Невыговоренное

Это звучало глупо, наивно и даже сентиментально, но, тем не менее, время после рехаба, тот период, когда Горшок был чист несколько месяцев – оказалось самым счастливым временем в жизни Андрея. Они оба оставались свободны, Анфиса испарилась благодаря стараниям родителей, Миха не порывался ее найти, никто из окружения старался лишний раз не упоминать бывшую жену Горшка. И в голове Михи, кажется, слишком свежо горели воспоминания о психушке – чтоб он кинулся торчать снова. Никому же не захочется пережить подобное во второй раз. Неделя привязанным к кровати в ломке хуже, чем любое ощущение кайфа, оно того не стоит – Андрей надеялся, что Миха это уразумел наконец-то. Ну и... Что уж там... Кажется, Андрей был просто тупо счастлив из-за того, что между ними происходило. Вначале его накрыло, конечно. Он долго курил на балконе и размышлял: ну все, пиздец, Андрей Сергеевич, от такого уже не отмоешься. Пидор, как пить дать, пидор. Самое смешное: носить розовые шмотки, манерничать и петь «Голубую луну» с мальчиками на подтанцовке его не тянуло. То есть, оказывается, пидоры могут быть обычными пацанами? Без вот этого желания изображать из себя бабу, красить губы и томно охать? По крайней мере, менее мужественно себя после произошедшего Андрей чувствовать не стал – он по-прежнему мог заломить любого в драке, любил бокс и ходить в качалку. И пялиться на красивых девчонок. Тьфу, короче... Ну, странно было бы, если б он вдруг стал другим человеком? Но из-за мерзкого словечка под кожей все равно гулял холодок, и Андрею хотелось выкатить Михе предъявы «Если кто-нибудь когда-нибудь узнает – я тебя убью», но это было, конечно же, максимально глупо – если бы кто-то узнал, Горшку настал бы такой же пиздец, как и Андрею. – Жалеешь? – спросил вдруг Миха, вываливаясь следом за ним на балкон с сигаретой. Посмотрел воровато, как будто не знал, с какой стороны теперь к Князю подступиться. Въебать бы ему, конечно, за такие вопросики. Молчал бы ты, Миха, и дальше. Андрей пожал плечами и покачал головой, но в глаза, однако, посмотреть не смог – так и гипнотизировал перила балкона с облупившейся порыжевшей краской. – Нет, я че хотел сказать, – Горшок стоял сбоку и все пытался заглянуть Князю в лицо. Ага, догнало, кажется, все-таки: вначале гнул в полупьяном угаре свое извечное «я хочу», а теперь, судя по встревоженному взгляду, переживает – как там Андрей. Спасибо, нахуй, главное вовремя. Проебы Михаила Горшенева – искренне, стабильно и не со зла. – Я, в общем, думаю, – Миха говорил тихо, все-таки балкон, почти улица. – Это как... Это нельзя объяснить и определить, потому что у других такого нет. Никто не поймет, что между нами, и это только наше, е-мое, дело. Дюш, ну я... Это ж было... что-то... невероятное... просто... – Да-да, Миха, это все очень просто, забей, – огрызнулся Андрей чуть грубее, чем собирался, толкнул Горшка плечом и ушел в квартиру. Со своими рефлексиями он как-нибудь сам разберется. Никто ничего никогда не узнает – вот главное. К попыткам поговорить они больше не возвращались, хотя Андрей пребывал в откровенном шоке. От того, что с ним творится. Не может же от простого секса так разъебывать человека. Ему хотелось петь, летать, таскать Миху за руку, достигать, творить, касаться, наполнить и Миху до краев своим счастьем... В Питере стояло теплое и на удивление сухое лето, они много зависали на репточке и давали несколько летних концертов, и Андрея штырило просто не по-детски. Они трахались, как сумасшедшие – на драйве, на искренности, на ощущении полноты жизни июньских ночей. Именно сейчас Андрею казалось, что они разделили на двоих совсем все, и ближе быть просто невозможно. Отжиг на концертах приобрел какую-то новую яркость и силу. Хотя, они ходили при этом настолько по краю... В гримерке, пока пацаны и Маша носились, проверяя аппаратуру, а Князь ставил Горшку ирокез, Миха вначале ухватил его за внутреннюю сторону бедра и подтянул к себе поближе, потом быстро развернулся и поцеловал в линию пресса – Князь, как всегда облаченный в любимую жилетку на голое тело, знатно охуел – однако ощущение было – огнем по телу, уже не возмущение, а дикий всплеск адреналина. Андрей завертел головой, чтоб убедиться, что никто их не видит – но ему не хотелось вызвериться на Миху, хотелось... поиграть. Он опустил руки с прически Горшка ему на плечи, ласково обхватил горло широкой ладонью, наклонился и прошептал на ухо, глядя в зеркало на отражение загримированного Михи: – Если ты у нас сегодня зомби... Чтоб сделать тебя зомби, кто-то вначале свернул тебе шею, м-м? Андрей сжимал пальцы, заставляя Горшка выше вскинуть подбородок – вообще, он просто хотел поцеловать его за ухом и на этом закончить шутку. Миха вдруг задушено просипел: – Давай сильнее – синяки на шее дополнят образ... Взгляд в зеркале у Горшка сделался поплывшим. Князь, однако, тут же разжал пальцы и чуть не отшарахнулся – в любом случае, никаких синяков на теле Михи он оставлять бы не хотел. Одно дело, когда они дрались, и совсем другое – вот это. В гримерку вернулись Балу и Маша, со смешками переговариваясь, Балу тащил пиво, помахал в воздухе бутылкой, спрашивая, кому налить – и Князь отошел от Горшка на приемлемое расстояние – такое, что ему было даже тяжело тянуться до хайра друга, – во избежание, чтоб Горшок не вздумал при ребятах распускать руки. А когда они выходили на сцену, преодолевали преграду тяжелого плотного занавеса, Горшок вдруг схватил его за подбородок и быстро поцеловал – что отдавало совсем уж пиздецом, потому что занавес тут же одернулся, они попали в свет софитов – их отделяла какая-то секунда и остатки здравого смысла от того, чтоб спалиться. Но Андрею было весело и хорошо. Он, кажется, никогда еще не испытывал такого подъема на концертах. Кхм, «подъема» во всех проявлениях, но да и хуй бы с ним, имеет право, может, его пение так заводит? Они орали, толпа орала, Горшок вошел в раж, корчил гримасы и исполнял безумные пляски, Андрей пялился на него и просто восхищался: вот же он, Миха, и не надо ему никакого героина – он и не под кайфом может отжигать, вдохновлять, гореть... Миха был невероятным. Миха был невероятным для Андрея всегда – задолго до того, как толпа вознесла его на пьедестал, задолго до того, как Горшок начал впервые отмачивать на сцене свои перформансы. Андрей писал песни с мыслями: «А как Миха вот это исполнит? Будет круто». Самое время для дурацких шуточек про музу. Горшок почти весь концерт не сводил с него взгляда, и Андрею казалось, что в этот раз Миха старается не для фанатов – его, Андрея, хочет раззадорить и довести. Они пихались, дрались, орали слова песен в лицо друг другу, и как-то даже забывали в какие-то моменты, что на них смотрит многотысячная толпа. Андрей еще поймал удивление на лице Балу и вздернутую в немом вопросе бровь – и не надо тут, вздергивать бровь, вообще-то – его фишка. Горшок пел какой-то куплет, буквально повиснув на Андрее, закинув ему руку на шею, и от него полыхало жаром, нервной энергией. Миха, как всегда, облился пивом и пренебрег верхней частью гардероба, поэтому то, что он, мокрый и вспотевший, висит на Князе – выдержки Князю не прибавляло. Пиздец. Как только этот концерт закончится, он его... Андрей замотал головой, прогоняя наваждение. После концерта гримерка будет забита желающими их поздравить, фанаты станут караулить под выходом из ДК для автографов – нет-нет-нет, нужно собраться, заземлиться, прийти в себя. Он шутливо оттолкнул Миху, тот, естественно, споткнулся о свои же ноги и грохнулся на пол, Князь протянул руку, чтоб помочь еблану подняться, не прерывая песни – Миха дернул его на себя, Князь упал сверху, роняя микрофон – и они покатились по сцене. Смешным было то, что это типичная для их концертов ситуация. Не смешным – внезапно нарисовавшийся контекст. Князь оказался верхом на Горшке, чтоб хоть как-то встать – пришлось оседлать его бедра. Если он сейчас же, сейчас же не соскочит – то просто воспламенится. Музыка играла вхолостую, они пропустили половину припева, Балу что-то проорал в микрофон, как делал обычно, страхуя тупящего Горшка. Что ж, сейчас оба фронтмена затупили одновременно, чума на несчастную голову Шурки. Князь вскочил, наконец, с трудом сдерживая порыв пнуть Миху – тот смотрел так, будто на полный зал людей ему поебать, и почему, вообще, спрашивается, Князь прервал соприкосновение их тел? Они такими темпами спалятся – неизбежно и максимально позорно. У Князя, к счастью, все еще балом правил здравый смысл. Предать их отношения огласке было бы... страшнее чего-либо. Среди прочих не воплотившихся кошмаров Андрей почему-то четко видел лицо Юрия Михайловича, который придет его закопать. Эта фантазия мигом остудила эрекцию Андрея, тот отскочил в другую часть сцены и принялся горланить в микрофон, стараясь не коситься на Горшка. Как же его переебывало на концерте – потому что Миха. Потому что они всегда заряжались друг от друга. Просто раньше Андрею бы и в голову не пришло искать в этом сексуальный подтекст. Горшок опять подвалил к нему и закинул руку на шею. Поднес к губам микрофон, предлагая петь в один. А, Горшок был гораздо пьянее Князя – успел накидаться, да и сейчас время от времени прикладывался к бутылке пива на сцене. Хорошо быть Горшком – нонконформистом и долбоебом, живи и не парься. Ладно, это Князь иронизировал: на самом деле, Миха умудрялся париться и грузиться из-за одного только факта, что живет. Словом, концерт для Князя оказался одновременно наслаждением и пыткой: Миха беззастенчиво на нем вис, энергетика от Горшка ебашила бешеная, толпа заводилась, Андрей заводился, они с Мишей смотрели друг на друга так откровенно, что удивительно было, почему зрители не отводят в неловкости глаза. Андрею пришла в голову мысль: они, наверное, всегда друг на друга так смотрели. Просто не осознавали. А фанаты привыкли уже. Когда, наконец, чудом отыграв концерт и не испепелившись, Князь, взмокший и нервный, шел к гримерке следом за Пором, Горшок нагнал, опять повис на плече и жадно зашептал в ухо: «У тебя пол-концерта стоит, что ж ты за блядь в обтягивающих штанах. Так хотелось упасть прямо на сцене на колени и отсосать...» Князь почувствовал, как у него заполыхало лицо. Что за больные фантазии? Однако воображение услужливо подкинуло Горшка – мокрого, заведенного, с торчащими шипами прически, в концертном мандраже – перед ним на коленях. Пиздец. Что, при всех своих фанатах, коронующих его и возносящих в идолы, хотел упасть на колени перед Князем? А как же – Князь это номер два? А как же – «Король и Шут» это Горшок? Нет, Андрей, конечно же, не поверил – может, Миху и возбуждали определенные фантазии, но никогда бы он привселюдно перед Князем не склонился. Андрей чуть не отпихнул Горшка от себя локтем, уязвленный его ложью. А тот успел поцеловать Князя во взмокший висок, и тут их догнал Балу, а Горшок только плечами пожал: ну, чмокнул друга, ну и че такого? Балу покачал головой – он весь день смотрел на них как-то недоуменно. Они ввалились в гримерку, и тут начался привычный постконцертный кипиш: к ним ломились организаторы, фанаты, какие-то девки, предлагали ехать на афтепати, сообщали, что у входа тоже караулят поклонники, и надо бы пробиться к автобусу... Хаос длился минут сорок. Потом все, наконец, переоделись, умылись, ребята паковали инструменты, Князь цапнул бутылку с пивом, ходил и косился на Миху, а Миха на него – они, кажется, оба не могли успокоиться, их штырило после сцены, и Андрей проклинал всех левых личностей, да и своих ребят, которым почему-то приспичило здесь сейчас толкаться. Горшок, наверное, бесился не меньше, потому что рявкнул, когда все уже, выставив чехлы с гитарами вперед в оборонительном жесте, собирались преодолеть коридоры, вестибюли и пробиваться к автобусу – Горшок рявкнул: «Идите, мы догоним!» – Горш, ты че? Им же вас надо, не нас, – возмутился было Балу, которому не улыбалось столкнуться с разочарованием фанатов. – А нам надо обсудить кой-че! Пиздуйте! – отмахнулся Горшок и даже подошел, чтоб с чувством захлопнуть за Балу и Поручиком дверь. Прислушавшись к удаляющимся шагам музыкантов в коридоре, Горшок с интересом изучил ручку и закрыл хлипкий замок. – Мих, не тупи, сейчас сюда уборщицы придут убираться после концерта, – вздохнул Князь, потирая переносицу. Что бы там Горшок ни задумал – время он выбрал пиздецки неподходящее. Миха быстро пересек пространство гримерки, подхватил Князя под бедра и усадил его на туалетный столик. – Мих, бля, ну ты че, ну там фанаты возле автобуса, автографов ждут, и наши без нас не уедут, – занервничал Андрей, пытаясь поймать на привязь свой же собственный ускользающий здравый смысл. Не то чтобы он хотел меньше Горшка – но он был благоразумным, бла-го-ра-зум-ным! Хоть кто-то из них двоих должен был таковым оставаться, чтоб не случилось глобального пиздеца! (Их когда-нибудь застукают) – Мы быстро... Мы очень быстро... Мне пиздец надо... Ебаный концерт... Всю душу из меня вывернул, – бормотал Миша Князю в ухо, дергая ремень его кожаных штанов. Покой был Горшку неведом, поэтому он, хоть сам усадил Андрея на столик минуту назад, тут же стащил его обратно, сдернул брюки, рывком развернул Андрея и нагнул над туалетным столиком. Андрей вскинул голову – и вдруг встретился взглядом со своим отражением в зеркале и опешил. Миха склонялся сзади, целовал Андрея в шею и тоже отражался в зеркале. Смотреть на это... со стороны... оказалось... Андрей пялился на лицо Михи, уязвимое из-за отчетливо проступавшей в чертах страсти. Тот обнимал его, шарил руками под кожаной жилеткой, вцеплялся пальцами в бедра, пытаясь заставить прогнуться – и в какой-то мере это выглядело дико, потому что Андрей увидел со стороны их – двух обжимающихся мужиков, но в то же время... Миха... Андрея так возбуждало видеть, как жадно и голодно Миха склоняется над ним, касаясь губами шеи. Как у Михи все еще торчат волосы после концертного «ежа», какой он взмокший и жаждущий... Пиздец. Андрей смотрел в зеркало на то, как Миха собирается его ебать. В гримерке, в условиях, когда у группы минут через пятнадцать лопнет терпение, и кто-нибудь обязательно пойдет их поторапливать. Заводило это до умопомрачения. После концерта, на котором они и так достаточно завелись. Тумблеры в башке у Горшка все-таки сработали, и он зашептал Князю над ухом: «Просто сожми ноги» и, смочив свой член слюной, начал проезжаться им меж бедер Андрея, не пытаясь трахнуть его по-настоящему. При этом Горшок одной рукой перехватил Князя поперек груди, а другой крепко и уверенно начал ему дрочить. Картина в зеркале своей пошлости от этого не убавила. Заказывали гей-порно? Князь, широко распахнув глаза, смотрел на виднеющийся над туалетным столиком собственный стояк, как кулак Михи ходит вверх-вниз, захватывая головку, как Михин же член мелькает под его яйцами, когда Миха толкается сквозь стиснутые ноги Андрея. Пиздец. Когда Князь пытался отвести взгляд от их гениталий – можно ведь смотреть и не вниз – то он тут же натыкался на лицо Горшка в зеркале. Миха прижимался щекой к его щеке, или пытался прихватить мочку уха Андрея губами, или целовал его шею – и все это время выглядел жаждущим в пустыне, припавшим к живительному источнику. Если это и было гей-порно – было оно крайне одухотворенное. А потом Горшок и сам стал смотреть в зеркало – и их взгляды пересеклись в отражении. И Горшок, не спуская с его отражения взгляда, толкаясь меж ног Андрею, скользя кулаком по его члену, зашептал ему в ухо: "Какой же ты блять красивый... Смотри... Смотри какой... Блять... Я до всей этой херни даже, при первых встречах в шарашке, знаешь, думал «Пиздец у пацана красивые глаза. Такой цвет, ваще невозможный»..." Горшок толкался сзади, Андрей вцепился ладонями в край столика, изображение тряслось и смазывалось, от скольжения по члену было хорошо – и горячечный шепот Горшка казался ему нереальным, ну не могло же быть такого, чтоб Горшок испытывал к нему что-то сверх дружеского уже давно, да и... девчонки – они могут быть красивыми, а Князь – ну, просто Князь. – Ребят, какого хуя? Вы там опять чего-то не поделили? Нашли время сраться – сразу после концерта! – в запертую дверь затарабанил Балу. Князь и Горшок одновременно подавились воздухом. Казалось бы, от идиотизма ситуации у обоих должно было упасть все, что стояло. Однако Горшок зажал рот Князю – а тот с охуением отследил в зеркале, как чужая ладонь обхватывает его нижнюю часть лица, и насколько это... сексуально... – Давай... Быстро... еще пару минут... Можно морозиться... Кончи... со мной... – просипел Горшок тихо-тихо, и от этого требования Андрей содрогнулся и выплеснулся ему в ладонь и на глянцевую поверхность туалетного столика. Все действительно вышло очень быстро – впрочем, после такого длительного напряжения на концерте странно, что он не спустил сразу же. Горшок со свистом втягивал в себя воздух, пытаясь совладать с дыханием. – Ща идем, Шур! – крикнул он. – Да мы не сремся. Просто перетереть надо было, понимаешь, да? «Передернуть», – подумал Князь с истерическим смехом и, натягивая штаны, начал оглядываться в поисках салфеток или какой тряпки – потому что, определенно, оставить туалетный столик, заляпанный собственной спермой, совесть ему не позволяла.

***

А еще в тот волшебный период времени они часто зависали вдвоем на хате у Князя и писали музыку. Воспоминания об этих моментах остались какие-то ирреальные в своей идеальности. Горшок сидел на кровати с гитарой, терзая струны, Андрей валялся, положив голову ему на плечо, и шуршал тетрадками, читая стихи, на которые нужна была мелодия. Иногда Миха, откладывая гитару, перебирал ему волосы, а иногда тянулся – легко и естественно, потому что они были одни – тянулся рукой к члену Андрея, и начинал ласкать, и сразу припадал к губам Князя, придерживая за шею. Это казалось таким нормальным – естественное человеческое стремление, наверное: быть с тем, кого любишь, без оглядки назад или сомнений, находиться вместе, находить себе досуг, жить и действовать в унисон... – Мих, – шептал Андрей, а больше ничего не говорил, потому что слов не находилось. Вот бы, вот бы – так на всю жизнь – думалось ему. У Горшка руки дрожали, когда он гладил Андрея по лицу. У Андрея дрожало сердце. «Никто не поймет, что между нами», – сказал Горшок ему тогда на балконе. Андрею казалось – это нечто большее, чем жены, дети, семейные ценности... Какая-то квинтэссенция творчества, когда для того, чтоб сотворить идеальное – нужно раствориться друг в друге. Или он просто пытается найти возвышенное объяснение постыдному факту, что его ебет мужик, а ему это нравится. И загоняться бы Андрею только об этом – но Горшок, естественно, отмочил финт ушами, любимый свой номер «ни месяца без проеба» – Горшок исчез.

***

Вообще, Миха поехал к родителям и не вернулся. Ситуация идиотическая, в высшей степени странная. А у них концерты на носу, и когда Князь после десятка неотвеченных Горшку набрал Лехе, тот сказал – да, был дома, да, уехал. Кажется, кто-то ему позвонил, Миша спал с лица, собрался и свинтил на максимально возможной скорости. Дилеры ему, что ли, звонили? Прощай, трезвость Горшка, – в этом Андрей не сомневался. Если Миху нельзя найти сутками напролет – значит, Миха в притонах. Вот чего ему не хватало? Полетов во сне и наяву под героиновым приходом, очевидно, – которые ничем в жизни не заменить. И, неожиданно, после тридцати пропущенных вызовов (Князь ни секунды не сомневался, что Миха уже опять проебал телефон) Горшок снял трубку и пробормотал невнятное – совершенно угашенным голосом: «Зря я к тебе вообще прикоснулся. Я же уничтожаю все, к чему прикасаюсь, да? Что угодно, только не тебя. Да мне вообще за такое... Надо не то, что передознуться...» – Горшок, где ты, блять?! Миха, у нас концерт. Миха, только не исполняй, ну какого хуя снова?! – Князь орал с совершенно искренней яростью, а еблан тут же оборвал вызов. Андрей посмотрел на телефон – руки у него дрожали. Вот же сука! По голосу, Горшок был совершенно обдолбан, но, хотелось надеяться, не до передоза – передознуться сразу после рехаба было бы слишком даже для него. Андрей бессильно сжал переносицу. Че это щас было? Запоздалый траур по своей гетеросексуальности? «Зря я к тебе вообще прикоснулся?» Ну, понятно, вмазался, на измену, может, упал, все страхи наружу вылезли, приходы-то разные бывают. «Только найдись, долбоеб», – думал Андрей, и почему-то чувство, что этот период жизни, когда он был счастлив, потому что находился рядом с Михой и любил его – этот период жизни вот сейчас закончился, – Андрея не покидало.