, тут же скользнув ладонью с колена по гладкой коже штанов к внутренней стороне бедра. Андрей подскочил, как ужаленный, стукнувшись виском в стекло. Он панически перехватил Горшка за запястье и зашипел: – Сдурел! Автобус, пацаны! Ты че?! Справедливости ради стоило отметить, что их в салоне находилось восемь человек, с Гордеем и Машкой, не считая водителя, все давно спали, Балу отъехал последним, о чем им и сообщил, салон тускло освещала единственная лампа над кабиной водителя, а оба фронтмена оказались в хвосте автобуса – они обычно ехали спереди, и непонятно было, чего Горшок во время выбора мест потащился сюда. Но Князь все равно, конечно же, конкретно загнался. – Водитель! Зеркало заднего вида! – продолжал психовать он, а Горшок и не думал отодвинуться или убрать руку, наваливаясь всем телом. – Ну че ты? – Горшок прикусил кожу у Андрея на шее. – Сидишь в углу за спинкой кресла в темноте, нихуя тебя не увидят... Князь понятия не имел, какой, на самом деле, в зеркале у водителя обзор, но все равно – ему было дико. Хотелось пройтись, убедиться, что ребята действительно спят, заглянуть, че там видно водителю – но тело его вдруг предало, и Андрей непроизвольно раздвинул ноги шире, вскинул бедра, позволяя руке Михи накрыть пах – и Князь едва удержался от стона. Он повернул голову, надеясь в полутьме посмотреть на Горшка здраво и укоризненно – потому что такое Михе раньше в голову не приходило – трогать его привселюдно... ну... не за закрытыми дверьми, то есть. И только Князь повернул голову, перехватил Мишкин взгляд – как через секунду они уже целовались, рваными короткими частыми поцелуями. Адреналин бил током по нервам – Андрей бесконечно вертел в голове допущение, что вот сейчас из-за спинки передних кресел выглянет Балу, но он просто так давно... Миха в последнее время чаще упарывался дома с Анфисой, чем зависал с ними вне репетиций и работы, и Князь просто... не мог теперь оторваться от него. Миха выкручивал тугую пуговицу на штанах, бормоча: «Ты че в них, бля, с мылом влазишь?», и Андрей в свою очередь тоже нащупал его ширинку, дергая молнию на джинсах. Путаясь и сталкиваясь руками, они залезли в штаны друг друга, и это было чертовски неудобно, Андрей наполовину высвободил из расстегнутой ширинки Михин член, и лизнул ладонь, и тут же снова взялся за него, задирая мешающуюся футболку с Мисфитс. Горшок вгрызался в его губы, врывался в рот языком, наваливался – и Андрей готов был проклясть тесный угол автобуса. Он принялся толкаться в руку Михи, вскидывая бедра, и от этих движений чуть было не начал опять биться о стекло головой. Мелькнула мысль, что они в дороге, завтра выступление, ни помыться, ни обтереться, и сейчас все точно будет грязно, возможно, они даже испачкают триждыблядские сиденья. Не пивом же потом все отмывать – хотя Горшок без колебаний окунул бы хуй в пиво, Князь не сомневался. Да, грязно, рискованно, спешно – но остановиться Андрей уже не мог. Он долбился Горшку в кулак, рвано работал своим кулаком, Горшок запустил ему язык глубоко в рот, и они сталкивались зубами, слишком плотно целуясь. Князь, надрачивая Горшку, терся кулаком о расстегнутую металлическую молнию на ширинке джинсов Михи и, кажется, раздер руку до крови, но он только хотел пролезть дальше ему в штаны, двигать рукой размашистее. Миха наваливался на него, автобус мерно трясся, оба издавали какие-то звуки друг другу в рот, позабыв об осторожности. И когда, после шквала поцелуев, укусов, прикосновений и поступательных движений, после набитых шишек и неудобных поворотов в тесном пространстве Андрей кончил, идиотски счастливый – потому что они ехали угорать, веселиться, отрываться, жить – подальше от Анфисы, Питера, притонов, запертой двери Михиной квартиры – и Миха, естественно, кто бы сомневался, обкончал спинку вперединаходящегося сиденья, а у Андрея сперма разбрызгалась по кожаным штанам. Но сильнее даже, чем оргазм... Сильнее оргазма Андрея проняло, когда Миха, содрогаясь, пульсируя членом у Андрея в кулаке и кончая, обхватил ладонью его лицо, широко лизнул Князя от подбородка по щеке и пьяно забормотал в ухо: – Я хотел бы... Хотел бы я залезть в твою голову... Хотел бы навсегда там остаться... Там, наверное... хорошо. Волшебно, в твоей голове. Там бы наверное, мне хотелось по-настоящему жить, а не хотелось бы все время сдохнуть... Горшок, конечно, нес угашенную чушь – он часто генерировал полнейший бред под кайфом или по пьяни. Но Князя проняло – опять до озноба, до мелкой дрожи – от этих слов, от того, как Миха дышит ему в ухо сорвано – потому что только что кончил, и поток слов он не фильтрует и не обдумывает, потому что только что кончил – и факт, что Михе хорошо, с ним, с Андреем хорошо – доставлял сильнее, по серьезке, взаправду сильнее, чем собственный оргазм. Андрей посмотрел Михе в глаза – и взгляд у того был совершенно осоловелый, затуманенный, но именно удовольствием затуманенный, удовлетворенным желанием, и Горшок начинал тупо лыбиться, и снова слюнявить Князю ухо, и бормотать совсем уже неразборчивое: «Мой ты, мой, ты же мой, да?» Андрей прикрыл глаза, наслаждаясь чужим влажным дыханием, признавая мысленно, что да, он-то – Горшка, а Горшок принадлежит Анфиске, Горшок принадлежит героину, и это все образует какую-то нихрена не веселую цепочку. Может быть, когда-нибудь Князь станет чьим-то взаимно, это круто же, наверное: любить человека, который любит тебя в ответ? Легче всего, пожалуй, просто полюбить того, кто тебя полюбит. Надо будет попробовать. Потому что любить того, кто просто так без спроса забрал сердце – это, выходит, какая-то совсем нездоровая бессмысленная болезненная хуйня. Когда-нибудь у Андрея появится любимая девушка – и тогда прекратятся вот эти вот... мутки на гастролях? А как по-другому назвать? Если в Питере Михе только и надо, что упороться с Анфисой – предел потребностей, высшее счастье, даже творчество не может его в последнее время увлечь. Чем дальше, тем надежнее Горшок отдаляется от группы в свой кумар. Между тем, отдышавшись, Миха опять устроил голову у Андрея на плече, обхватил его поперек груди, и вместо того, чтоб затихнуть, начал жадно водить руками: залез под футболку, огладил пресс, потянулся выше, потер загрубевшей подушечкой большого пальца сосок. Андрей напрягся и попытался вывернуться. Во-первых: он чуть заново не возбудился. И, во-вторых: никогда раньше они друг с другом не нежничали. Они и так творили достаточно сомнительную пидорскую херню, не хватало еще сопливых обжиманий. Горшок, конечно, был просто пьян – он часто по пьяни ко всем ласкался, не видел границ и берегов, мог повиснуть на шее у того же Гребенщикова, затирая что-то сверхважное, или лезть обниматься с незнакомыми людьми. Повышенная тактильность пьяного Михи – обычное дело. Автобус качнуло на ухабе, и Князь окончательно пришел в себя, принимаясь выворачиваться из настырных Михиных объятий. Не хватало им еще заснуть сейчас, чтоб наутро коллектив застал их в неподобающем виде. – Слышь, хоть хуй в штаны заправь, – шикнул Князь, беззлобно, но категорично отпихивая Миху от себя. Поправив одежду, Андрей полез под сиденье, порылся в пакете с перекусом, нашел там салфетки, принялся оттираться. Вода в бутылке закончилась, осталось только пиво – и Андрею, теперь уж без шуток, пришлось намочить салфетки пивом и оттирать сперму с сиденья и с собственных штанов. – Вот это панк-рок, е-мое! – пьяно заржал Миха, глядя на недовольно сопящего Князя. Свои джинсы кое-как, неудобно вскинув бедра, Горшок натянул на полагающееся место, и теперь растекся по сиденью, явно намереваясь, наконец, спать. Князь мысленно крыл его в хвост и гриву. Допустим, в зоне вип-палаток на Нашествии находились душевые кабинки рядом с туалетами, но вот штаны Князя выглядели изгвазданными, в пивных липких потеках. Кажется, с собой он захватил на смену белые джинсы. Шикарно: хедлайнер, фронтмен группы в белых штанишках. Будет раздавать рок, ага. Злясь и снова пытаясь обтереться, ощущая всю прелесть пребывания в обкончанном белье, Князь с трудом сдерживал саркастичную сентенцию: «Не готовы мы еще к панк-року». Хотя, казалось бы, какое отношение имеет панк-рок к тому, что они с Михой накинулись друг на друга в гастрольном автобусе, в одном салоне с остальными участниками группы, послав нахуй здравый смысл? Князь съехал по сиденью вниз, неудобно упираясь коленями в мокрую спинку, и попытался уснуть – им, действительно, завтра, ни много ни мало, надо отыграть так, чтоб выступление назвали легендарным. А это не в студии песни писать – только одна, ебать ее, попытка.