Невыговоренное

Их гастроли в Новокузнецке запомнились Князю далеко не вываленным девушке на голову салатом. На сцене он, пожалуй, раз в кои-то веки испытал... не зависть – ощущение себя в тени. Толпа орала его собственную песню его исполнения, которую Горш терпеть не мог – и при этом приветствовала Горшка. Андрей себя почувствовал в этот момент одиноким, скорее, потому, что Горшка не было рядом – он стоял на краю сцены, впитывая обожание фанатов. Дело в том, – думал иногда Андрей, – что они любят и возводят в кумиры человека на сцене. Но знают ли они, какой это человек, когда он со сцены сходит? Смогли бы вынести его, понять? Готовы ли любить его дальше? Что Горшку от их любви? Чтобы любить... надо быть близкими людьми? Князь тогда подумал эту фразу – и не запомнил. Словом, ему взгрустнулось, посреди вертепа, посреди толпы – в общем-то странно, но Горшок подскочил к Андрею, повис у него на шее – и Князь тут же слабо влюбленно улыбнулся, готовый изображать радость для Михи. Он даже скорее просто раздражался от того, что все эти люди любили Мишу, но их любовь не приносила ему пользы: Горшок чувствовал себя кумиром, значимым, незаменимым, «Король и Шут – это я», и начинал все больше сучиться в повседневной жизни, трепля окружающим нервы. А потом они пошли в местный фешенебельный ресторан, где радостно бухали, и Андрей высыпал салат на голову девушке, на что поначалу не обратил внимания. Нет, ну как: она была красивой и дерзкой. Захотелось ее попустить, что Андрей и сделал. Еще, кажется, она была слишком юной, чтоб воспринимать ее нападки всерьез – но охуевший взгляд после оливье, сдерживаемую ярость и видимое спокойствие Князев отметил. Но все его мысли были о Михе: когда-нибудь же эта афтепати закончится, и они отправятся в отель. Они были в туре – их с Михой время. Ночью он сжимал кулаками простыни, подаваясь назад и выгибаясь в спине. Миха больше любил трахаться лицом к лицу, но сейчас он поставил Князя в коленно-локтевую позу и часто вбивался в него сзади. Андрею нравилось – в этой позе член входил под каким-то другим углом, отчего ощущения от толчков оказались пронзительней и глубже. Миха крепко держал его за поясницу, и хватка впивающихся в кожу пальцев, теплых фиксирующих рук только добавляла удовольствия для Андрея. Руки Михи на его теле – это всегда ощущалось так... правильно и нужно. Они и в далекой юности ходили, закинув руку друг другу на плечо или повиснув друг у друга на шее – хотя в этом не было особой необходимости, просто – так ближе, просто можно сразу орать все свои мысли собеседнику в ухо. Андрей видел перед собой спинку кровати, ходившую ходуном, кремовую стену отельного номера, картинка расплывалась в глазах, он комкал простынь, а потом скрестил руки и попытался упасть на них лбом, не выдерживая – он будто растекался от полноты ощущений. Но Горшок схватил его за волосы, заставляя податься к себе и выгнуться, его толчки стали агрессивнее, и он с какой-то злостью забормотал Андрею в ухо, стискивая его волосы в кулаке. – Как же я хочу, блять, тебя. Тебя именно. Почему все, чего я хочу – или неправильно, или разрушительно, или невозможно? Нахуй так жить? – на каждое слово Горшок толкался все более отчаянно, натягивая за волосы Андрея на себя. Был у него тон человека, доведенного до предела. Доведенного до предела тем, что они трахаются в данный момент, вероятно? Прекрасно, вот только во время секса еще ему Миха не затирал о своем нежелании жить. Андрей додумал бы эту мысль, но даже расстроиться не смог, потому что мысли в его черепушке болтались, кажется, в такт поступательным движениям Горшка. Андрей сейчас не способен был выполнять функцию «мышление». Миха притискивался грудью к его спине, Андрей чувствовал его мокрое разгоряченное тело, и даже то, что его грубо тянут за волосы, приносило удовольствие – сильнее, чаще, полнее ощущать Миху в себе. Сейчас, пока можно. Пока они не вернутся домой, и тогда все закончится. Колени Андрея больше не держали, и, когда Горшок выпустил его волосы – он упал щекой на кровать, все еще прогибаясь в спине, и Миха навалился сверху, продолжая двигаться, и Андрей совсем расплавился, ощущая на себе весь его вес. На финальных фрикциях, когда они уже почти, почти уже... И Андрей стонал, не сдерживаясь, неприлично громко – Горшок опять схватил его за волосы, и потянул, и потребовал на ухо: – Кричи. Я хочу, чтоб ты кричал. От меня... Андрей сдался и издал длинный, пошлый вскрик во время оргазма – он ведь не кричал только из потребности сдерживаться – в отелях тонкие стены, да и как-то это... стыдно. Но требование Михи, его глубокий жаждущий голос – сломали внутренний барьер. Потом, когда они кончили, и Андрей был весь размякший и выжатый, ему должно было бы хотеться скинуть Горшка с себя, но он так и лежал, наслаждаясь частым влажным дыханием себе в шею. Миха неосознанно потрепал ему волосы широкой ладонью, уронил руку рядом – и Андрей, вместо того, чтоб столкнуть – только перехватил его татуированное предплечье, притянул к губам и принялся целовать, сам с трудом соображая, что делает в посторгазменной неге. Они так позже и заснули, сплетясь в один клубок всеми конечностями.

***

Наутро Андрей проснулся от того, что Горшок шарил руками у него по животу и ниже и полубессознательно схватился за его привставший после сна член. Это было настолько естественным для пробуждения вдвоем – ну, когда просыпаются влюбленные, живущие вместе люди – что Андрей со щемящей грустью улыбнулся в подушку. Сам Миха прижимался к его заднице тоже вполне однозначным стояком, ерзал и потирался – все еще дремля. – Хочу тебя... Давай так, бочком... Андрюшенька... – пробормотал Горшок как-то совершенно для себя нехарактерно, сюсюкаясь. Наверное, еще не проснулся и мало что соображал, – рука Михи отпустила член Андрея, переместилась на бедро, придерживая, потом скользнула между ягодиц, и Горшок выдал следующую неконтролируемую фразу: – Ты еще растянутый после вчерашнего... Теперь уже Андрей покраснел до ушей – прозвучало слишком пошло. Он вжался щекой в подушку в детском порыве спрятать лицо – хотя, конечно, Горшок едва ли на него смотрел. Сам Андрей тоже не вполне проснулся, хотелось смежить веки и доспать, но больше всего его в этой ситуации прошибала ленивая естественность происходящего. Это ведь так нормально: заснуть вместе после бурного секса, проснуться вместе наутро, продолжить, если есть настроение – что-то из жизни счастливых благополучных пар. Потом Горшок медленно протолкнулся в него, Андрей задохнулся и покрепче вцепился в подушку. Миха уткнулся губами ему в шею, снова придержал за бедро, контролируя ритм, и это было так медленно, что Князь действительно позволил себе закрыть глаза, полупровалившись в сон. Темп фрикций, тягучий и размеренный, доставлял удовольствие нового рода – Андрей как будто ярче чувствовал трение внутри себя, и это действительно позволяло... трахаться в полусне, одновременно и кайфануть, и доспать. – Андрюша, – снова слишком ласково пробормотал Горшок, слюнявя ему шею. – Какой же ты... Лучше всех... Как будто для меня... И в голове твоей, и в тебе – идеально... Проснись он окончательно, Андрею бы точно стало неловко от этих откровенных формулировочек «в тебе – идеально», но Андрей плавал в полусне, его накрывало ощущениями, он начал так же медленно подаваться назад, стараясь не сбить томный утренний ритм их соития. Он не стал бы спорить с Михой, это было и-де-аль-но, но даже так, расслабившись, наслаждаясь, охуевая от пронзительно-медленных движений внутри, Андрей испытывал горечь: так не будет. Так нельзя. Не получится. Чтоб каждый день в одной кровати. Чтоб по утрам – когда захочется. Чтоб Миха обнимал со спины всю ночь. В какой-то момент Горшок, кажется, проснулся, начал двигаться чаще, навалившись и вжимая Андрея в подушку, и это было тоже идеально – более энергичный финал, заставивший Андрея распахнуть глаза, захлебнувшись частыми короткими стонами. Горшок одну руку опустил ему на член, а вторую просунул под шею, дотянулся до подбородка и принялся водить пальцами по губам. Андрей машинально поймал кончики пальцев и стал посасывать, чтоб заглушить собственные стоны. Миха наваливался, вжался Андрею в лопатки, вытащил пальцы, огладил его лицо, пачкая самого же Андрея слюной, уткнулся лицом ему в волосы и забормотал над ухом с непреклонной требовательностью: – Хорошо, да? Скажи, что тебе хорошо. Мне пиздец как надо, – он вдруг прикусил сережку Андрея, потянул, потом выпустил из губ и продолжил нести свой бессвязный бред: – Вроде просто трахаются, чтоб кайфануть, а мне пиздец надо видеть, как тебе хорошо. Ты такой тогда... Мне от этого тоже охуенно становится. Я, блять, даже песни некоторые еще в шараге писал, только чтоб тебе понравилось. Чтоб рожа твоя стала вдохновленной. Ну, от восторга... от меня. «Лучше б ты наркоту еще в юности бросил – это бы мне точно понравилось», – с закипающим раздражением подумал Андрей. Они все чаще с Михой в последнее время срались, былое понимание улетучилось – поэтому сбивчивые признания, что Миха доволен, когда Андрею нравится – они сейчас походили на обычную чушь во время секса – когда человек что угодно наболтает в порыве сиюминутного удовольствия. Конечно, Андрею было сложно в таком состоянии что-либо понимать: когда он все еще дремал, когда в него в мучительно-правильном нарастающем ритме толкался Миха, когда мозг почти отключился, и только тело ликовало от такого приятного начала дня. Андрей забил, ухнул в ощущения, подаваясь назад, комкая пальцами подушку – и только в момент, когда он кончил, Андрей резко распахнул глаза – наконец проснувшись. – Миш... какое хорошее утро, – сипло выговорил он, пялясь в блеклую стену очередного их безликого отельного номера.

***

Встреча с Агатой второй раз в поезде показалась не то чтобы судьбоносной – скорее забавной. Да, при упоминании салатика Андрей вспомнил эту красивую наглую девчушку. Он радостно заржал, но, если подумать – именно Горшок рявкнул на подружек, заставив зайти в их купе. Агата в разговор почти не лезла – все еще воротила нос, но при этом прожигала Андрея взглядом. Злилась за оливье? Ну, сама ему за панков затирала. Хотя теперь, переосмыслив ситуацию, Андрей, пожалуй, посчитал, что красотка салат на голову не заслужила. Даже странно, почему его допекли те слова – обычно Князь так себя с девушками не вел. Взгляд Агаты он ощущал весь вечер, хоть она сидела, фактически, в другом конце купе. Хотелось не то пошутить, не то оправдаться, как-то исправив впечатление. Но когда Агата обратилась к нему с вопросом – Андрей, как назло, успел накидаться, потому и выдал совершенно убогую, не смешную, да еще и не правдивую историю. На самом деле, забавных армейских баек сходу не вспомнилось – хотя было же, много чего, и как он хорошее отношение к себе выторговал, рисуя начальству портреты, и как новеньких сайентологией муштровал... Но почему-то в пьяную голову Андрея взбрело только одно: Горшок. И Андрей невнятно и скучно принялся излагать, что Горшок к нему якобы в гости приехал. – А когда будет смешно? – спросила Агата. Только все это уже давно не смешно. Горшок на историю не то обозлился, не то расстроился, перед Агатой Князь тоже выставил себя дураком, поэтому он, весьма пакостно себя ощущая, с чувством полного провала ушел курить от развеселой компании. Андрей нарезался весьма сильно, поэтому соображал весьма плохо. Поезд шатало, его шатало – он с трудом ловил сигарету губами. Когда вошла Агата и прислонилась спиной к стене, Андрей любезно попытался протянуть сигарету ей. Агата спросила про его байку – а потом вдруг кинулась целоваться. И странное дело – этот смазанный пьяный поцелуй Андрею запомнился, засел в голове. При том, что сам Андрей мало что соображал, шатался, еле ворочал языком и сболтнул явно лишнее про Горшка. Расстроенная Агата убежала, обозвав его придурком, а Андрей подумал: «Ну пиздец». Еще немного, и он на улицу с транспарантом о своей любви к Горшку выйдет. С каких это пор он перестал контролировать, что вообще несет? Но поцелуй Агаты жег губы. Андрей вдруг понял, что запомнит ее. Почему? Потому что малолетка не побоялась заявить популярному рокеру в ресторане, что считает его зажравшимся позером? Потому что смотрела нагло? Не бегала за ним, игнорировала, нос воротила, а потом вдруг пришла и поцеловала – как будто ее магнитом притянуло? Что-то в ней было – хотя сколько таких девчонок в городах необъятной родины во время туров Андрей целовал. Но он оказался слишком пьян, чтоб додумать свои мысли, к тому же тут в тамбур ввалился колоритный калмыцкий (или бурятский?) экстрасенс, и дальнейшие минуты их разговора с попыткой исполнить песню на тарабарском языке показались Князю совершенно сюрреалистичным бредом. Почему Андрея клемануло бить стекло? Нет, помимо того, что он был пьян и на кураже? Его слишком достал этот вечер? Горшок, пронзительный взгляд Агаты, калейдоскоп противоречивых ощущений? Кого он представлял на самом деле вместо этого стекла, хоть вслух проговорил: «окно – это попса!»? Андрей был пьян настолько, что совсем не чувствовал боли. Тело охватила внезапная слабость, координация нарушилась – но ведь его и до этого момента шатало и вело, так что разницы почти не ощущалось. Андрей сполз на пол, развалился среди осколков, едва ощущая спиной стену – и в фокусе его уплывающего сознания оказался только Миха. Миха смотрел одновременно яростно и недоверчиво, опять как будто Андрей превратился в какое-то страхоебище, к которому оторопь берет подойти. Андрею даже показалось, что Миха сейчас сбежит. Князь бы рассмеялся – но вместо смеха у него забулькало в горле. Кровь вытекала из дыры в руке толчками, Горшок, наконец, зажал ему рану полотенцем, Андрей чувствовал давление его пальцев, мир кружился каруселью, Миха смотрел невменяемо – Князю нравилось, когда взгляд Михи становился взглядом человека-не-в-себе, но, право же, в других обстоятельствах... Когда Андрей, наконец, провалился в блаженную пустоту, Горшок, кажется, запаниковав, принялся звать его по имени.

***

Почему в морфиновом трипе ему привиделись и Горшок, и Агата – Андрей предпочитал не анализировать. Однако, если задуматься, не Горшок ли метафорически сосал из него кровь? (Про какое-либо другое «сосал» задумываться не стоило). Миха почудился ему монстром, бороться с которым Андрей давно устал. Агата казалась порывом свежего ветра – да, она насмехалась и провоцировала, но теперь, после этой странной галлюцинации склоняющейся над ним девушки Андрей знал, что не забудет ее, не проигнорирует тот мимолетный пьяный поцелуй, который можно было бы списать на скуку ночного купе. Она ему понравилась и засела в голове так внезапно, так стремительно – необъяснимо. Что-то в ней было: энергетика? Характер? Что-то, отозвавшееся в душе Андрея, хоть он совсем ее не знал. Короткий период пребывания Князя в больнице встретил его жесткими отходняками и легкой обидой: Горшок опять что-то чудил, и никто не мог с Михой справиться. А чего Князь ожидал? Что Миша приедет с ним в больницу, будет сидеть в палате и держать за руку бессознательного Андрея? Честно говоря, да: именно этого Князь и ожидал. Наивный безнадежно влюбленный идиот. Горшок развлекался от души, пока Андрея зашивали в больнице. Князь, еще не отошедший от шокирующего знания, что реально мог умереть, настроен играть в игры Горшка не был. А еще он в очередной раз не понял: и чего Миха так с этой смертью носится? Нет, Андрей знал, почему: жить ему тяжело, больно, мрачно, невыносимо – а смерть – так легка, многообещающа и невесома. Но когда Андрею хирург сказал, что тот мог не выжить – Андрей испытал только здравый испуг. И подумал: ну нахер, никакие пьяные закидоны того не стоят. Короче: едва и так расстроенный Князь расстроился еще сильнее, увидев, что Миха вызывал блядей – Миха начал наезжать на него с непонятными закидонами. Ах, Андрей примерил на себя его роль и ударился в саморазрушение. Андрей смотрел на Миху ошалело, наверное, с выражением полнейшего ахуя на лице. Он думал только: это, блять, все, что ты мне можешь сказать? Это? Какие-то предъявы? После того, как я чуть не умер, а ты даже не приехал в больницу? Поведение Горшка настолько не вязалось с тем, ну, с тем... как Миха иногда вел себя в постели. Что бормотал во время секса. Как будто... как будто Андрей ему действительно важен. И Андрей поверил ведь почти! Он, бледнея, начал пятиться от одичавшего злого Горшка под заливистый смех девчонок – и вдруг Горшок схватил его за воротник, встряхнул и прорычал разъяренно: «Ты опять?! Какого хуя опять?! После той истории со СПИДом!» – Горшок даже на слове СПИД голос не понизил. – «Это я сдохну первым, Князь, ты понял?!» Ох ебать, они еще за право помереть не соперничали! Андрей оттолкнул от себя Горшка, морщась от боли в груди... в руке, от боли в руке, конечно же. – А ты не думал, что я единственный, кто в уши тебе не ссыт?! – ответил он на следующий выпад и ушел, обогнув Горшка по дуге, не вслушиваясь в его дальнейшие крики. Почему-то нестерпимо хотелось увидеть Агату.

***

И Андрей так обрадовался, когда приметил девушку в холле отеля. Агата улыбнулась ему – и, как бы избито это ни звучало: ее улыбка озарила все вокруг. Не задумываясь о том, что делает, в толпе расступившихся поклонников и журналистов Князь подошел и поцеловал. Наверное, выглядело эффектно и дерзко: взял за руку, увел за собой. Они даже, пожалуй, хорошо смотрелись, рассекая людскую толпу по дороге к автобусу: Агата была очень красивой. Они стали бы эффектной парой. Они станут эффектной парой? Андрей завел ее в автобус совершенно без задней мысли: понравилась девушка. Больше, чем рядовая фанатка. Он даже, пожалуй, почти влюблен. Миха же сам ему твердил: бабы – это другое. И дважды женился, на минуточку. Поэтому Князь весело ответил на выпад Горшка: «Жена моя!» Взгляд Михи оказался незабываем. Андрей ощутил себя чуточку отомщенным: рука болела, а от Горшковского безразличия ныло под сердцем. Они с Агатой всю дорогу счастливо ворковали на заднем сидении и целовались. Андрей ощущал, когда Горшок начинал на них глазеть – так, как будто ему жгло всю кожу. Это даже добавляло пикантности поцелуям.

***

Ладно, только Князь собрался отдохнуть, отоспаться пару суток – как позвонила Оля. Интересно, вот Миха хоть на секунду предполагал, что самому Князю может быть плохо? Нет же, Горшок устроил театр одного актера, драму имени себя для привлечения внимания. Он и так всегда в эпицентре внимания Андрея. И Андрей, конечно же, приехал, проклиная все на свете. То есть крови самого Андрея было мало (ладно, по собственной глупости), нужна еще кровь Михи для финального идиотизма ситуации? Если Миха хотел получения огласки – не ту локацию он выбрал для публичных актов саморазрушения. На самом деле Андрей, конечно, не собирался уходить из КиШа. Андрей собирался выспаться, закинуться обезболом, позвать Агату на свидание. Простые человеческие радости, которые Горшок ему обломал. Но разубеждать Миху он не стал. Впервые в жизни захотелось поломаться, как сучка, набивая себе цену. Андрей не вел бы себя так, если б не был в глубине души серьезно, по-настоящему обижен. Он не знал, как назвать то, что во время его пребывания в больнице Миха куролесил. Сам Андрей всегда места себе не находил, жил в стоянии глухой тоски и безотчетной тревоги – если с Михой бывало что-то не так. А еще в голове довольно четко засело видение из больнички. Андрей понимал, почему эту картинку транслировало его подсознание: группа всегда поддерживает решения Горшка, потому что спорить с ним – себе дороже, вот и получается какая-то коалиция против мнения Князя. Марионеточный театр. Так что нет, Князь не хотел уходить из КиШа – но хотел бы как-то укрепить свое положение и свои права. Ну а Ольке про Йоко Оно он спизданул так, из глухого раздражения. Он никогда, на самом деле, не раздражался на саму Олю – она оказалась хорошей и почти святой: терпеть Горшка – поди-то попробуй. Андрей раздражался, скорее, на обстоятельства, связанные с Олей – да и только. Вот и сейчас: проблем ей больше не хватало, чем вытаскивать из ступней Горшка осколки стекла, по которым тот бродил. Но над «Закодируйтесь – фанаты обрадуются» – Андрей мысленно поржал и занес в фонд золотых цитат. Казалось бы, последнее, чему могли бы обрадоваться фанаты панк-рока. Андрей потрепал Олю по плечу и вошел в логово Горшка, закрывая за собой дверь. И тут же оказался под шквалом обвинений: Князь собирается уходить, «все говорили: мы разбежимся, а я не верил»... Почему «разбежимся», а не «распадемся»? Миха все еще ведет речь о группе? Ладно, этот кусок диалога они как-то минули. Андрей искренне попытался донести, что дело не в том, что ему не нужен Миха – в том, что с Михой иногда невыносимо тяжело. Если бы Горшок согласился ему помочь и пойти навстречу... Горшок действительно ринулся навстречу, накинулся коршуном и завалил Андрея на кровать, заломив – больную между прочим – руку. Нахождение в непосредственной близости полуголого разгоряченного Михи, как всегда, выбивало из колеи. Но они были в доме Горшка, Оля бдела где-то за стенкой, и Андрей старался ни о чем таком не думать. – Кто эта телка?! – выдохнул Горшок ему в лицо, нависая, даже не собираясь Андрея отпускать. – А? Че? – опешил Андрей. – Ай, рука же! От крика Миха, по крайней мере, выпустил руку из захвата, продолжая вжимать Андрея в кровать. – Кто... эта... – Миха полыхал глазами, и Андрей сообразил, что, кажется, от обсуждения группы они перешли к обсуждению Агаты. – Девушка моя... И она не телка. Ты в своем блять уме?! Горшок, оставив в покое руку Андрея, схватил его за горло – не больно, не сжимая, но фиксируя, и приблизил свое лицо: – Даже не думай... Даже не думай уходить... брось ее! – Миха, ты ебанулся?! – Андрей бы орал, но приходилось тихо шипеть. Где-то в квартире ходила Оля – и хотя она была, безусловно, очень тактична, и, скорее всего, ушла на кухню или в гостиную, и вообще считала, что в делах группы разберутся без ее участия – повышать голос Андрей бы не рискнул. – Ты дважды женатый человек! Ты что-то мне предъявляешь?! Я, может, тоже хочу... как у людей! Горшок взбешенно пялился в ответ и дышал разъяренно – но аргументов у него, кажется, не находилось. Вместо этого он, все так же удерживая за горло, наклонился и болезненно, грубо, кусаче Андрея поцеловал. Андрей принялся брыкаться, чувствуя, как тело предает, отзываясь на прикосновения, жар тяжести Михи, его поцелуй. Но у Горшка дома – это было за гранью добра и зла. – Миха! – орать все еще не получалось, но он пнул Горшка довольно ощутимо, отчего тот чуть не откусил Андрею язык. – Ты сдурел?! Пшел на хуй! – Хочешь же? Ты всегда этого хочешь! – Миха ввинтился коленом ему между ног и осклабился, чувствуя однозначную реакцию. – Скажи, что она ничего не значит! Скажи, что я важнее! – отрывисто приговаривал он, потираясь коленом, зафиксировав Андрея под собой на кровати. – Я только что сказал... Что КиШ – самое важное в моей жизни... – Андрей начал теряться, путаясь в словах, собирая всю силу воли, чтоб скинуть с себя Горшка – потому что заниматься подобным в этой квартире действительно не стоило. Но перед рывком, когда Андрей уже готов был применить силу, вывернувшись из захвата – Миха снова навис, его лицо заполонило все пространство, глаза горели, он отпустил горло Андрея, обхватил его за подбородок и проговорил, подтверждая каждое слово ритмичными потираниями: – Я. Никогда. Тебя. Не. Отпущу. Я останусь с тобой навсегда. Я хочу жить в твоей голове, что бы ни случилось, понимаешь?