Невыговоренное

Время, проведенное Горшком в рехабе, прошло для Князя в каком-то вакууме: он жил, горел творчеством, записывал альбом, делал вид, что он бодр и весел, обычный привычный Андрюха, и вообще, хорошо ведь, что Горшка подлечат, да? Пизда. Андрею было очень, очень-очень-очень страшно. «Пролетая над гнездом кукушки», смотрели, знаем, все дела – Князь не то чтобы представлял, не рискнул бы даже предположить, чем является пребывание в психиатрической лечебнице на постсоветском пространстве. Интересно, что доломает Миху сильнее: героин или психиатричка? Между ними двоими Нашествие, кажется, было последним светлым эпизодом. А потом, когда автобус привез похмельных членов группы обратно в Питер – как отрубило. Анфиса, Анфиса, Фисонька, руки у обоих исколоты, мысли где-то не здесь, из Горшка стало тяжело выбить даже музыку, они с Михой перестали зажиматься тайно и спешно – потому что Горшок все время оказывался обдолбан, Андрея это бесило, а Михе было жить по кайфу и без сексуальной разрядки. Может, они и с Анфисой не трахались – просто лежали изломанными куклами на кровати, ловили приходы, чувствовали себя вне тела, повелителями пространства, ебанными демиургами – это вам не в тетрадке истории сочинять, это позабористей, более настоящее, чем реальные чувства и реальная жизнь – потому что людям, отчалившим в героиновый рай, ничего реальное становится не нужно. Под кайфом пизже. И что Андрей мог предложить равноценного? Свой мир, свои стихи, свою дурацкую любовь? Куда ему тягаться с героином? Андрей написал «Тяни!» и «Бедняжку», и все старательно делали вид, что это нихуя не завуалированный укоризненный дружеский подъеб. Зато Князю не пришлось больше волноваться, чтоб его не поимели – Горшку стало просто похуй. Вот и рассосалась эта странная интимная связь, Андрей ведь так и думал: пройдет, перерастут, затянет в нормальную жизнь, будут просто стараться не вспоминать об этом – ну, стыдный загон хмельной юности. Но лучше бы Князю пришлось десять раз отстаивать неприкосновенность своей задницы, чем пережить передозы и клинические смерти Горшка. Да, черт возьми, Андрей бы ему даже дал – всяко психическая травма у Князя была бы меньше, чем от знания, что лучшего друга и самого близкого человека едва откачали в скорой. Князь нервно посмеялся над этой мыслью: что, значит, дал бы все же? И смеяться было можно, хохотать до усрачки над ебучей иронией ситуации, потому что Миха больше ничего от него не хотел. Миха больше ничего не хотел, кроме героина. Так что, Андрей скучал по Мише смертельно, до воя, до глухой непроходимой тоски – и, честно говоря, половина текстов «Акустического» были об этом, полилась из него тоскливая лирика, которую Горшок потом невзлюбит и упорно будет величать «соплями Князя». А еще Андрей, уже выродив эти песни, заметил – подставь кругом женский род предметом своих страданий, и прокатит, все воспримут, как любовные стихи, где переживания, конечно, не автора, а лирического героя – бурные овации, прекрасное изображение печали трепетной души. И когда Миха вышел из психушки, несколько дней отлеживался у родителей, а потом явился на репточку – Андрей охуел. Потерял дар речи. Пропустил удар сердца. Перед ними стояла тень былого человека. Миха схуднул килограмм на десять. Его шатало на ветру, что называется – но даже не в том дело. Потухший тоскливый взгляд – вот что испугало Андрея. И Князь бы предположил, что это тоска по героину, Горшку без дозы жизнь не в радость и краски меркнут – но еще у него появилось чувство, что Миха пережил редкостное дерьмо. Когда Миху сдавали в наркологичку, Андрей в основном радовался – лечат же людей, и Горшка вылечат. А сейчас... сейчас ему стало страшно. Вдруг вот этот взгляд у Михи – навсегда? Андрей подошел к нему, они стояли друг напротив друга, и Горшок отводил взгляд – не виновато, а как-то типа: «ну хули смотришь? Знаю, что выгляжу, как кусок дерьма». А потом Андрей раскинул руки – и они обнялись, долго так, с похлопываниями по спине, а главное без каких-либо подтекстов – дружеское объятие. Князь и не думал в этот момент ни о чем, в нем горело простое человеческое желание помочь и поддержать. Пиздец, конечно – это был пиздец. Правда, Горшок с Анфисой окончательно подали на развод, девушка уехала из Питера, родители коршунами следили, чтоб она с бывшим мужем не пересекалась – но утешение было слабым. Радоваться, что Миха теперь не женат, на фоне всего произошедшего, у Князя не получалось. Андрей очень хотел... с Михой просто поговорить. Наедине. Лично. Ему казалось, он сдохнет, если не узнает, что творили с Горшком в рехабе. Или пойдет бить морды санитарам. Или... Нет, ему не стоило бы лезть Михе в душу, но... он должен был узнать, на что сам подписал Горшка, когда вызвонил Юрия Михайловича сразу после того, как они с ребятами вызвали скорую, – и сказал, что все, что это просто пиздец. Нет, естественно, Миху и без Андрея бы упекли, но он оказался среди неравнодушных, приложивших руку. В общем, после третьей репы, куда Горшок соизволил явиться чистым, но притихшим и поникшим, Андрей решительно позвал его к себе бухать. Именно бухич и подразумевая – Князю нужно было ужраться в сопли и поговорить с Горшком, Князь просто не мог его таким видеть и ловить ускользающее чувство, что в человеке что-то сломали. Горшок, ну естественно, не отказался. В каком бы унылом состоянии он ни был – Горшок и бухло не могли разминуться никогда. Князь взял пару бутылок водки – почему-то ничего более хитровыебанного не хотелось, хотя водка чистоганом у Андрея ассоциировалась именно с тем, когда запиваешь горе, «пьешь горькую». Они завалились на съемную квартиру Князя, Горшок прошаркал со звенящими в пакете бутылками на кухню, по-хозяйски нашарил в холодильнике какой-то колбасы, достал с верхней полки кухонного пенала стопки, и, на самом деле, не заинтересовавшись закусью, свинтил с водки крышку, присосался и сделал пять длинных глотков, а потом утерся рукой, переводя дыхание. Князю иронизировать над тем, что друг его не подождал и начал пить, не хотелось. Горшок смотрел в стену, а потом тяжело свалился на шатающийся табурет, не выпуская бутылку из рук. Сам Андрей забился на мягкое сиденье кухонного «уголка», чтоб оказаться напротив Михи, и открыл вторую бутылку – потому что, кажется, свой пузырь Горшок на стол возвращать не собирался. Они пили какое-то время молча, даже не пытаясь сделать вид, что собрались тут отметить «счастливое возвращение Горшка». – Мих... – наконец, выдавил из себя Андрей, боясь и спугнуть словами, и будучи не в состоянии прикусить язык: – Что... Что там было? Расскажешь? Горшок зыркнул на него коротко и болезненно, затряс головой, снова приложился к бутылке. Вообще, Миха не очень умел молчать о том, что пожирало его изнутри. Особенно будучи ужратым, или вмазанным, он мог затирать что угодно, не фильтруя: и то, что жизнь не имеет смысла, а если жить ее долго, то станешь, блять, обычным – станешь смирившимся, перегоревшим, продавшимся, взрослым станешь, скучным унылым говном; и то, что ему иногда больно жить со всеми этими «понимаешь, мыслями, которые вертятся в голове»; и то, что Анфиску, суку, он иногда хочет задушить – от любви задушить, наверное, ну и истеричка потому что ебанутая она. Короче, Горшок щедро вываливал свой внутренний мир на окружающих – на Князя так уж точно, не стесняясь. Но сейчас... Андрей вдруг испугался, что тот не расскажет ничего. И это было бы самым страшным: что такого могло произойти, чтоб Горшок не рассказал? Он даже самые криповые свои глюки на приходах описывал, или ситуации пробившие дно дна, когда проснулся на полу толчка в луже чьей-то мочи, и про шута, привидевшегося на крыше Юбика – сказал тоже. Горшок, оторвав бутылку от губ, тупо смотрел на кухонные обои в цветочек поверх плеча Князя. Андрей испытывал желание, если не сможет заставить его рассказать, – обнять Миху, положить его голову себе на колени, гладить по волосам, приговаривая, что все уже хорошо, все прошло, все закончилось, что бы там ни было – это была совершенно дружеская мысль, он точно так же хотел бы поступить и раньше, до того, как дружба их улетела в ебеня каких-то более сложных отношений. – Мих, – жалобно, утешающе позвал Андрей. – Да ну ниче не было, знаешь, – быстро и небрежно проговорил Горшок. – Привязали на неделю к кровати. Захуярили в член катетер, чтоб утки тебе не таскать. И лежишь так, пока не переломаешься. Хорошо, что жрать не хочется. Но пить... сушит, Андрюх, страшно... И... темно в палате. Психи орут за стенами... Их бьют, они орут... И даже вопли их не перекрывают то, что творится у тебя в башке... Андрей гулко сглотнул ставшую комом в горле слюну. Хотелось то ли завыть, то ли зажать уши. Он знал, что Михе всегда тяжело находиться наедине с хаосом в собственной голове – поэтому тот и сбегает от реальности в их сказочный мир, в запои, в наркоту, в творчество, в видеоигры... Михе тяжко выносить самого себя временами. Что он должен был... прочувствовать и передумать, привязанный на неделю к кровати... на неделю к кровати, ебвашумать... Нет, Андрей не мог даже представить. Он начинал задыхаться, стоило ему только представить. Суки, суки, какие же суки! В голове мелькнуло смазанное выплывшее откуда-то определение «карательная медицина». Твари! Да как их только земля... Князь прикрыл рот ладонью, сдерживая слезливый скулеж. Если даже опустить экзистенциальный вопрос о пребывании с самим собой в пустоте, подумать просто с точки зрения физиологии: неделю пробыть привязанным к кровати в ломке. Пыточная камера, блять. – Миш, – сказал Андрей и шмыгнул носом. Нет, не надо. Только блять не это. Только не слезы. Он своими соплями легче Горшку не сделает. – Ми... Миш, иди сюда, пожалуйста, – Андрей похлопал по мягкой обивке кухонного уголка рядом с собой. Потому что если он сейчас попрется обнимать Горшка, сидящего на табуретке – табуретка их пьяных излияний не выдержит. Горшок зыркнул волком, еще раз отхлебнул из бутылки, но все-таки встал и подошел, шаркая неснятыми гадами по полу. Присел на свободное место рядом с Князем, пожал плечами. – Вот не надо, блять... – Горшок запнулся эмоционально, набирая воздуха в грудь, как всегда, когда мысли у него неслись вперед, и он начинал путаться в словах. – Не надо блять, тут, того... Жалеть меня не надо. Вот только жалость Андрея Князева мне на хуй не упала. Все... Нормально все! Выписали уже, да, видишь? Пережил. Там, это... Других еще посильнее пиздили, я легко отделался. – Горш, я тебя не жалею, – Андрей протянул руку и ласково потрепал Миху по волосам, а потом притянул к себе, заставляя примостить голову на плечо. – То есть... Я не думаю, что ты жалкий, или вызываешь жалость. Ситуация вызывает... сочувствие. В смысле... Мишка-Мишка, ну что ж ты так... – Князь баюкал Горшка на плече, ощущая себя как никогда мамкой – развел тут причитания. – Я даже не знаю, что сказать, Мих. Я не знаю, что в таких случаях говорят, – Андрей схватил Горшеневскую початую бутылку, которую тот не закрутил, и водка стыла – начал тоже пить из горла. Ну и гадость. Князь водку вот так, долго и не морщась, пить не умел. Отнял от губ бутылку глотков через пять, отхукиваясь. – Знаешь, – переведя дыхание, предложил Андрей, – говори лучше ты. Если хочешь. Про то, что ты в той палате думал. Про что хочешь. Или помолчи. Я просто... так хочу, чтоб ты оклемался, Мих. Вдруг я чем-нибудь помогу? Если хотя бы послушаю. Горшок повозился, засопел у Князя на плече недовольно, и Князь был уверен, что тот его сейчас пошлет, но Миха действительно заговорил. Обрывочно, сумбурно, про то, что именно в ломке, в моменты, когда можешь хоть что-нибудь думать в промежутках между пилящей до костей болью – начинаешь думать самое говно. Про никчемность свою, никчемность жизни, и что чем так жить – лучше, конечно же, сдохнуть, а сдохнуть страшно. И про Анфиску он думал, что она тоже конченый человек, а без него, глядишь, выкарабкается – всем без него, как ни посмотри, лучше. Андрей открыл было рот, чтоб на это возразить, но Миха перескочил тут же на другую мысль, боднул его головой, перекатился так, что оказался щекой у Князя на груди и заявил: – И о тебе тоже. О тебе тоже много думал, – и замолчал. – Я тоже о тебе думал, Мих, – машинально и правдиво отозвался Князь. – Очень переживал. Оно вроде... радоваться бы, что отдали на лечение, завяжешь, наконец – а прямо чувствовалось, что херня какая-то происходит, – и Андрей снова потрепал Мишу по волосам тепло и ободряюще. – Да нет, я не об этом, – прогундосил Горшок, утыкаясь носом ему в футболку. Андрей уже настолько вошел в тот момент в состояние «сопереживающий друг» – заставил себя войти – что не сразу понял, о чем Миха вообще. Тот протянул руку и провел большим пальцем по губе Князя, заглядывая снизу, с груди, ему в глаза. Князь глупо приоткрыл рот. Он почему-то считал, что с этим все. Покончено. У Михи же явно в последние месяцы перед больничкой «Андрей Князев» болталось где-то в конце списка приоритетов. Сердце забилось так быстро – моментально подскочило к горлу. Князь ведь просто... запретил себе даже думать, чтоб неповадно было. Горшок вернулся из ада, чудом живой, исхудавший, потухший – разумеется, его с чисто человеческой точки зрения нужно было поддержать, Князь втащил бы сам себе, если б позволил какие-то похотливые мыслишки в адрес возвращенного судьбой друга. Горшок вел пальцем ему по нижней губе и смотрел пристально из-под ресниц, и все выстроенные в голове моральные заслоны разлетались с грохотом и треском. А еще: Андрею ведь так хотелось только, чтоб Михе было хорошо. А Михе сейчас было плохо. Сознание услужливо подкинуло картинки лица Михи в моменты... когда тому бывало хорошо с Князем. Словно уловив растерянность Андрея, Миха доверительно пробубнил ему куда-то в ключицу: – Как вернулся, трахаться хочется пиздец. Трахаться или вмазаться. Отвлечься, короче. Что-нибудь посильнее хуйни, которая варится в голове. Князь заморгал. Это звучало, типа, как ультиматум? Трахаемся, или я вмажусь? Андрею иногда казалось, единственное, что Миха умеет во взаимоотношениях с людьми – прогибать их примитивными манипуляциями. Как будто Миха не предполагает, что можно разговаривать, или идти на уступки, или что кто-то готов сделать для тебя что-то хорошее просто так, а не потому, что ты его подавляешь. Ну, в глобальных аспектах взаимоотношений – так-то, в повседневности, Горшок умел быть обаятельным, в доску своим, открытым, как ребенок, харизматичным – не то чтоб ему каждую секунду необходимо было кого-то прогибать. Князь хотел бы, конечно, просто из принципа послать Горшка нахуй, пусть сам выгребает. Но, кажется, к этому умению он еще в своей жизни не пришел (пока). Терпелочка еще не сломалась. А потом Миха приподнялся с его груди, крепче обвил шею руками, поцеловал в подбородок, и Андрея накрыло сразу всем: физиологическим желанием, которое долго и упорно пытался забить поглубже, а еще вот этим трепетным, искренним желанием сделать Горшку хорошо, чтоб Миха никогда-никогда не страдал, чтоб хотя бы рядом с Андреем его ничто не мучало. Горшка после психушки Андрею хотелось обнять и спрятать от всего мира, делать ему хорошо, пока все кошмарные отзвуки последнего месяца не перекроет сила Князевой любви – как бы глупо и наивно это ни звучало. Он обхватил лицо Горшка руками, посмотрел: осунутость, синяки под глазами, больной взгляд – но это все равно был его Миха, как бы он ни выглядел. Князь принялся беспорядочно его целовать: щеки, лоб, нос, губы – куда попадал, но Горшок, явно желавший других поцелуев, обхватил лицо Андрея в ответ и жадно накинулся на него, целуя так, как будто хотел вырвать ему язык от их тесного сплетения. Князь сидел на диванчике кухонного уголка, Миха резко взгромоздился ему на колени, с грохотом отодвинув своим телом стол, оседлал бедра, содрал футболку Андрею через голову с остервенением и отбросил почему-то на кухонную плиту, как будто предмет одежды был его личным врагом. Да, определенно, как бы Горшок себя после психушки ни чувствовал – либидо вернулось к нему в полной мере. Князь не думал о Михе больше по простой причине «Михе этого не надо», но сейчас ему в живот упиралось явное свидетельство того, насколько Михе надо. Андрей слабовольно застонал Михе в губы, тут же откликаясь на каждое прикосновение. Это было избавлением, счастьем: прекратить забивать свои желания поглубже, отказывать себе даже в мыслях, чтоб, ну... не бегать за человеком, которому это на хуй не упало. А теперь он мог, мог, мог, мог позволить себе его целовать. Андрей вцепился в бедра ерзающего на нем Горшка, принялся рвать пуговицы джинсов, в то же время чуть не подвывая каждый раз, когда из-за их движений губы Горшка отрывались от его губ. – Как в себя пришел – только тебя, блять, и хотел, – бормотал ему Горшок, пока так же расстегивал джинсы Князя. – Наваждение, сука, какое-то. Магия, блять. Как будто ты меня заколдовал своими стихами, своими мирами, как будто мы повязаны... Андрей всегда списывал подобный сумбурный поток сознания на чрезмерную экспрессивность впечатлительного Горшка – тот наговорить много чего мог, но дела у него часто расходились со словами. Это же Горшок. Скажет, что ты ему нужен, а потом исчезнет на неделю в притонах. Никогда нельзя верить наркоманам. И Андрей не верил. Но слова эти так ласкали слух... Так подпитывали наивный огонек в груди... Андрея снова затопило этим дурацким желанием сделать Михе во что бы то ни стало хорошо, он спихнул Горшка со своих коленей в угол этого самого уголка, стащил с него штаны до бедер и, неловко наклоняясь между столом и сиденьем, обхватил член Михи губами. После того раза, когда Горшок без осознания и тормозов его выебал в рот, Андрей еще пару раз минет ему делал, но с категорическим предупреждением: «Миха, без хуйни» – и Миха, действительно, своего загона не повторял. Сейчас же Князю стало настолько похер – он ни о чем не предупредил, ничего не попросил – он хотел только, чтоб Миха стал счастлив, потому что счастливым его с момента выхода из рехаба не видел. Пока Андрей двигал головой вверх-вниз, скользя губами по члену, он отмечал краем глаза, как Миша до побеления костяшек вцепился пальцами в стол – явно прилагая все усилия, чтоб себя контролировать. Андрей возбудился так, что в глазах темнело, кровь стучала в ушах – и дело было не в том, что ему нравится сосать члены. Ему нравилось то, что он доводит Горшка до такого состояния. Что тот сидит, сжимая столешницу, чтоб не сорваться. Что их дружеская попойка закончилась вот этим вот – потому что Миха, когда его переломало, опять Андрея захотел. Да, Князь принял для себя, что ему не сравниться с героином, никакие его стихи, миры и фантазии не станут более ценными, чем ощущения, которые способен подарить растопленный в ложке порошок. Тут ему не победить, с этим ему не тягаться. Но сейчас... Андрей двигал, двигал и двигал головой, скользил по члену губами, щедро истекая слюной, обводил языком головку и рельеф выступающих вен... Пока Миха с каким-то диким стоном не схватил его за волосы – и Князь подумал было, что ситуация повторится, Горшок снова начнет долбить его в рот – но вместо этого Миха, наоборот, оттащил голову Князя, заставляя того выпустить член изо рта. От губ Князя протянулась длинная ниточка слюны, он растерянно вскинул взгляд, встречаясь с Горшком глазами... Миха смотрел на него дурным, пьяным, невменяемым взглядом. Дыхание хрипло вырывалось у него изо рта. Шумно сглотнув, потянув Князя за волосы еще сильнее, Миша просипел чужим, болезненным голосом: – Тебя хочу. Понимаешь? Тебя. Можно? И Андрей вместо какого-то возмущения, отрицания, сопротивления смог только вспомнить это «неделю привязанный к кровати», и насколько Михе, должно быть, было больно наедине со своими мыслями... – Да, Миш, – выдохнул Андрей, облизав губы, обрывая тягучую ниточку слюны. – Все, что захочешь.