Невыговоренное

И, в общем, в итоге Князь оказался один на сцене, с какой-то невнятной отмазой для фанатов, что Горшок заболел. И вот сейчас он спрашивал себя: ну что, этого ты хотел? Каково оно – петь одному? Херово и тревожно. Нет, ладно, тревожно ему было, конечно, из-за Горшка. Тот вроде бы где-то появлялся, зашел на репточку, столкнулся с Ренегатом, пробурчал нечто невразумительное, и вид при этом имел угашенный. Леонтьев ему сказал несколько раз – чтоб не вздумал проебать концерт, и где они остановятся. И Горшок опоздал на автобус, потом дозвонился все же – не Князю, а Балу, сказал что приедет, его подвезут, заселится в отель, будет на концерте – и на концерт, мать его, не явился! Андрей не видел Горшка уже ебанных две недели. Тот совершенно ювелирно умудрялся Князя избегать. Очевидными были два факта: Горшок опять торчит – это раз. И, в принципе, его исчезновение не катастрофа – Миха мог теряться неделями. Но не настолько же, чтоб проебывать концерты. Андрей прекрасно понимал, что его злит, хоть не хотел себе в этом признаваться. Андрей прекрасно понимал, почему ему так больно. Не столько то, что Горшок развязался: это было ожидаемо и неизбежно? Нет, возможно, у Князя и теплилась слабая надежда, что после экзекуции в психиатричке Миха бросит навсегда – но надежда эта была зыбкой, как волшебный невозможный мираж, отзвук мечты. А злился Андрей, потому что... как Миха мог просто съебать без объяснений, после всего, что между ними было? От собственных мыслей Князь настолько чувствовал себя страдающей барышней, что хотелось самому себе же втащить и вправить мозги. Нет, ладно, ладно, Андрей ведь не в том смысле, что корчит из себя брошенную девицу, Андрей в том смысле, что... ему было небезразлично. Почему Миха столкнулся с Ренеком, звонил Балу, но избегал его, Князя? Стыдился, что сорвался? Да хуй бы с ним! Ничего нового, плавали – знаем. Андрей давным-давно уже принял, что Михино «я завяжу» ничего не значит. Андрей тупо соскучился по Горшку за эти две недели. Пусть приходит – обдолбанный, угашенный, немытый, разочарованный, похмельный – пусть только вернется к нему. И сейчас Князь в один голос горланил свой любимый «Гимн шута» – и чувствовал горечь и пустоту. Нет, не хотел бы он петь сам, без бешеной энергетики Горшка на сцене, которая чувствуется даже затылком, которая заставляет волосы на руках вставать дыбом. Может, когда-нибудь потом захочет – но Князь не представлял, насколько Миха должен его доконать, чтоб он пожелал бы променять чувство окрыляющего единения на сцене на какие-то смехотворные самодостаточность и свободу. Они не были самодостаточными ведь, они были ебучими половинками единого целого. Правда, одну половинку стабильно несло без якоря и тормозов. Вот. Где. Его. Сейчас. Носит? Гордей выскочил из-за кулис, замахал руками, привлекая внимание Князя – и тот скорее по губам прочитал, что Гордей кричит: «Нашелся!» Князь прервал опостылевшее, вымученное выступление, не задумавшись ни на секунду. Узнав, что Горшок в гостинице – покоцался?! Чего?! – он ринулся со сцены так естественно, даже не оценив охуение на лице директора – что только на улице, садясь в такси, сообразил – глупость исполнил. А концерт? Вернут деньги? Ренек допоет? У группы оба солиста ебанулись и плюют на фанатов? Однако Горшок развлекался в гостинице тем, что резал себя – и все остальное, даже концерт, перестало иметь значение. Андрей назвал таксисту адрес, радуясь, что их поселили в центре города недалеко от ДК.

***

Перепуганная дамочка в бассейне смотрела на окровавленного Миху округлившимися глазами и мелко тряслась. Андрей попытался внушить себе: ничего страшного, бывало и хуже. Хотя крови Горшок размазал знатно... Ну вот и в чем смысл? Почувствовать, что он почти смог откинуться? Ладно, какое же счастье, что у Михи не хватало по-настоящему духу... Князь даже умудрился отмочить истерически-остроумную реплику взвинченной старушке: «Поплавайте пока в душе. Мы обойдемся диалогом...» Диалогом, ага. Горшку хотелось вмазать, от души. Сидел на бортике бассейна, водил по ладони острием «розочки». Хуево жить ему, значит? Неохота? И с Андреем неохота, с тем, что было у них в последний месяц? Думать об этом оказалось больно. – Миша, ну че опять за херня? – спросил Андрей, наклоняясь к Горшку и пытаясь сделать вид, что он просто подзаебался, а не... зол, обижен, ранен? Горшок поднял голову и посмотрел на Андрея как-то невменяемо. Кажется, если б он не сидел на бортике бассейна – шарахнулся бы. Он побледнел прямо на глазах, спал с лица – и Андрей подумал, что ему, наверное, именно сейчас аукнулась потеря крови. Миха сухо сглотнул и бросил Князю в лицо пустым голосом: – У меня СПИД, Андрюх. Такая вот херня. Андрей чуть не хихикнул. Скривился так насмешливо, головой покачал. Очередные безумные фантазии Горшка, помышляющего сдохнуть? – Анфиса звонила, сказала, – продолжил скрипеть чужим голосом Горшок. – А раз у нее, значит и у меня. Первой реакцией Андрея было искреннее, истинное неверие. Анфиса пиздит, что тут думать? Потом откатом пришел испуг – а вдруг? И Миха... Только не Миха... – Да гонит она, ты че, ее не знаешь? – фыркнул Андрей истерично, присаживаясь рядом на корточки – ноги что-то перестали держать. Горшок смотрел на него таким взглядом, как будто видел вместо Андрея страхоебище из их песен. Горшок смотрел на Андрея с каким-то животным, первобытным ужасом. – Я же убил тебя, – проговорил Горшок посиневшими губами, теряя голос. Андрей заморгал недоуменно, и только теперь у него в голове щелкнуло, и пазлы головоломки встали на место – в смысле, он понял, что бояться надо не только за Миху. – Да ну! – вместо здравого анализа ситуации он опять чуть не заржал. – Да не верю я этой дуре. И ты не веришь. Иначе че это за цирк, Мих, ты кровь пустил на весь общественный бассейн – ты б не исполнял такого, если б взаправду считал, что у тебя СПИД. Горшок недоуменно встряхнул головой, обвел бассейн пустым взглядом, и Андрей сообразил – еблан просто не подумал, как всегда. Надо было выводить Миху из этого штопора суицидальных настроений, а потом уже разбираться с ситуацией. Ну, анализы, наверное, сдать. Ему, Андрею. Горшок, если не идиот, уже должен был сдать – так что результат они узнают даже раньше положенного. Нет, Андрей банально и беспомощно не верил. Верил бы – не шатался бы тут небрежно среди луж крови, да и за себя испугался бы. Пока что он боялся только за Горшка – и не столько из-за СПИДа, сколько из-за розочки в его руке, стекающей по кафелю крови и этого странного безумия во взгляде. – А давай бокс? – он попытался растормошить Миху самым простым и примитивным образом, вскакивая на ноги и отвешивая ему подзатыльник. Сделать что-нибудь максимально глупое, чтоб отвлечь – с Горшком работает на ура. – Ты че? – Миха смотрел – и не переключался, не велся, а когда Андрей снова попытался шутливо пнуть друга – Миха вдруг выронил розочку бутылки в воду, вцепился в ворот его косухи мертвой хваткой и потянул на себя, захлебываясь словами Андрею в лицо: – Ты че, не понял? Вообще не понял?! Я тебя убил! Ты здесь, вот, живой, улыбаешься, как всегда, на меня злишься, и глаза твои голубющие – и тебя здесь все равно что нет! Ты покойник! Ничего этого не будет! Ни взгляда твоего, блять, ни улыбки! Я сам это уничтожил! Своими руками! Да пусть бы все что угодно... Пусть сдохну я! Пусть песни наши развеются по ветру, и никто их не вспомнит. Пусть меня закопают, как собаку, и думают, что хотят – и от СПИДа, и хуй бы с ним! Но не ты! Только не ты! Горшок при этом продолжал тянуть Андрея, стоящего у края бассейна, воротник больно впивался ему в шею, Андрей должен был вот-вот потерять равновесие и рухнуть в воду, увлекая за собой Горшка. – Да Миха, успокойся, ниче еще не ясно. Спасибо, хоть сказал – анализы теперь сдам, – Князь опасно балансировал на краю бассейна, пытаясь перехватить руки Михи, и все никак не мог переключиться в серьезный настрой – очень уж дикой была ситуация. Он никогда в жизни не видел Горшка настолько испуганным – хотя видел он Горшка по жизни всяким. И, естественно, он бы и не подумал, что Горшок испугается из-за него. Наверное, просто совокупность всех факторов: Анфиса, жизнь Горшка и он, Андрей, в придачу, лишним грузом на совесть. – Миха, блять, уймись! – Андрей попытался вывернуться, поскользнулся на плитке, Миха держал его воротник, как будто прирос – и они оба неудобно, боком рухнули в бассейн, расплескав цунами воды через бортик. Когда вынырнули, отфыркиваясь, на поверхность, и Андрей попытался поддерживать Миху – тот плавать умел, но потерял много крови, и мало ли... Андрей пытался подцепить его подмышку и держать над водой, пока они ошалело барахтались. Андрей доплыл до бортика, вцепился рукой в кафель – и тогда вдруг барахтающийся Миха повис на нем. – Только не ты, только не ты, понимаешь? – панически частил он. – Какого хрена это произошло, какого хрена это случилось, я точно не хочу... выносить это живым... Горшок цеплялся за него, как за спасительную соломинку, обвивал ногами, стискивал руки на спине судорожно – он вроде бы паниковал не из-за того, что тонул, а в целом как будто не верил, что Андрей все еще тут и реален. – Ну все, вылазь, еблан, – отфыркиваясь от воды, заявил Андрей. – Даже не знаю, как мы за этот бассейн оправдываться будем, особенно если ты спидозный... – Андрея тянуло на шуточки, и он все еще не мог всерьез осознать ту шокирующую информацию, которую Горшок вывалил на него.

***

А потом стало... потом стало реально тяжело. Андрей на свежую голову обдумал все и постановил, что... Анфиса вполне могла подхватить СПИД. СПИДом ведь, в основном, болели гомосеки и наркоманы – насколько об этом трубили из общедоступных источников. Мало ли в каких притонах и с кем Анфиса по вене гоняла... Андрей пошел и сдал кровь на анализ – это было унизительно, но быстро. Он не попал на инфернальную одноглазую медсестру с пиявкой, про которую рассказал Горшок – Андрей было даже решил, что эта медсестра Михе почудилась – слишком уж колоритный персонаж для серой реальности. У него кровь брала, как ни странно, молоденькая учтивая девочка, которая прощебетала приходить за результатом через три дня. Андрей удивился, почему тогда Горшок так долго пиздострадает – оказалось, при сомнениях в результате, нужно пересдать тест через две недели. Ладно, Андрей переживет три дня в подвешенном состоянии. И потом еще две недели. Нет, меньше – Горшок ведь раньше сдал повторный тест. Подвешенное состояние между жизнью и смертью, знанием и неведением – жутковато и смешно. Руки Горшка перебинтовали, проебанный концерт как-то замяли. И Князю казалось, в подобной ситуации – им бы поддержать друг друга, быть вместе против всего мира – но Горшок так, видимо, не считал. Он бегал от Князя, будто тот чумной (спидозный, хи-хи). Только, пока Андрей обрабатывал ему руки, так как медсестру из травмпункта в отеле они решили не звать в виду возможного диагноза Горшка – Горшок все это время смотрел на Андрея, посерев лицом, с суеверным ужасом. И сказал, чтоб тот позвонил ему, когда узнает результаты. Или он позвонит, узнав о своих. Никогда раньше Князь не видел у Михи такого выражения лица. Незамутненный ужас притаился в глубине глаз Горшка. Дни шли, а Горшок снова куда-то слился. Андрею очень, очень, очень под кожей зудело – найти его и помочь, потому что он же видел, что Михе плохо. Но если Горшок не хотел, чтоб его нашли – найти его было невозможно. А Андрей отметил странный факт: в эти муторные, вязкие, наполненные смутной тревогой дни он боялся не за себя – за Миху. Он думал: «Какой пиздец, как жить, что делать, если окажется, что у Горшка СПИД?» Он настолько мало парился за себя, что даже удивился, почему парился Горшок – тот ведь очень редко, на самом деле, переживал о последствиях своих поступков и о том, что треплет нервы и портит жизнь другим людям. В любом случае, обсудить эту тему им не довелось, потому что Горшок испарился. Андрей в глубине души, всем своим ноющим сердцем – хотел быть рядом и поддерживать, Миха же хотел, очевидно, быть подальше от него – и легко свое желание осуществил. Дома не появлялся, забил на репетиции, а на звонки отвечал коротким: «Ты результат узнал? Не?» – и бросал трубку. Первый тест у Андрея оказался отрицательным – но никогда, никогда он не забудет этой минуты: сидишь на стуле, как на иголках, а медсестра раздражающе долго роется в ворохе листов с анализами, ища твой. И ты понимаешь, что это последние секунды перед приговором. А она еще долго вщуривается и, будто специально, тупит, разбирая, что написано на листочке. Интересно, что случается с людьми, услышавшими положительный диагноз? Истерика прямо в кабинете? Поэтому все медсестры такие толстокожие? Андрей вышел из кабинета и облегченно закурил. Ему объяснили, что первый анализ может быть ложно отрицательным, поэтому он воспринял происходящее как... отсрочку окончательного приговора. Что-то все же с его психикой происходило – подсознание будто ставило блоки, не позволяя поверить. Наверное, часть людей со смертельными диагнозами реагируют так – не веря до конца? И, в любом случае, ничего ведь не доказано, не подтверждено – у них есть шанс выбраться из этого дерьма живыми. Вот Горшок будто бы поверил сразу и безоговорочно. Дуре своей пиздливой. На заре их знакомства с Анфисой у Андрея еще были проблески нормального к ней отношения – Анфиса тогда казалась скорее веселой, инфантильной и готовой вписаться в любой движ, восхищенная их творчеством. Но чем дальше, тем мощнее текла у нее крыша. Страх потерять Миху превращал девушку в фурию, насколько Князь знал, они пиздились чуть ли не до крови, когда Анфисе в очередной раз чудилось, что Горшок ее оставит. Ну вот и что мешало этой буйной выдумать очередную хуйню, чтоб Миха или вернулся, или страдал? Короче, Князь свалившуюся на него информацию переносил более легко, чем можно было ожидать: не верил, надеялся на лучшее (да уж, а в кабинете перед медсестрой, зачитывающей результат – мелко дрожал). И все равно под кожей непрерывно, навязчиво зудела тревога за Миху. Ну приди ты ко мне, дай тебя обнять, дай тебя успокоить. Давай переживем это вместе. Но Миха не приходил. Пока наконец – наконец! – неделю спустя всей этой мутотени у Князя не зазвонил телефон, и Горшок сообщил голосом, в котором смешивались счастье и облегчение, что второй его тест отрицательный. – Медсестра говорит, это, того, ну... Что наверное Анфиса специально напиздела, чтоб нервы мне помотать... отомстить там... «А типа я говорил не то же самое», – подумал Андрей, ощущая, как в мир возвращаются все краски, хочется дышать полной грудью, смеяться и танцевать. Хотя, конечно, что бы там Анфиса ни напиздела – проверять такую информацию надо, когда бывшая заряжает подобные подгоны, так что нервотрепки было не избежать. Андрей, и правда, легко и радостно рассмеялся в трубку. – Ладно, Миш, приходи на репу сегодня, лады? Можно даже отметить. Ну, там, набухаться без повода – повод мы явно оглашать не будем, – и Андрей рассмеялся снова. Горшок что-то цокнул в трубку, а потом невразумительно промычал: – Ты, Андрюха, прости. Оказывается, она напиздела. А тебе пришлось шататься по этим кабинетам, переживать вот это все... Да ну нахуй. Из-за дуры этой. Я-то ладно, но ты. Бля, Андрюх... В голосе Горшка было столько несвойственного ему раскаяния и переживания, что Андрей снова счастливо рассмеялся. – Приходи сегодня на репу, ладно? – каким-то дурацким умильным голосом повторил он.

***

А вот хуй вам, Андрей Сергеевич. В смысле хуй, а не Горшок, который, по любой логике, должен был также испытать счастье, облегчение, и прекратить загоняться. На репу-то Миха пришел. Выглядел как-то непонятно: и довольным, и мрачным. Андрей же, как идиот, таскался за ним хвостиком, шутил дурацкие шутки и пытался разговорить. Горшок на его откровенную радость только зыркал с неодобрением и все больше замыкался. Андрей предпочел этого не замечать – его несло от облегчения, ну, потому что у Михи не оказалось СПИДа. С трудом дождавшись, когда после репы ребята стали паковать инструменты, а Горшок один вышел в коридор покурить, Андрей догнал его, подошел со спины, положил подбородок на плечо и шепнул в ухо: «Погнали с ребятами в бар, посидим. А потом можно ко мне», – да, он вел себя как идиот влюбленный – но это все от того, что его отпустило – Андрей и сам не осознавал, в каком выматывающем напряжении находился последнюю неделю. Горшок вдруг от него шарахнулся, вырываясь из захвата рук, обернулся к Андрею лицом, посмотрел, бешено сверкая глазами, даже пальцы с зажатой в них сигаретой вперед выставил: – Никогда... Никогда бля больше! – процедил Горшок свистящим шепотом. – Че? – переспросил Андрей, совершенно, искренне не въезжая. – Ты... Ты хотя бы представляешь, что я, е-мое, пережил... не представляешь, да? – Миха вглядывался в его лицо, будто ища там что-то. – Я, блять, думал, что ты помрешь, Князь! Нахуй! Не будет больше такого... таких ситуаций! – Мих, Мих, Мих, че ты несешь?! – Андрей говорил тихо, потому что они торчали в коридоре репточки, а хотелось схватить Миху, потрясти сильнее, заорать. – У тебя нет СПИДа, – на этом слове пришлось сильней приглушить голос. – И не было никогда. Это все Анфискин пиздеж. Все нормально, никто не умирает, ну Мих, ну ты чего? – Но мог бы быть, – Горшок упрямо вскинул голову. – Я нарк, Князь, блять. Шатаюсь по всяким притонам. Торчу и буду торчать, – Миха отвернулся и пошел к выходу, затягиваясь сигаретой. – Я к тебе больше пальцем не прикоснусь, понял, да? – донеслось от его удаляющейся фигуры. Андрей, стискивая кулаки, кинулся следом. – Ну ты же не ширяешься со всеми одним шприцом, не такой ты дебил. И кроме Анфисы у тебя и не было никого... (был еще я) ...Миха, не неси пургу, не бросай меня из-за какого-то... недоразумения тупого, Мих... – Князь, чувствуя, насколько жалкий лепет он выдает, снова схватил Горшка за плечо. Тот рванулся агрессивно, скидывая руку Андрея. – Отвали, Андрюх, – Горшок снова повернулся и затянулся, глядя на Андрея. – Ты больше в такую ситуацию никогда не попадешь. Ты, конечно, ничего не говорил, но ты целую неделю сидел и думал, не помрешь ли ты? Даже, блин... не сбухался, на репы ходил – ты, вообще, Андрюх, такой иногда... сильный, – Горшок запнулся, и в голосе его прозвучало восхищение, но Миха тут же продолжил все тем же категоричным тоном: – Друзья и точка. Никакой больше хуйни. Мне нахер это не надо – еще за тебя переживать. Не хочу разрушать лучшее в своей жизни, все такое, короче проехали, – он махнул рукой и вышел наконец в дверь, захлопнув ее перед носом дернувшегося было следом Андрея.

***

Как же Андрей злился. Как же ему было обидно и больно. Горшку, значит, нахер не надо – еще за него переживать. К мнению Андрея прислушаться – не судьба. Ну, Миха ведь в целом никогда не слышит ничьих мнений, кроме собственного. Андрея ломало хуже, чем Миху от его героина. Нет, ладно, это он преувеличил: героиновые ломки – страшная вещь. Даже наблюдать их у другого человека жутко. Однако Андрея выворачивало внутренне и морально. Он... вдруг понял, что все – совсем все. Миха все время рядом – но больше не прикоснется, не поцелует, не будет вколачивать его в кровать в безумном ритме, не... Князь подумал о сексе с кем-нибудь другим – и, нет, с кем-нибудь другим был бы просто секс. А у них с Михой было... секс, после которого ничего другого уже не захочешь. Да, именно так описывают торчки постоянное желание кайфа: ощущения, лучше которых уже не будет, ничто другое в жизни это блаженство не заменит. На подсознании, постоянно, зудом хочется: еще, повторить. Вот так для Андрея ощущался секс с Горшком. Сам-то он, когда пробовал героин, запредельного кайфа не словил – у него случился не очень удачный первый приход, после которого Князю сильно поплохело – это его, пожалуй, и спасло. Андрей прекрасно знал, что приходы бывают разные. Да даже от такой смехотворной мелочи, как трава: то ржешь, то на измену падаешь, то сидишь погруженный в свои мысли в вязком ощущении замедлившегося времени. Но после героина его так хуевило, что продолжать эксперименты в поисках более удачных приходов не захотелось. Андрей не сомневался, что торчки испытывают что-то запредельное. Что ж, не по его это душу. И Андрей злился жутко – Горшку-то что, Горшок пойдет себе торчать дальше, ощущая облегчение, что ему не придется больше париться за Андрюху. Андрей, в общем, от злости и обиды начал Миху провоцировать. Не упускал возможности коснуться, потереться невзначай, прижаться. Жаль, у них череда концертов закончилась – а то Андрей вообще повиснул бы на Горшке во время выступления и не отлипал – не сбежит же тот со сцены. Миха на его прикосновения вздрагивал, шарахался, прятал глаза, пытался отодвинуться – вертелся ужом на сковородке. Князь закидывал руку ему на шею, что-то затирая ребятам – Горшок тут же терял нить разговора и деревенел. Князь прижимался к Михе бедром, пока болтал, по-дружески отираясь рядом – и однажды Миха даже, психанув, ощутимо его оттолкнул. Балу, стоявший сбоку, удивленно на них посмотрел и придержал за локоть пошатнувшегося Андрея. «Горш чет вообще не в себе», – примирительно буркнул Шурка Андрею на ухо. Андрею было зло и весело. Ну, толкнул, да и ладно. Хуже уже не будет. Хуже уже некуда. Однако именно на фоне этого «избегания» они так злостно поцапались за тексты. Случись конфликт во время их... связи – Андрей бы только пожал плечами. Высказал бы несогласие, но, наверное, даже не обиделся бы. Возможно, долго перетирал бы, уломал Горшка написать альбом пятьдесят на пятьдесят – тяжеляка и лирики. Или, даже, чем черт не шутит – махнул бы рукой и согласился бы, чтоб Миха впихнул свою музыку. Андрей настолько утопал в эйфории перед историей со СПИДом, что может быть и прогнулся бы – теперь уже не узнать. Но сейчас, когда Горшок, и так всецело его избегавший, предложил Андрею «расслабиться», отвалить и где-то в уголочке писать свои тексты – видимо, от Михи как можно дальше – Андрей психанул. Он воспринял это именно как «отойди и не отсвечивай», «не мозоль глаза», «мы тут сами сбацаем», «только близко не суйся». Ну, Андрей и отвалил от души, хлопнув дверью. Все, баста. Не будет он больше за Горшком бегать. Пошел на хуй, сука. Пусть сам пишет себе тексты, дрочит на свою охуенность, торчит, лабает тяжеляк – что хочет пусть делает. Если Горшок настолько мечтает от Андрея избавиться, что тащит их личное в группу и в творчество – пошел нахуйнахуйнахуйнахуй. Вообще, за видение альбома и дальнейшего развития группы они срались и раньше, но Андрей был слишком ослеплен обидой, чтоб включить критическое мышление. Он осознавал только, что Миха собирается его избегать – любыми возможными способами. Вот и все родство душ. Пошло, нахуй, трещинами. Разлетелось и расклеилось. Друзьями они будут, ага, как же. Друзья друзей не сливают, заставляя заткнуться и молчать в тряпочку. Князь заперся на своей хате и пару дней беспросветно бухал. Надо же, он не ушел в запой из-за СПИДа, но запил из-за того, что Миха его бортанул. Показательно. Впрочем, Андрей быстро оклемался, сказал себе: "Хватит, тряпка", на третий день сожрал пачку активированного угля и мрачно пил боржоми, решив заняться собственным материалом – всяко не лишнее, а от тоски его спасали только эскапизм или заныривание в творчество с головой. Еще можно было в игры порубиться – не зря же он крутой комп себе прикупил. Звонок в дверь поздним вечером этого самого третьего дня после ссоры несколько Князя удивил. Андрей пошел открывать, протирая глаза, расчесывая волосы пятерней – голова гудела нещадно, он все еще был не слишком в кондиции, чтоб принимать гостей. За дверью обнаружился Горшок. Одного взгляда на Миху, нервно пошатывающегося в своем плаще, было достаточно, чтоб понять – тот угашен, причем угашен не до апатично-амебного состояния, а весь штырится нервной энергией, как это бывало с ним на концертах, когда он вмазывался. Андрей неуверенно отошел, пропуская гостя в прихожую, настороженный и удивленный – очень высока была вероятность того, что у них сейчас случится мордобой. Когда он уходил с репточки, Горшок кричал вслед что-то злое: «Ты че, на понт что ли взял, Есенин?!» – вполне вероятно, что теперь Миха догнался и примчался решать конфликт кулаками. В любом случае, Князь впустил пошатывающегося Горшка и запер за ним дверь. Ну, попиздятся и попиздятся. Вышвырнуть Горшка из подъезда, коли уж тот приперся, Андрея даже мысль не посетила. Он запер дверь, повернулся, хотел начать диалог с чего-то едкого и злого, чтоб сразу Миху осадить – но тут же оказался сметен с ног и припечатан к стене. – Я, блять, не могу. Не могу больше, – просипел Миха, и зрачки у него были расширены, взгляд плавал, он держал Андрея за воротник футболки, а в следующую секунду больно укусил за нижнюю губу и накинулся с поцелуями, зажимая, парализуя своим телом в этом жестком тяжелом плаще. Мысли покинули голову Андрея молниеносно. Он не мог ни злиться, ни возражать, ни досадовать на обдолбанность Горшка – он ответил по полной, обхватывая Миху за плечи, раздвигая ноги, позволяя чужому колену прижаться к промежности. Миха бормотал обрывочное: «Хочу», «Не могу», «Мне тебя надо», они ввалились в спальню, даже не думая притормозить, Горшок, все еще в плаще и гадах, теснил Андрея к кровати, параллельно обтирая им все стены, прижимая, и целуя, и трогая. И уже возле стены в спальне Миха, так и не отпуская воротника Андреевой футболки, стремясь приникнуть губами плотнее к шее, перемещаясь поцелуями куда-то в район ключиц – ткань ему, видимо, мешала, Миха рванул футболку и разорвал ее с сухим треском. Андрей испытал легкий шок – он допускал, что можно рвать одежду на женщине в порыве страсти, да и то скорее в кино, где все гипертрофированно, в каких-нибудь эротических мелодрамах, – но не, кхм... Андрей в жизни бы не предположил, что кто-нибудь, не сдержавшись, станет рвать одежду на нем. Происходящее походило на безумие, но никто из них сопротивляться, определенно, не мог. Горшок больше, чем когда-либо раньше, кусался и оставлял засосы – скорее всего, потому, что был не в себе. А Андрей так истосковался по его прикосновениям, что и укусы были ему приятны. Они как-то разделись, как-то оказались в кровати: порванная футболка улетела у Андрея через голову, плащ тяжело рухнул на пол, гады бряцнули туда же, и Горшок чуть не оборвал шнурки, пока избавлялся от них. Вазелин, благо, лежал в прикроватной тумбочке с прошлых разов, Миха перевесился через Андрея, доставая тюбик, и при этом мазнул его губами по плечу, не прерывая соприкосновения их тел. Горшок умудрился как-то притормозить, пока входил в Андрея, помогая себе скользкими пальцами, туго проталкиваясь – Андрей цеплялся за его плечи, сам едва не насаживаясь навстречу, уже зная, что после нескольких растягивающих толчков придет удовольствие – они неловко ерзали, слишком нетерпеливые, слишком жаждущие – а потом, когда Горшок вбился в него полностью, он вдруг перехватил Андрея за щиколотки, закинул его ноги себе на плечи, практически складывая напополам, и принялся долбиться со звериным, первобытным, бесконтрольным напором. Это было, было... Андрею показалось, что у него звезды начнут от каждого толчка сыпаться из глаз. Это было что-то голое, предельное, совокупление без прикрас и прелюдий, секс в чистом его проявлении – грубый напор, когда нет сил на что-то кроме, поцелуи и ласковые касания – все мимо, хочется только подаваться навстречу друг другу, быстрее, чаще, глубже, плотнее, чтоб утолить голод, сжигающий изнутри. Андрей видел над собой Горшка, затопившие радужку зрачки, приоткрытые губы, с которых срывались рычащие стоны, пот капал с длинных растрепавшихся волос Михи Андрею на лицо, они сталкивались телами, Миха таранил Андрея собой, прижимался щекой к его голени, влажные шлепки плоти о плоть раздавались так часто, что сливались в один пошлый беспрерывный звук. В голове у Андрея шумело и действительно как будто взрывались звезды, но он сейчас понял, что говорил Миха раньше: «Хочу видеть твое лицо», потому что Михино лицо теперь тоже доводило Андрея до исступления: у Горшка в глазах, в том, как он взрыкивал, как кусал губы, проступала настолько незамутненная жажда – лицо Горшка сейчас являло собой воплощение хищного, голодного экстаза. Он был не в себе. В нем вообще осталось мало человеческого. Андрей его еще таким не видел – и знал, что не забудет это выражение лица никогда. Казалось невероятным, что ему самому от такой дикой долбежки не дискомфортно – что от каждого толчка внутри шибает удовольствием, и удовольствие становится непрерывным, накрывает, множится, – чем чаще и дольше вбивался в него Миха, тем выше взлетал куда-то Андрей на волнах предоргазменного нарастающего восторга. Кровать скрипела и ходила ходуном. Андрей переживал бы за ее сохранность – если бы был способен о чем-нибудь переживать. Он кончил – толчками, долго, вцепившись Горшку в плечо, выгнувшись, стиснув ногами уши и шею Михи – наверное, тому было больно, но Андрей себя контролировать не мог, его выломало, оргазм отдался во всем теле – Андрей действительно чувствовал, что у него онемело лицо, на щеках бегают мурашки, а перед глазами мелькают черные точки. Горшок, схватив его за щиколотки и разведя его ноги, потому что Андрей судорожно их сжимал – Горшок навалился сильней и догнал его в три длинных толчка. Лицо Михи исказила судорога, он издал глухой короткий крик – странно, никогда раньше Андрей не слышал, чтоб Горшок в постели кричал. Миха излился, обмяк, задохнулся, упал, мокрый и тяжелый, на Андрея, еще больше складывая его напополам. – Это... Это... Без этого невозможно. Как без тебя? Почему я не могу? – выдыхал Миха, ловя ртом воздух горячо где-то у Андрея в плече. Андрей опять смог подумать только: «Что это было?» Разве так бывает вообще? Не секс – какое-то концентрированное безумие на двоих. Слишком хорошо. Слишком остро. Слишком откровенно. – Миш, – прошептал Андрей, даже не пытаясь выпростаться из неудобной позы из-под Горшка, обнимая его за голову, куда смог просунуть руки, гладя по мокрым волосам. Это «Миш» было очень похоже на жалобный нуждающийся всхлип.

***

Первой мыслью Андрея наутро, когда Горшок, дремавший беспокойно у него на плече, распахнул глаза и вскинулся истерично – первой мыслью Андрея было, что тот ничего не помнит. Горшок дико озирался, как будто вообще не понимал, что делает у Андрея в квартире, у Андрея в кровати. – Ничего не помнишь? – прямо спросил Андрей, не зная, как к этому еще подступиться. – Помню, – хрипло огрызнулся Миха, рывком вскакивая, шатаясь, начав собирать по полу в спешке вещи. – Помню, только... Я это... Не должен был... Быть здесь, и вообще... Оно само... Ноги принесли... Это все наркота, в общем... Да что ж я за... Нихуя не могу завязать... Ни с героином, ни с этим. Что ж я не могу? Горшок частил, хватая свой плащ, штаны, поглядывая в коридор в сторону ванной – и не смотрел на растерянно замершего на постели, голого Андрея. Потом разогнулся, обернулся, посмотрел вроде прямо – но пялился все равно мимо Андрея, в стену над кроватью: – Мне не надо было к тебе приходить. Знаешь же – я в приходах вообще не я. Забудь, Андрюха, случайно вышло, – отрезал Горшок и стремительно, преодолев одним шагом коридор, скрылся в ванной напротив. – Ну и пошел на хуй! – заорал Андрей, перегнулся с кровати, схватил один потерянный на полу гад и со всей дури швырнул его вслед Горшку в закрывшуюся дверь ванной.