Невыговоренное

Разговор с группой дался сложнее, чем Князь ожидал. Ну да, Андрей не привык чувствовать себя мудаком. Но где он не прав, если, во-первых, лидеры группы и основные поставщики идей – они с Горшком, а, во-вторых – Андрей пытался сформулировать вот это чувство... кризиса среднего возраста, что ли: что они давно уже не друзья времен школы или шараги, а просто коллеги, которые зарабатывают деньги – так что музыканты вполне могли оставаться на зарплате и отказаться от участия в написании песен или разработки концепций альбомов. Они ведь всегда соглашаются с Горшком, потому что считают, что он значимее, да и спорить с ним – себе дороже. Короче, Князь чувствовал себя обиженным и правым. И не думал, что Балу так взъерепенится. Шурка стоял у истоков группы и столько сил вложил в КиШ... Князь его понимал, но почему-то считал, что Шура тоже вырос, и ему не так важны былые юношеские идеалы. Ну, играл бы, зарабатывал деньги – зачем становиться в позу? Балу, однако, знатно охуел от их политики. Он смотрел на Князя и Горшка совершенно потрясенным взглядом, словно не веря, что они в один голос выдвигают вот такой ультиматум. Наверное, Балу, как любой нормальный человек, как любой творческий человек, которого урезали в его творчестве – Балу вспылил. Если первоначальное «мам, пап?» басист сказал вполне себе шутливо, то сейчас, уходя, произнося «Спасибо, что отпускаете, бояре», Шурка вдруг остановился, обжег взглядом зло и выпалил – с издевкой, совершенно ему не свойственной: «Ебитесь как хотите, только херня, что все выливается на группу. Я не собираюсь больше участвовать в этих брачных играх. Мне остопиздело бултыхаться на волнах ваших идиотских отношений». Андрей почувствовал, что стремительно краснеет – жарко, до покалывания в щеках, а потом бледнеет. Грудь стиснуло стыдом, испугом и яростью. Дыхание перехватило. Балу смотрел прямо и осуждающе, стоя у выхода с репточки, и Князю хотелось провалиться сквозь землю под его взглядом. – Ты че блять сказал?! – Горшок, сидевший к Шурке спиной и делавший вид, что вообще ни при чем, тут же вскипел и завелся, оборачиваясь и приподнимаясь. – Вы слышали, – фыркнул Шура. – И прекрасно все поняли. Ну, я пошел, бывайте. Юрьев день настал! – он вскинул вверх сжатый кулак, салютуя, развернулся и ушел, прежде, чем Горшок успел ответить, учинить скандал или драку. – Миха, оставь, – процедил сквозь зубы Князь. Остальные члены группы недоуменно молчали, не выказывая, что они верно растолковали Шуркины слова – но Андрею и без их реакции было достаточно паршиво. Он, на самом деле, даже предположить не мог, что кто-то заметил или знал. Ну конечно, блять, было очень легко заметить! Князь прокручивал в голове их с Михой поведение и внутренне холодел от ужаса. Шокировал тот факт, что, неужели... Шурка знал, и ни разу не демонстрировал ни неприязни, ни отвращения. Как так вообще? Подобное возможно в их отвязной панковской тусовке? Андрей стоял, покрасневший и пристыженный – и, увы, он мучительно краснел совсем не оттого, что повел себя с коллегами как диктатор и мудак. Хорошо, что Балу ушел – Князь едва ли смог бы теперь смотреть ему в глаза. Хорошо, что Балу ничего не говорил раньше – Князь тогда бы... ушел из группы сам? Уехал бы жить на необитаемый остров? Он неиронично разрывался от желания не видеть Балунова больше никогда в жизни и догнать его и пытать паяльником, заставив дать клятву, что тот никогда никому ничего не расскажет. Горшок рядом взбешенно рыкнул, Андрей обернулся, оценил выражение лица Горшка – и понял, что Миха испытывает, пожалуй, так же, как и он, стыд и шок – только проявляет их по привычке более агрессивно. Не придумав, как на все это реагировать, Князь пожал плечами и, пряча взгляд, принялся настраивать инструменты.

***

А с Агатой сложилось все хорошо, просто замечательно. Андрей влюбился в нее стремительно, нырнул в их роман с головой – только вот «влюбился» и «давно болезненно чрезмерно любил» – две совершенно разные вещи. Агата оказалась упрямой, смелой, темпераментной, вспыльчивой и страстной. И красивой – юной и очень красивой. Казалось бы: и нахрена Андрею Горшок, потасканный жизнью, с постепенно все более портящимся характером и протекающими от наркоты и алкашки мозгами? Смешным оказалось также то, что Агатка отнеслась к их дружбе с Горшком... очень трепетно. Слушая рассказы Андрея о жизни, где все время фигурировал – Миха, Миха, и снова Миха – Агата пришла к выводу, что между ними существует редкая, уникальная духовная связь, братство, единство, она умилялась тому, что подобная связь вообще возможна – не в книжках, а в реальной весьма пресной на чудеса жизни. «Знала бы ты правду», – с горечью и иронией думал Андрей, наблюдая восторг жены. Но, в целом, эта позиция также иллюстрировала главное потрясающее качество Агаты: она во всем поддерживала мужа. Есть у него сердечный друг, с которым муж ближе всех на свете? Чудно, удивительно, замечательно! Конечно же, Миша потрясающий человек, хоть и ведет себя как козлина – Андрей бы так сильно не любил человека не потрясающего. Хочет Андрей выпустить сольник? Здорово, Андрей ведь такой талантливый, у него обязательно все получится! Агата бесконечно верила в талант Андрея и в его способность принимать правильные решения. Вернее, она считала, что Андрей может и должен принимать решения сам, пусть даже спотыкаясь о собственные ошибки – и идти вперед, ведь он сильный и просто восхитительный. Как ее можно было не любить? Андрей тоже женой искренне восхищался – ее чувством прекрасного, ее творческой жилкой, ее яркой душой. Лучше нее не было бы никого на свете – если бы на свете не было Горшка. Но это оказалось таким приятным – чувствовать, что с тобой соглашаются, тебя слушают и тебя любят. А Миха с каждым годом словно слышал Князя все меньше и меньше... Словно разучился думать с ним в унисон, делать то, что нравится им обоим (в музыке, разумеется, не в сексе), бесконечно споря и пытаясь продавить. Андрею было так хорошо с Агатой, и так тяжело с Михой. И все же он жаждал Горшка, был согласен на крохи его внимания. У Андрея даже представить не получалось, что Горшок мог бы относиться к нему так, как относится Агата – может быть, давным-давно, сразу после реставрационки – но то все уже травой поросло. Но, конечно, Андрей брал от жизни все сполна, и оказался очень счастлив в браке. Положение его в группе укрепилось, и жизнь даже... наладилась, что ли? Стала стабильно хорошей. Иногда Андрею казалось, что он легко променял бы эту стабильно хорошую жизнь на несколько дней голодного лихого счастья своей юности. Той, в которой они с Михой бежали белой ночью по Питерским дворам – и у Михи горели глаза.

***

Поглощенные семейной жизнью, они виделись с Горшком все реже, и, если задуматься, в основном на репетициях – по работе, а не по потребности по-дружески провести время вместе. Но это едва ли что-то меняло... между ними. Горшок на Агатку больше не вякал и, видимо, смирился – у него и вправду не было контраргументов по поводу наличия у Андрея жены. Андрей больше не порывался уходить из группы. В КиШе наступил худой мир, впрочем, трещащий по швам из-за постоянных творческих разногласий фронтменов. Как-то Князь с Горшком возвращались поздно с репетиции, не разошлись сразу по домам, настроение было хорошим, пошли вместе, о чем-то треплясь, сокращая дорогу через дворы. На Питер наползли бархатные мягкие сумерки, во дворах почти не горели фонари. Когда они заходили в арку, Миха вдруг толкнул Андрея к стене, вжал лопатками в холодный кирпич, навис, сверкая в темноте глазами, наклонился и поцеловал. Андрей с готовностью открыл губы ему навстречу, сцепляясь языками, чувствуя, как его потряхивает – от прикосновений, от тяжести навалившегося Михи, от такого даже незначительного контакта, как спешные поцелуи. Миха влажно коснулся языком уголка его губ, отстранился, придерживая пальцами за подбородок, посмотрел восхищенно и пьяно: – Столько лет прошло, а ты реагируешь все так же. Нихрена не меняется. Такой кайф, – и Горшок, повернув голову Андрея на бок, принялся зацеловывать его шею, а Андрей, глядя поверх плеча Михи на противоположную стену арки и пытаясь совладать с дрожью, подумал: действительно ведь. Сколько лет прошло – а он не остыл, ощущения не кажутся пресными и приевшимися, их физическая тяга друг к другу все так же полыхает пожаром. Обычно ведь: первые года три в парах трахаются регулярно и на всех поверхностях, а потом – только по выходным, если есть настроение. Может, ничего им не приелось, потому что они не жили никогда, как пара? Хотя, Андрею казалось, что его потребность в прикосновениях Миши не иссякнет никогда. Да и правило про секс только по выходным с Андреем никогда не работало – он не понимал, что за идиоты трахаются так редко? Энергии в Князе уж точно хватало и на секс, и на попрыгушки по сцене, и на затяжные вечеринки. В любом случае, Андрей отвечал на поцелуи, вцепившись в плечи Михи, трепеща всем телом – и они очень долго стояли в этой арке, просто целуясь в прохладе ночи, и это действо оказалось более проникновенным, чем даже их разнузданный секс. Никуда не девались их тяга, их голод, их желание слиться воедино – но тем хуже становилось Андрею от осознания, что это касается только физиологической стороны вопроса. Духовная гармония, ощущение, что их сознания переплетены, а в головах находятся миры друг друга – куда-то исчезло, разбилось вдребезги о повседневность. Они упорно друг друга не понимали, собачились, хотели разного, отчего вектор развития группы шатало, как корабль в шторм. У Горшка с годами, действительно, «портился характер» – по-другому не скажешь. Он стал еще более вспыльчивым и упрямым – хотя куда уж, кажется, сильней. Наверное, наркота и алкоголизм все же подточили его мозг – потому что иногда Миха выдавал умные и гениальные вещи, а иногда нес такую пургу – что Князь начал даже раздражаться на него, мог начать стебать на интервью – чего раньше за собой не замечал. Может быть, Андрей стал на Горшка огрызаться – потому что чувствовал надежный тыл, совершенно другое отношение от Агаты, полную поддержку, умение разговаривать о проблемах – они ведь с Агаткой, действительно, разговаривали. И, если ссорились, никогда не использовали тактику «я буду молчать, беситься, ни за что не подойду первым». Князь с Горшком таки сломались под напором «взрослости» и «обычности» – разъединились, и Андрей обнаружил, что вполне может обходиться без Михи – не созваниваться, не разговаривать, даже если между репетициями проходила неделя. Они уже давно не были пацанами из реставрационки, которые везде ходили вместе: на вписки, на репетиции, друг к другу домой, шататься по городу. Но вот стоило только Михе к нему прикоснуться – и Андрея вырубало, и весь его здравый смысл, выстроенные границы, умение быть самостоятельной личностью – летели в тартарары. Каким бы Горшок ни был: пьяным, раздражающим, не вяжущим двух слов, упорствующим в своих заблуждениях – Андрей сдавался при физическом контакте, потому что с этим удовольствием не могло поспорить ничто в жизни. Наркоман Князь, как есть наркоман: поэтому ведь торчки и мечтают всегда повторить. Потому что ничего более яркого и сильного в жизни найти не могут. Когда только родилась Алиска, и Князь безвылазно сидел дома, отменив все репетиции и творческие планы – в дверь им настойчиво затарабанили. Андрей пошел открывать и обнаружил на пороге Горшка – тот был явно бухой, и явно снова проебал где-то мобильник – почему бы иначе не позвонил? – Мих, я помню, что отменил репу, – устало начал Андрей. – Слушай, реально, не сейчас – альбом можно поставить на паузу, пару недель, можем себе это позволить... Горшок моргнул, шумно выдохнул, схватил Андрея за воротник его домашней футболки и вытащил в подъезд, захлопнув дверь Князевой квартиры. Тут же грохнул его спиной о стену рядом с дверью, приблизил свое лицо, выдохнул перегаром «Я пиздец соскучился» и поцеловал. И все. И Андрей, конечно же, ухнул в поцелуй, позабыв про все на свете, про усталость свою забыв даже, отвечая по полной. У них редко кто ходил по лестничной клетке, а у соседей не было манеры подглядывать в глазок, и все же Миха оттащил его по стене в глубь подъезда между квартирами, жадно шарил руками по телу, зацеловывал, оттягивал зубами нижнюю губу, скользил по линии подбородка языком, слюнявил за ухом – а Андрей и сам просунул ладони под плащ Горшка, зацепился пальцами за пояс – хотя совсем еще недавно за что-то на Миху раздражался из-за их очередных склок. – Миш, – начал было Андрей, когда Миха весьма недвусмысленно вжикнул молнией на его ширинке и запустил руку в штаны. Впрочем, протест Андрея тут же перешел в слабый стон, и он запрокинул голову, упираясь затылком в стену, созерцая грязный высокий потолок – он действительно очень устал, ноги в объятиях Горшка не держали, и было так приятно распластаться по стене, чувствуя прикосновения Михи – почему они всегда были, как огонь, как будто именно прикосновения кожи Горшка к его коже высекали между ними искру. Мозг отключился, и Андрей как будто наблюдал со стороны, как он расстегивает ремень джинсов Михи в ответ, как тоже запускает ему под белье руку. Какого хрена они делают? Если кто-то откроет дверь – если Агата откроет дверь в поисках запропастившегося мужа – они успеют отскочить друг от друга? Впрочем, Агатке сейчас явно не до этого. Андрей принялся быстро и скомкано толкаться в кулак Михе – на адреналине, в каком-то шоке от собственных действий, он сам так же спешно дрочил Горшку, кусая его губы – от злости и от болезненного острого удовольствия. Вывернувшись, Миха приблизил свою голову сбоку, они соприкасались висками – висок Михи был мокрым у волос. Миха задышал Андрею на ухо, часто, почти со всхлипами, и заговорил отчаянным речитативом: – Почему тебя никогда нет? Хер с ней, с репетицией... Тебя в моей жизни стало так мало, почти совсем не стало. Мне плохо так. Это неправильно, как будто... что-то вконец сломалось. Мне плохо, когда тебя так мало в моей жизни, понимаешь? Я пиздец как скучаю... по нам. «Я тоже пиздец как скучаю по нам», – подумал Андрей. «По тем нам, которыми мы были когда-то. По тому Михе, которым ты был». Наверное, тело оставалось все тем же, как бы Миха ни изменился по характеру, – и поэтому Андрею было так жарко, так сладко в его руках. Поэтому он выгнулся, больно ударившись затылком и вцепившись Горшку в плечо, кончая. Быстрая дрочка в подъезде – сумбурно, грязно, даже отвратительно – но Андрей действительно очень устал, ему многого не надо было. Горшок навалился сверху, тоже обмякая, всхлипнул, – то ли от оргазма, то ли потому что был пьян и, судя по голосу, действительно расстроен. Через несколько минут Андрей, окончательно осознав происходящее, вяло пнул его в плечо. – Миха, ну вот какого, как всегда, хуя? Какого хуя ты творишь? Иди домой, а? – попросил Андрей, понимая только, что заебался – просто заебался от этого всего. И что не умеет сопротивляться соблазну, соглашаясь на любую возможность перепихона с Михой. А ни на что другое он уже, конечно, давно не надеется. Привык, смирился, приспособился. Миха пьяно и болезненно посмотрел в ответ, брови у него заломились, Горшок открыл было рот, выдохнул колкое: «Че, гонишь? Как псину?» Но тут Андрей, и без того нервно прислушивавшийся, что творится в подъезде – услышал шаги изнутри квартиры, да и понял, что Алиска не плачет уже некоторое время. Матерясь, Андрей быстро застегнул штаны на себе, и чуть менее быстро – на не подружившемся с координацией Горшке. Впрочем, когда сонная лохматая Агата открыла дверь, щурясь в полутьму подъезда – Андрей как раз успел справиться с ширинками, ремнем – и отпихнуть Горшка подальше. – Миш, привет, – Агата зевнула и улыбнулась. – Вы чего в подъезде? Дураки. Миш, заходи. С готовкой у меня сейчас не очень, но найду какие-нибудь печеньки к чаю. – Миша уже уходит, – с нажимом зло сказал Андрей. – Он на минутку, по делам группы забежал. Горшок заморгал, попятился – кажется, и его настигла неловкость, замахал на Агату руками, приговаривая: «Не, не, Агатк, я правда тороплюсь, мы тут, не заходили, чтоб не потревожить», и скатился по лестнице, как будто за ним черти гнались. Агата захихикала, а потом строго посмотрела на Андрея: – Опять ссорились? Ты чего такой злой? – и улыбнулась совсем понимающе: – Куда он торопится – бухать дальше? Сходил бы с ним может, развеялся? - от Агаты, конечно, не ускользнуло, что Миха был далеко не трезв. Андрей только покачал головой и просочился в квартиру мимо жены, увернувшись от поцелуя в щеку – в любом случае, под кожей зудело желание отмыть руки – и в прямом, и в метафорическом смысле, прежде чем приближаться к Агате.

***

Так что все в их жизни было... ровно. Не хорошо, не плохо – как, наверное, и бывает в жизни взрослых остепенившихся людей. И Андрей, когда не находился в непосредственной близости от Горшка – даже мог без него обходиться. Поэтому, наверное, он позволил себе потешаться, когда Миха закодировался – и даже чуть-чуть выделывался и его дразнил. По крайней мере тот день, когда к Михе впервые пришли с предложением про Тодда – запомнился Андрею именно собственными насмешливыми попытками пить пиво у Горшка перед носом. Андрею тогда было даже весело. Он еще мог беспечно забавляться, не предчувствуя пиздеца.