touch the stars

Минута. Две. Три. Кадзуха продолжает говорить что-то несвязное, смазанное, как будто нереальное, пока Скарамучча пытается понять, что происходит. Он подозревает, что виноват в этом сам. Возможно, это лишь бессмысленные доводы, навеянные ситуацией, но теперь он действительно ощущает вину. —Прости, если я что-то не то делаю или говорю, прости-прости, - говорит брюнет почти что с надрывом. Кадзуха что-то запротестованно мычит, мотает головой, но горло, сжимающееся кольцом слез, не выдавливает ни слова. Ещё минута. Кадзухе становится чуть лучше, ведь поток несвязного говора прекращается. Две минуты. Скарамучча все ещё думает, что виноват в этом. Кадзуха сказал, что он его «изводит» и «каждодневно убивает». Значит ли это, что Скарамучча что-то сотворил? Три минуты. Кадзуха перестает дрожать, но все ещё сжимает Скарамуччу в объятиях, больше похожих на хватку тонущего, что всеми силами цепляется за соломинку. Скарамучча все ещё считает себя виновным. Четыре минуты. Каэдэхара отстраняется, а Скарамучча думает, что был бы не прочь просидеть в этой странной ситуации ещё немножко, обнимая друга. Взгляд его, заплаканный и источающий глубочайшее сожаление, направлен на Скарамуччу. Его мгновенно хочется снова заключить в объятия, провести по макушке, стереть слезы с бледных щёк и уверить, что, что бы ни случилось, белая полоса обязательно наступит. Она ведь только Скарамучче недоступна, но для других всегда есть шанс поменять жизнь. Возможно, стоит сказать что-то ещё, что-то более стоящее внимания и способное утешить, но Скарамучча в поддержке не силён. Скудных навыков социализации впервые недостаточно. —Прости ещё раз. —Ты-то не виноват... - сдавленно отвечает Кадзуха с трудом душащих горло слез. —Но ты сказал... —Я... Не то имел ввиду, - отвечает блондин сдавленно, как загнанный в угол зверёк, и отводит взгляд. - Пожалуйста, не беспокойся. И не думай об этом. —Мать твою... - выдыхает Скарамучча. - Ты все больше и больше путаешь меня. Я совсем тебя понять не могу. То ты скрываешь от меня истинную причину прогула школы, а потом говоришь, что все в порядке, то ты твердишь невесть о чем мне в слезах... Я подозреваю, что у тебя огромные траблы с менталкой. —Проблема не в ментальном состоянии. Проблема во мне самом... - Кадзуха тушуется, как под взглядом врага. - И она нерешаема. Скарамучча совершенно точно уверен в том, что окружать нормальные люди его не могут. —Т-так... Я понял, что ты не признаешься. Тебе нужен психолог? - искренне, с волнением интересуется Скарамучча, недоверчиво стреляя в друга глазами. —Я не нуждаюсь в психологе, - неуверенно отвечает тот, разглядывая вид за окном стеклянным, ещё не лишившимся слёз взором. И добавляет беззвучно, одними губами, чтобы только самому слышать: - Я нуждаюсь в тебе. И сразу зажмуривает глаза, словно от боли. Внутренней, невидимой для Скарамуччи и не отображающейся в анализах, но ощущаемой до хруста костей. Наложенный самим собой запрет противоречием всплывает, как труп по весне в холодной реке, в памяти, и не даёт возможности признаться себе в том, что Кадзуха действительно нуждается в Скарамучче. Нуждается в куда большем количестве, чем положено простым школьным друзьям, большем, чем может позволить горький опыт прошлого, но самозабвенно нуждается, как утопающий в кислороде или болеющий в дорогостоящем лечении. —Просто... - продолжает блондин. - Пожалуйста, не уходи и не бросай меня. Этого будет достаточно. Скарамучча сочувственно касается плеча Каэдэхары, на что тот испуганно вздрагивает, но не отодвигается. —Я обещаю не бросать тебя. —Поклянись. —Клянусь до смерти быть вместе с тобой. Кадзуха беззлобно, бессильно усмехается, словно услышал самую страшную ложь в своей жизни. На его щеках и в осенних глазах блестят замершие во времени слезинки, больше напоминающие сверкающие бриллианты. —Этого... достаточно, Скара. Спасибо... *** Скарамучча шел обратно со странным, смешанным чувством неопределенности. Кадзуха ведёт себя до одури ненормально, странно, абстрактно, и это настораживает и вгоняет в голову с и без того невесёлыми мыслями ещё больше мрачности. А что, если Кадзуха болен чем-то серьезным, прямо как Скарамучча? Или он, не дай бог, ввязался в компанию отбитых подростков и подсел на запрещённые вещества? Скарамучча резко, до боли мотнув головой в сторону, отметает бредовые версии. Все это звучит неестественно, неправильно, как неправилен дискриминант в учебнике истории. Ничего дельного в голову не приходит, и в туманном состоянии Скарамучча не замечает, как неожиданно оказывается на крыше. Снежное покрывало тонким слоем легло на бетонную крышу, орошив его личный мирок в слепящий белый. Скарамучча, оставляя темные следы, доходит до края и непроизвольно глядит вниз, все ещё купая сознание в глупых догадках. Внизу, мелькая безликими точками, бродят люди. Им нет дела, что где-то здесь, в двенадцатиэтажном доме, сидит подросток, мучаясь от таких же безликих демонов. А Скарамучче есть дело. Он думает над этим уже сколько времени, но мозг, переживший приступ в ванной и панику в объятиях друга, работает с барахтением и дымом, как сломанная «Девятка» соседа с десятого этажа. И почему, спрашивается, Скарамучча должен избавляться от тараканов в голове Кадзухи, когда у самого проблем не меньше? С каких это пор его вообще волнуют подобные вещи? Когда он стал переживать за него больше, чем за самого себя? За друзей, бесспорно, положено переживать, но не до степени, когда ты, сломя голову, готов примчаться к нему средь ночи и разбираться с тем, какая муха укусила одноклассника на этот раз. Нет, Скарамучча так не делал ещё ни разу, но он знает, что если Кадзуха попросит, он придет. Не сломя голову, а с недовольством, напускным раздражением и небрежностью, будто нехотя и безразлично, но придет. И даже сейчас, вне поля зрения своего друга, он продолжает прокручивать все прожитые с ним моменты снова и снова, выискивая зацепку, которая могла бы быть подсказкой, путеводителем, хотя где-то на фоне висят красные таблички «ТЕБЕ НУЖНО НАЙТИ РАБОТУ», «СКАРАМУЧЧА, ТЫ УМИРАЕШЬ, ИДИОТ» и «В ТВОЙ ЖИЗНИ ПИЗДЕЦА ВДВОЕ БОЛЬШЕ». Но Скарамучче глубоко плевать на это сейчас. Он склоняет голову набок, смотрит на небо, голубое и совершенно беззвёздное, и думает, что в его жизни с приходом в нее Кадзухи все пошло по наклонной. *** —Опять ты незнамо когда домой припёрся?! Я же тебе уже, - пауза, удар ядом, гневом и тиранской властью, и по щеке Скарамуччи проезжается ладонь рассвирепевшей матери, - говорила, чтобы поздно не приходил! Неужели тебе, ублюдку малолетнему, так сложно запомнить это правило?! Так тяжело угодить матери в столь мелкой просьбе?! Совсем никакой благодарности! А я ведь тебя растила!... Да уж, не стоило Скарамучче, простояв на той крыше полчаса, возвращаться домой. Матушка-то явно не с обнимашками на него кинется. —Я у друга переночевал. Прекрати истерить, алкашка. Опять денег на бухло не нашла, да? - опасно язвит Скарамучча, почти не обратив внимания на щеку, тут же начавшую гореть от неслабого удара. —А тебе что, в родном доме плохо спится?! И снова это... Скарамучча так не хотел идти домой, потому что знал, что той атмосфере хрупкого спокойствия в компании ненормальных мыслей, придет конец. За порогом дома его ждёт лишь насилие, насилие и желание пырнуть ножом родную мать. Даже в мыслях слово «мать» отдает чем-то темным, отталкивающим, острым. Но даже в такой момент Скарамучча не может окончательно выкинуть из головы внезапно заинтересовавшее его состояние друга. Эти мысли ютятся в углах, на фоне, как белый шум, но не покидают разума. —Да, представь себе. Дай пройти, - Скарамучча не очень нежно отталкивает мать с прохода, но та не желает сдаваться. —Это чё ты мне указываешь, что делать?! Вот же... - она хватает сына за шиворот и впечатывает во входную дверь спиной. Изо рта Скарамуччи вырывается рваный, удивлённый выдох. - ...тварь! Ты не имеешь никакого права за меня решать! Вот теперь волнения о Кадзухе вместе с воздухом выходят из головы окончательно. Остаётся только пустота и крадущийся со всех сторон липкий страх. —Отпус...ти! - хрипло отвечает Скарамучча, но против матери, многим выше и сильнее его, он пойти не может. Остаётся только сражаться словесно. - Что ты за мать такая, которая своего ребенка избивает?! —Заткнись! - она заносит кулак и без колебаний направляет вперёд. Скарамучча в последний миг успевает отклонить голову, до сих пор прижатую материнской рукой к двери, вправо, и секундой позже осознает, что если бы он замешкался, ее рука могла бы сломать ему нос или навсегда оставить слепым на один глаз. - Это в целях воспитания! Тебя, такого никчёмного и бестолкового, только кнутом и воспитывать! Воздух накаляется гневом и страхом. Две несовместимые эмоции, сплетаясь, кружатся по прихожей, оседая незримым дымком на кожу. Страшно до жути, что это человекоподобное существо может сотворить с ним, стоит потерять бдительность. —Не всех, знаешь, кнутом воспитывают! - пытается ответить Скарамучча, но что его молочные клычки против смертоносной материнской пасти разъярённого волка? —Немедленно прекрати! - мать снова целится в лицо сына и снова ее кулак оставляет неглубокую вмятину на дверной поверхности. - Я с тобой не шутки шучу. Ты не достоин не то что пряника - даже черствого куска хлеба! Скарамучча хочет плюнуть ей в лицо, понимает, что в такой ситуации он окажется втоптанным в пол. Он может только злобно пыхтеть и стараться высвободиться из хватки матери, теперь уже оказавшейся на шее. Она сжимает несильно, но довольно, чтобы любое движение могло повлечь за собой перекрытие кислорода. Ее ногти, как когти дикого зверя, царапают кожу и кончиками входят под нее. Больно до слезинок в уголках глаз, но Скарамучча терпит. —Эй, ну ты чё там? - вдруг раздается пьяный голос со стороны. Ещё никогда Скарамучча не был так рад внезапному появлению одного из ее «ухажёров». - Оставь этого шкета, я нашел под диваном почти полную бутылку. Мать сразу же отпускает сына, заслышав о находке. Скарамучча же в свою очередь начинает нерво хватать воздух - Эи всё-таки удалось перекрыть доступ к кислороду. —Повезло на этот раз. В следующий постараюсь так не церемониться, - и она уходит вместе со своим собутыльником восвояси. Скарамучча оседает на пол. Это было страшно до дрожи в коленях. Впрочем, это страшно всегда. Мысли, до этого словно находившиеся за стеной, ломают незримую преграду и волной накрывают сознание. Теперь и Кадзуха, и вся боль смешиваются в единый коктейль, который его мозг радостно выпивает. Голова опухает, готовая лопнуть от переизбытка всего, а на шее расцветает синяк. И о чем теперь, спрашивается, думать? О всем сразу или о ни о чем? А что надо чувствовать - горечь, обиду, злость или бессилие? И, кажется, мозг решает сыграть в «Lego», собрав все эти эмоции воедино. Горечь умело вплетается в обиду, берет под руку злость и веселой походкой ступает на тропу бессилия. Скарамуччу наконец прорывает, как хлипкую плотину. Слезы градом сыплются на холодный пол, вырисовывая темные пятна и кривые полосы. Скарамучча, как в детстве, забивается в угол с обувной полкой и просто плачет. Все как в детстве, когда Скарамучче ещё пять и он не понимает, почему мама снова и снова ругает его за все подряд, а вместо поцелуев перед сном говорит о ошибке его существования. Скарамучче снова пять, и он снова не понимает, почему мама так несправедливо жестока с ним. Скарамучче снова пять, но только в этот раз вместо непонимания в его голове теплой рекой растекается голос Кадзухи, будто он мысленно находится рядом, помогает и успокаивает. Кадзуха, со всеми своими гнетущими Скарамуччу проблемами, со своим стремительно меняющимся настроением и поведением, со своим обаянием, что тянет людей к нему, как мотыльков на свет коридорной лампочки, мысленно обнимает. Со своими проблемами, о которых хочется волноваться больше, чем о сохранности своей жизни. Что-то в этом проблемном Кадзухе есть. Что-то, что так и манит к себе, заставляет смотреть на него долго-долго, наблюдая за блеском его красивых глаз на солнце, что заставляет даже в худшие моменты думать о нем хотя бы мимолётно, почти незаметно. Как будто он живёт в его мыслях, как законный наследник, обладает ими, как обладают люди своей жилплощадью. Скарамучча и не против, особенно в моменты, когда живущий в голове Кадзуха может незримо обнять его и подарить хрупкое, текущее через пальцы ощущение, что скоро все поменяется, мир станет другим и ненависть уступит место добру. И даже грызущие мысли, тревожные и невеселые, тоже касаются его. Он думает о его проблемах сейчас, когда собственная обида и боль съедают, как кислота, душу. Думает, что Кадзухе необходима помощь, хотя сам безвозвратно тонет в бездне. Считает, что Кадзуху нужно срочно спасать, но сам нуждается в спасении. Когда Скарамучча стал так много думать о ком-то другом?... *** Глаза едва разлепляются, а, может, и вовсе закрыты, иначе почему так темно? Ах, нет, кажется, это лишь ночной мрак. Скарамучча, прищуриваясь, оглядывается и понимает, что он неудачно заснул прямо здесь, на полу, в пыльном углу и слезами на щеках. Нос заложен, горло неприятно саднит, а по спине бежит холод. Кажется, он провел в этой позе несколько часов и умудрился подхватить простуду. Неудивительно, учитывая стоящий холод и наконец-то пришедшую к престолу зиму. Холод. Да, теперь он не только по спине гуляет - он везде. Он окутывает квартиру, тишину, пронзает насквозь тело и впитывается в органы. Холодно. Скарамучча приподнимается и ощущает внезапную слабость по всему телу и гудящую то ли от нервов, то ли от слез, то ли от простуды голову. Но все равно, едва проснувшись, в мыслях мимоходом пробегает «как помочь Кадзухе?». Кажется, Кадзуха взаправду стал официальным обладателем его сознания. Скарамучча протирает ладонью лицо, стирая засохшие капельки слез. О да, он действительно заболел. Даже такое элементарно простое действие сказалось недовольным всклоком тошноты. Скарамучча делает шаг, и он отдается ломотой в районе бедра. Делает ещё два и тошнота снова недовольно бурчит. Так, задержав руку где-то между нижним веком и щекой, Скарамучча добирается до своей комнаты. В ней, приоткрывшись, впускает холод внутрь форточка. Скарамучча кашляет, когда лёгкие опаляются колючками мороза. Он садится на кровать, не включая лампы, и холод окутывает, как кокон гусеницу. Он сидит, пока голова болит, ноги мёрзнут и ломят, в горле саднит и болит, а нос не желает подчиняться дыханию. Скарамучча смотрит в пол, на тонкую ниточку лунного света, медленно моргает и думает, что необходимо узнать время. Он так и делает, нашарив в потёмках свой телефон. Тоже холодный, зато не больной. На экране, ярко вспыхнув и испепелив сетчатку глаз, высвечивается 2:08. Ещё глубокая ночь, и значит, что можно заснуть. Хотя бы немножко. Но спустя час беспрерывного контакта с безликим потолком и пустоты в голове ничего не происходит. Сон не идёт, намеренно огибая Скарамуччу по дуге, а глаза все нещаднее щиплются желанием заснуть. Холод гуляет по комнате, а Скарамучча гуляет взглядом по потолку. На нем нет ничего, кроме черноты ночи, но Скарамучче кажется, что там кроется единое решение всех проблем: и его, и Кадзухи. Но потолок молчит, а Скарамучча все ещё пытается заснуть. Но, видимо, теперь простуда властвует над телом. Паршивое состояние запрещает закрывать глаза, а ломота и тошнота метёлками слабости отгоняют Морфея прочь. Морфей сбегает через окно. Скарамучча все же решает, что Морфея спасти от самоубийства стоит, поэтому, силясь не упасть замертво и не стать ледышкой посреди комнаты, он тихими, неспешными шагами покидает свою обитель. На кухне, по обыкновению, ничего не находится. Только бутылки из-под алкоголя да несколько недоеденных порций чего-то, что смутно напоминает овощной салат. В холодильнике даже еда водится, но лекарств нет. В ванной их тоже не находится, зато Скарамучча успевает периферией пронаблюдать ползущего по напольной плитке паука в свете тусклой жёлтой лампочки. Он снова возвращается обратно и ложится на кровать под крики гуляющих допоздна подростков. От нечего делать брюнет хватается за смартфон и заходит в мессенджер. Стоит ли писать? Кадзуха, к удивлению Скарамуччи, тоже бодрствует. Иконка кота манит, а кружочек под ним мягко светится зелёным. Словно безмолвное, ненавязчивое приглашение написать. Вы: Эй, Кад. Чё не спишь? Спрашивать о его состоянии юноша не планирует. Кто знает, какая реакция последует? Друг, что естественно, отвечает со скоростью летящей пули: Прилипчивый блондин: Да вот, не могу. Опять кошмары эти. А ты почему не отдыхаешь? В школу через четыре часа вставать. Вы: Я, кажется, приболел. Никакой школы, могу официально нихуя не делать. Кадзуха не отвечает целую минуту. Зелёный горит, но надписи «печатает•••» всё ещё нет. Скарамучча только задумывается, не стало ли его гиперзаботливому другу плохо, как он начинает что-то писать. Прилипчивый блондин: Заболел? Тогда точно никакой школы. Пей три раза в день - утром, днем, вечером, - сироп от кашля, мерь температуру как можно чаще и при необходимости пей ибупрофен. Также не помешает парацетамол раз в день (по желанию). Ещё завари себе горячий зелёный чай с медом, это отличное лекарство ;) Вы: О, даже так. Ты медик, что ли?) Прилипчивый блондин: Нет, но тебя бы вылечил ;) Скарамучча хочет отправить ему текстовый смайлик, которыми Кадзуха незаметно заразил и его, но палец в сантиметре от клавиатуры замирает. Он вглядывается в эту фразу. Она так чертовски напоминает ему одни из тех тупых подкатов, которыми пользуются некоторые семиклассницы... Нет, это сообщение определенно на него похоже. Даже слишком. Такое... двусмысленное. Или это только Скарамучча хочет так видеть? Прилипчивый блондин: Не молчи, меня это настораживает. Пожалуйста ;) Скарамучча не может оторваться от этой фразы. «Вылечил бы». Она ведь таит в себе нечто большее, чем просто сообщение? Но Кадзуха не просто не стал бы писать подобные подкаты - он бы вообще никогда не написал бы такое Скарамучче. Да и с чего бы писать? Прилипчивый блондин: Ты в порядке? Прилипчивый блондин: Тебе нехорошо? Сообщение от новых пришедших уползает вверх и теряется. Скарамучча щёлкает себя по лбу и возвращается в реальность. Вы: Прости, задумался. Я в порядке, но чувствую себя действительно отвратительно. Прилипчивый блондин: Бедненький ты мой ;( Может, скорую вызвать? И Скарамучча пишет, не задумываясь и повинуясь какому-то внутреннему порыву: Вы: Но я хочу, чтобы меня лечил ты. И только отправив, брюнет осознает совершенное. Он моргает в экран, а потом, спохватившись, хочет удалить. Но Кадзуха уже печатает ответ. Всё, это конец вселенной. Теперь он точно трактует это по-своему. Пиздец! Прилипчивый блондин: Мне прийти? Скарамучча моргает снова, стряхивая с ресниц нечто невидимое. Прийти? Кадзуха правда готов прийти к нему посреди ночи? Но нельзя. Как бы ни хотело внутреннее необъяснимое желание, Кадзухе нельзя. Мать не будет в восторге. Вы: Нет, нет, я шучу. Не умру, сам справлюсь ;) Прилипчивый блондин: Ну, хорошо. Если понадоблюсь - пиши, для тебя 24/7 в сети. И снова эта двусмысленность! Как же она бесит своей... двусмысленностью. Уж не издевается ли он над больным организмом Скарамуччи? Брюнет шмыгает носом, поближе к лицу натянув одеяло. Вы: Для меня? Тогда мне стоит писать каждый час, чтобы не тратить такую заманчивую возможность?) Скарамучча сам не понимает себя и своих странных порывов писать это. Возможно, то сказывается простуда. По крайней мере, он хочет в это верить. Прилипчивый блондин: Ну, конечно))) Знаешь, влюбленные именно так и делают. Так что почему бы и тебе не писать? Буду... как влюбленный, ждать твоих сообщений) Это... намек? Или, скорее... флирт? Скарамучче кажется, или он намекает-флиртует? Что ж, шутки ради можно подыграть. Вы: Хорошо, мой возлюбленный, я буду писать тебе. 24/7 слать поцелуи и говорить о том, что безмерно люблю тебя, муженёк) Может, поможешь мне этой ночью справиться с напряжением?))) Скарамучча чувствует, что дыхание почему-то прекращается на секунды, а кончики ушей краснеют. Незаметно так, невидимо во тьме, но вполне ощутимо. Скарамучча решает проигнорировать это. Он нервно закусывает нижнюю губу, и подносит экран ближе, словно это поможет оказаться по ту сторону дисплея. Прилипчивый блондин: Буду рад, муженёк. Я знаю один прекрасный способ расслабиться)) Скарамучча смутно подозревает значение этой фразы, однако это не вызывает отвращения, наоборот - только странное, электрически будоражащее чувство. И оно ему по вкусу.