С любимыми не расставайтесь

      Пространство в машине было наполнено тонким, почти неуловимым смущением от недавней близости.              Юра вцепился в руль, как в спасательный круг, то и дело ругая себя за несдержанность. Он внимательно следил за слегка заснеженной дорогой — всё же зима решила порадовать снегом перед Рождеством — пока Володя разговаривал по телефону со своим заместителем.              — Да, Дим, всё хорошо. Долетел нормально. Ты тогда маму отвези в аэропорт, не забудь. Ага. Да, хорошо. Я постараюсь посмотреть те документы, но ничего не обещаю. В конце концов, я в отпуске, — Юра уловил в голосе Володи усмешку, — ладно. Давай, пока, — Володя сбросил вызов. — Итак, все дела улажены, — бодро произнёс он следом, пряча мобильник в рюкзак. — Была бы моя воля — отключил бы телефон на все выходные. Но это будет, наверное, слишком уж. К тому же мама станет волноваться.              Юра увидел в последнем предложении спасительную соломинку.              — Мама не очень расстроилась, что ты оставил её на Новый год? — выбрав нейтральную, безопасную тему для разговора, Юра старался заглушить странную неловкость от случившейся встречи. Отчего-то сейчас границы виртуального мира и реальности переплелись и стёрлись, и пока Юра не понимал, как он может говорить и вести себя рядом с Володей.              — Нет, она была даже рада, что я наконец-то отвлекусь от работы. К тому же Новый год она будет встречать у родственников в Твери. Ты говорил ребятам, когда я приезжаю?              Юра дёрнул уголками губ, не отрываясь от дороги.              — Я говорил, что ты планируешь приезжать, но не уточнял, в каких числах. У нас сегодня вечером последнее в этом году выступление в местном баре, — остановившись перед перекрёстком на красный сигнал светофора, Юра повернул голову вбок, смотря на Володю. — Устроим им сюрприз? Полина тоже там будет.              Володя коротко улыбнулся, и Юра ощутил неконтролируемый прилив желания сцеловать эту улыбку губами. Пришлось резко отвернуться и сжать руль покрепче.              — Мне нравятся все твои задумки, — поделился откровением Володя. — А какая у нас программа в целом? Сколько себя помню, это первый раз, когда я уехал куда-то далеко, — у Юры неожиданно сжалось сердце. — Звучит жалко, да? — спросил Володя, словно почуяв Юрино сожаление. На секунду Юра посмотрел на Володю, однако взор серо-зелёных глаз не поймал: Володино лицо было обращено к окну, поза — слишком задумчивая. — Но у меня особо и поводов не было куда-то путешествовать, — продолжил говорить Володя, наблюдая за сменяющимся пейзажем за окном: там на деревья бережно ложился снег, почти с благословением укрывая их в белоснежные одеяла. Погода была мягкой: ни стихийного ветра, ни буйной вьюги, ни сырого дождя. — Как и желания. Ставил работу на первое место.              Юра сглотнул, перед тем как тихо спросить:              — Стало быть сейчас всё… Изменилось?              Он уловил движение — Володя повернулся к нему — и ощутил чужой, слишком внимательный взгляд.              — С твоим появлением — да.              Вот так просто. Юра едва не подавился воздухом и чуть не пропустил нужный поворот на свою улицу.              Этот Володя, однозначно, был другим. Более смелым. Более откровенным, и Юру это сбивало с толку. Он привык видеть в Володе клубок сомнений: спутанные мысли, скрученные страхи и недоверие к внешнему миру, что когда-то обижало самого Юру. Ведь, в первую очередь, из-за этого у них ничего и не сложилось в прошлом.              Юра молчал дольше, чем собирался. Автомобиль неслышно катился по вечерней улице; свет фар выхватывал из темноты знакомые фасады домов.              — Это хорошо или плохо? — наконец тихо спросил Юра, сам не зная, следует ли продолжать такой опасный диалог. Ведь стоит бросить одно неосторожное слово — и пути назад уже не будет.              Володя выдержал паузу. За это время Юра уже свернул на свою улицу, до его дома оставались считанные секунды.              — Думаю, хорошо, — в конечном итоге прозвучало в салоне автомобиля… И сказано это было с твёрдой уверенностью. — По крайней мере, я точно ни о чём не жалею, — добавил Володя. — Мы уже приехали?              Юра замедлил ход автомобиля, и через несколько промелькнувших домов остановился у своего собственного.              — Приехали, — оповестил он. — Добро пожаловать!              Володя вышел вслед за Юрой из машины и огляделся: соседские дома были украшены огоньками, красиво переливающимися в темноте.              — Здесь так тихо, — сказал Володя, подходя к Юре, пока тот вытаскивал его небольшой чемодан из багажника. — А ты почему свой дом не украсил?              Юра хмыкнул.              — Веришь, нет, я не успел. Мы взяли дополнительные почасовые концерты, и моих сил на то, чтобы украшать дом, просто не хватило.              Володя как-то задумчиво взглянул на тёмный силуэт Юриного дома.              — А гирлянды есть?              Юра кивнул, захлопывая дверцу багажника.              — Гирлянды ещё советского производства, — усмехнулся он. — Когда мы переезжали, родители всё спорили, что брать, а что оставить. В итоге гирлянды приехали с нами. Конечно, потом мы с мамой докупали новые, особенно после того как она развелась с отцом и он переехал. Я тогда старался загрузить её заботами, — Юра грустно улыбнулся. Ему вспомнился тот конец девяносто третьего года, те разрушенные мечты и разочарования. Многие тогдашние мысли были связаны и с Володей тоже. Как Юра пытался отпустить и двигаться дальше.              И куда его это в итоге привело?              «Обратно к тому, кого он любил», — любезно подсказало сознание.              Володя протянул прохладную руку к Юриной руке, сжимающей ручку чемодана, и, мягко коснувшись своими пальцами Юриных, забрал у него чемодан. У Юры на секунду перехватило дыхание от незначительного жеста.              — Расскажешь мне о ней за чашкой чая? — Юре почудилось, будто друг встал к нему ближе. Пушистые снежинки падали на голову Володе, и Юра подавил в себе желание протянуть руку и коснуться, чтобы стряхнуть их. Он побоялся, что за этим невинным касанием последуют и другие желания, которым поддаваться ни в коем случае нельзя.              — Обязательно, — полушёпотом ответил Юра. — Идём в дом, нам ещё следует переодеться перед концертом.              Отворив калитку, Юра жестом пригласил Володю пройти вперёд. Над крыльцом горел свет, ступени уже были изрядно заметены белоснежным покровом.              — Если так и дальше пойдёт, то завтра придётся чистить двор, — проворчал Юра, на секунду поднимая голову к вечернему небу и получая на лицо порцию холодных снежинок.              — Я тебе помогу, — отозвался Володя. Он стоял чуть ниже на ступень, пока Юра открывал входную дверь. Юра на секунду обернулся — и поймал взгляд Володи. Тёплый и уверенный. Такой прежний. Когда-то Володя смотрел на него так же, как и сейчас.       Горло сдавило от того, сколько не высказанного Юра держал в себе. Он резко отвернулся, пробормотав приглушённое «Спасибо», и почувствовал, как дрожит рука.              «Это всего лишь мороз», — думал про себя Юра, будто холод от железной ручки двери мог оправдать дрожь в его пальцах.              Он на мгновение прикрыл глаза, в который раз размышляя о том, что ему предстоят тяжёлые дни, наполненные бесконечным выбором и ложью.              Выдохнув облачко пара, Юра толкнул дверь — та отворилась с лёгким скрипом, что не очень понравилось хозяину дома, но уделять время бытовым вопросам сейчас не хотелось.              Щёлкнув по переключателю, Юра прошёл чуть вперёд, давая возможность Володе поставить чемодан и разуться.              — Чувствуй себя как дома, — Юра, уже скинув свои ботинки, обернулся к Володе. Не зная, куда деть руки, он спрятал их в карманы тёмных брюк.              Володя с любопытством разглядывал помещение вокруг себя.              — А в каких комнатах ты хотел делать ремонт? — неожиданно спросил он, и Юра только сейчас вспомнил о своём глупом флирте. — Помнится, ты ждал хорошего строителя, теперь я здесь. Ремонт делать будем?              Юра возвёл глаза к потолку, словно тот сейчас требовал срочного внимания.              — А ты уверен, что справишься? — он делал вид, что разглядывает будущее место работ.              — Попробуй только меня не нанять, — Юра резко перевёл взгляд на Володю: тот с усмешкой стянул с себя тёплое чёрное пальто и повесил его на свободный крючок. В груди что-то дрогнуло. Следовало ли ему опасаться этого Володю? Тот человек, к которому он привык, был слишком, даже чересчур осторожным. А сейчас… Сейчас всё становилось… Открытым?.. И этот флирт — что он вообще значил? Мог ли Юра быть интересен Володе куда глубже, чем думал Юра изначально?..              — А опыт у тебя есть? — Юра, как альпинист, с осторожностью преодолевавший естественные препятствия, позволил себе ответить в таком же тоне, который задал Володя.              — А я универсальный специалист, — шутливо ответил Володя и подмигнул. Юра постарался сохранить лицо. Ему главное держать контроль над ситуацией. Взяв чемодан за ручку, Володя сделал несколько шагов вперёд и оказался к Юре непозволительно близко. — Ну давай, показывай мне мою спальню.              Юра моргнул и не к месту подумал, что у него слишком маленькая прихожая. Хотя раньше ему так не казалось.              Он прочистил горло и сделал шаг назад, увеличивая расстояние, а потом и вовсе развернулся к Володе спиной, через плечо бросив почти равнодушное:              — Посмотрим, как ты справишься. Пошли наверх, — и только сделав пару шагов, Юра понял, как это прозвучало.              «Вот идиот!», — тут же мелькнуло в мыслях. Хорошо, что Володя не видел его пылающего лица.              Чтобы заполнить тишину и заглушить собственную неловкость, Юра решил ответить на ранее заданный вопрос:              — Изначально я планировал ремонт только в маминой и своей спальнях, но потом бюджет увеличился, и я решил добавить в этот список гостиную и кабинет. Однако, когда вернулся домой и зашёл в мамину комнату, я… — на секунду Юра прервался, они уже поднялись на второй этаж, на котором располагались четыре комнаты, ванная и уборная. — Я передумал. Не могу там ничего трогать, — Юра ускорил шаг, проходя мамину спальню и свой кабинет. Следующая дверь была входом в его комнату, а напротив — гостевая спальня. — Вот это моя комната. А здесь — твоя. Я всё убрал, постельное свежее, — Юра отворил дверь, тут же пальцами нащупывая выключатель. Через секунду жилое помещение озарил тёплый, довольно яркий свет. Они прошли в просторную и аккуратную комнату. Когда-то Юра думал обосноваться здесь, но потом всё же выбрал другое помещение, на тот момент даже не подозревая, что через много-много лет сюда ступит нога человека, которого, как он считал, он никогда уже не увидит.              Как всё же удивительны пути жизни: петляя, расходясь в стороны, обрываясь, они вдруг снова пересекаются — будто сама Судьба решает вернуть то, что казалось навсегда потерянным.              От этих мыслей привычно неприятно сжалось в груди. Как будто всю грудную клетку стягивали силки — туго, неотвратимо, оставляя после себя глухое эхо тревоги.              — Здесь свежо, — Володя, поставив чемодан к стенке, с любопытством оглядывал своё временное пристанище. У другой стены стояла аккуратно застеленная кровать с пушистым одеялом и чистыми подушками. Рядом — небольшой стол с лампой и парой книг. На полу лежал ковёр, приглушающий шаги, а на подоконнике — горшок с зелёным растением, придающим комнате домашний вид. Всё здесь дышало спокойствием и заботой. — Мне очень нравится, спасибо, — Володя задержал взгляд на Юре: какой-то слишком цепкий и одновременно тёплый-тёплый, согревающий что-то изнутри. — Ты действительно меня ждал.              Юра расправил плечи, будто пытаясь собраться с духом, хотя ссутулиться он не привык — годы за пианино выработали в нём прямолинейную осанку — однако всё внутри у него спуталось: смятение, неловкость, тревожная дрожь. Как он сможет оставаться рядом с Володей равнодушным и непроницаемым, если уже сейчас в нём проснулось дикое, почти физическое желание просто прикоснуться к нему? О чём он думал, когда затевал эту игру в крепкую дружбу?              Юра прочистил горло.              — Я очень гостеприимен, — отшутился он, не давая ответного флирта. Володя дёрнул уголками губ и кивнул, принимая его ответ. — Ладно, что ж, — Юра потёр шею: очевидный признак смущения. — Надо бы переодеться и выдвигаться в бар.              В собственной комнате Юра отчего-то ещё больше разволновался. Он слишком придирчиво оглядывал себя в зеркало, то и дело перебирая рубашки из своего гардероба, и морщился от каждого залома на вещах.              — Ну что за бред, — пробормотал он, натягивая третью рубашку. Голос его звучал глухо, неуверенно. Он был уверен, что и эта рубашка ему сегодня не подойдёт.       Однако лавандовый цвет сочетался с его кожей просто чудесно: мягкий ненавязчивый оттенок сиреневого, чуть приглушённый, с лёгкой дымкой серого. Эту рубашку подарила ему Полина — в честь какого-то очередного праздника. Юра любил её: она пахла немного табаком и его одеколоном.              Оглядев себя ещё раз придирчиво в зеркало, Юра решил, что выглядит вполне сносно.              Пока Володя был в своей комнате, Юра заглянул в кабинет — нужно было взять парочку аудиозаписей. На столе, как и обычно, царил творческий беспорядок: нотные тетради, широко распластав свои страницы, валялись на каждом углу стола; из-под бумаг торчали сломанные карандаши и исписанные ручки, а по всему периметру были разбросаны клочки смятой бумаги.              Юра вздохнул, недовольно оглядывая то, что сотворил. Кабинет был единственным местом, где он не успел прибраться, и потому сейчас, пока у него было время, он решил хотя бы подобрать мусор.              Он так увлёкся, что пропустил момент, когда в приоткрытую дверь постучали костяшками пальцев.              — Здесь довольно творческая атмосфера, — хмыкнул Давыдов, и Юра, стоявший к нему спиной, вздрогнул и обернулся на Володю с корзиной в руках: тот стоял в дверном проёме, полностью переодетый. От его внешнего вида перехватило дыхание: Володя был одет в белоснежную рубашку, аккуратно заправленную в светло-голубые джинсы, которые подчёркивал ремень тёплого шоколадного оттенка. И до чего же этот мужчина для Юры был сексуален и притягателен. — Что-то не так? — неожиданно спросил Володя, очевидно, заметив пристальный взгляд Юры.              Юра поспешно отвёл глаза, будто его поймали на чём-то запретном, и опустил полную корзину на пол.              — Всё в порядке, — выдавил он, стараясь держать голос ровно. — Просто ты… Неожиданно появился.              Володя приподнял бровь, вошёл внутрь кабинета и ещё раз огляделся.              — А ты, похоже, устроил генеральную уборку, — с усмешкой прокомментировал он Юрины действия, разглядывая уже сложенные тетради на столе.              — Просто занял себя, пока ожидал тебя, — Юра схватил заготовленные аудиодорожки. — Ну что, идём?              Володя кивнул, однако Юра заметил, что взгляд его по-прежнему был направлен в сторону стола.              — Минуту, — вдруг взволновано ответил он. — Это же… — его глаза прищурились, и он сделал несколько стремительных шагов по направлению к столу. Юра сначала не понял такой резкой перемены, но потом увидел, как Володя потянулся рукой к снимку — тому самому, что Юра хранил, как талисман. Сердце забилось так сильно, что, казалось, его гул отдавался в ушах.              Володя тем временем слишком внимательно вглядывался в фото. Его лицо было напряжённым — он явно о чём-то думал, но Юра даже не мог предположить, о чём конкретно.              — Я уже встречал этот снимок, — сказал Володя слегка хрипловато, поднимая на Юру взгляд. — У Ани, у Маши… И я… — он снова опустил глаза на фото, и Юре на секунду показалось, что Володя будто пытался вытащить из снимка нечто большее, чем просто изображение. — Я никогда не видел себя таким счастливым.              В горле у Юры встал ком. Он хотел что-то сказать, пошевелить губами — но не смог. Слова застряли где-то внутри, растаяв под тяжестью воспоминаний, боли и внезапной надежды, которой он уже давно не позволял себе.              — Мы тогда были юны, — незнакомым голосом заговорил Юра, словно эти слова вырвались против его воли. — Многое… Приносило счастье.              Володя медленно кивнул, но не отрывал взгляда от снимка.              — Может, и были. Но это не мешает мне хотеть вспомнить, кем я был рядом с тобой.              Юра стиснул зубы, почувствовав, как по телу прошла лёгкая дрожь. Вспышка воспоминаний — смех у костра, горячие руки, летний вечер — разрывала внутренний мир на части. Он сделал шаг к двери, словно пытался дистанцироваться. Володя всё ещё держал снимок в руках, не замечая, как тот становится для Юры мучительным воспоминанием. Сколько лет Юра отдал, чтобы без боли смотреть на фотографию, а теперь всё то, что было так долго заперто — рвалось наружу.              Сжав пластиковые коробочки в руках, Юра решил оборвать эту пытку.              — Мы были друзьями друг для друга, — и отчего так некомфортно вдруг стало в груди от этих слов? — Ладно, — Юра прочистил горло. — Мы опаздываем. Пора выходить, — тихо сказал он и первым покинул кабинет.              Поначалу в машине царила тишина. Володя молчал, будто что-то обдумывал, а я Юра старался сосредоточиться на дороге, — видимость упала из-за крупных хлопьев снега — но у него это плохо выходило. Раз за разом он возвращался к тому эпизоду в доме и словам Володи: «Может, и были. Но это не мешает мне хотеть вспомнить, кем я был рядом с тобой».              А потом Володя выстрелил в упор:               — Расскажи мне про тот день, когда было сделано это фото.              Юра вздрогнул, словно его ударили по плечу. Он был готов ко всему, но точно не к этому. Вопрос повис в воздухе, как тяжёлая, давящая тишина.              И что он должен был рассказать? Самый минимум, который следовало знать Володе? А что будет с ним, с Юрой, после того как он полезет в глубину воспоминаний?              «… Что я должен рассказать тебе? Что тот день был одним из худших и одновременно лучших в моей жизни? Что я запоминал каждую деталь: твой голос, привычные жесты, как ты смеялся, как менялась твоя мимика, когда ты говорил что-то важное? Что твоя поддержка придавала мне силы перед выходом на сцену после длительного перерыва? Что мы сходили с ума от безысходности бытия? Или то, что на этой фотографии мы оба на грани счастья, оба в той самой минуте, когда жизнь казалась завершённой и одновременно открытой? Мы были вместе, и это значило всё.       А ещё была прощальная ночь. Я помню каждое прикосновение, каждое слово, каждое молчание. Всё, что могло бы стать просто мгновением, стало вечностью. Я помню её до дрожи, помню, как мы прощались без слов, как наши тела говорили вместо наших уст. Как нежность, скрытая за тенью прощания, заставила сердце биться быстрее. Я помню тепло, которое мы делили. Помню, как холодный воздух ночи был не таким уж и холодным, когда рядом был ты.       Это были не просто моменты, а частички нашего мира».              — На самом деле, это был трудный день, — произнёс Юра, прерывая внутренний монолог. — Мы очень устали к тому времени. Спектакль перенесли на последний день смены. Представляешь, какая нагрузка? Да и эмоционально было непросто. Моё первое выступление после многолетнего перерыва; твой дебют в постановке перед важными дядями; ночь костра, когда все жуют сопли, — на последнее Юра даже позволил себе усмешку, но в груди по-прежнему ощущалась пустота.              — Как прошёл спектакль? — полюбопытствовал Володя. Он не поворачивал головы, взгляд его был устремлён за окошко — там мелькали огоньки домов и витрин. До бара оставалось несколько кварталов.              — А разве ребята, Ира, Женя, Сидорова, на худой конец, не рассказывали тебе? — Юра не хотел, но какая-то доля сарказма и злости просочилась в речь. Все были рядом с Володей, кроме него.              Володя не спешил с ответом. Он всё так же смотрел в окно и лишь спустя несколько секунд сказал тихо, почти без интонации:              — Я тогда мало с кем общался о прошлом. Точнее, не задавал таких подробных вопросов. Всё казалось… Не моим. Как будто я гость в чужой жизни. А сейчас я хотел бы послушать единственного человека, который был так близок мне.              Юра смягчился. Чувство жалости перекрыло непонятную злость.              — Хорошо. Наверное, ты прав, что тебе нужно это услышать, — Юра пропустил пешехода с собакой и поехал дальше. — Ты имел огромный успех. Ольга Леонидовна была в восторге. Тебе вроде даже дали самую лучшую характеристику. По крайней мере, в одном из писем ты как-то обмолвился об этом. В те времена для тебя получить хорошую рекомендацию — было залогом успеха. Да и в целом ты относился к каждому поручению ответственно. С тобой было интересно. А музыкальный кружок? Как сейчас помню: был в восторге, когда только услышал тебя за гитарой, — Юра замолчал, потому что осознал, что говорит слишком много.              Володя молчал, вновь над чем-то крепко задумавшись.              — Странно это слышать… Как про кого-то другого. Будто бы ты рассказываешь о знакомом, а не обо мне, — спустя время произнёс Володя. — Я ничего из этого не помню. А ведь это… Немаловажные мелочи? И, знаешь, иногда… Иногда меня охватывает страх того, что, если я всё вспомню, это не поможет… Что, если я так и не стану тем, кем был? — краем глаза Юра заметил, что Володя на него не смотрит. Они почти подъехали к бару, но Юра чувствовал — им нужно договорить прямо сейчас, потому что потом — это будет потерянная тема. Он сбавил скорость, растягивая тем самым время прибытия.              — А ты никогда им уже не станешь, — сказал Юра спокойно, хоть внутри и ощущал какую-то непонятную пустоту от собственных слов. — И я тоже. Мы оба теперь другие. Это не плохо. Просто по-другому.              Володя едва заметно кивнул, будто принял Юрины слова.              — Надеюсь, для тебя моя нынешняя версия не хуже, чем прошлая.              Впереди замаячил тёплый неоновый свет от вывески. Юра плавно припарковал машину, однако никто из них не спешил открывать дверь. Юра повернул голову в сторону Володи — тот тоже смотрел в ответ. Его серо-зелёные глаза завораживали в полутьме. И Юра с ужасом осознал, что старое юношеское притяжение пытается завладеть его разумом. Как тогда, в лесу, когда он впервые поцеловал Володю.              Он опустил взгляд, словно сбивая этот импульс, и тихо ответил:              — Она… Другая. Но в ней есть что-то такое же. Что-то, что я, кажется, всегда узнаю, — Володя слегка улыбнулся — неуверенно, будто не до конца понял, о чём идёт речь, а Юра, словно опомнившись, открыл дверь, впуская в салон вечерний, пропитанный морозной прохладой воздух. — Пойдём, а то нас уже, наверное, заждались, — сказал он чуть быстрее, чем нужно. И вышел первым, чтобы не дать себе задержаться.              Бар встретил их привычными узкими витражными дверьми с деревянными рамами, слегка поблёкшими от времени. На стёклах расцвели морозные узоры. Юра толкнул слегка скрипучую дверь, и их с Володей окутала тёплая и живая атмосфера. Почти все столики были заняты — кто-то смеялся, кто-то медленно пил вино, кто-то поздравлял с наступающим Рождеством.              Юра ощутил себя несколько увереннее. Особенно тогда, когда заприметил Полину, сидящую за столиком в первом ряду перед сценой. На самой сцене уже суетился Илья, а Олаф тихонько настраивал гитару.              Юра обернулся на Володю.              — Сейчас они обалдеют.              Володя дёрнул уголками губ и последовал за Юрой. Тот подкрался к сидящей к нему спиной Клубковой и резко положил руки ей на плечи, отчего та взвизгнула.              Резко обернувшись, Клубкова зло выдохнула:              — Конев, я тебя когда-нибудь… — и осеклась. Глаза её теперь смотрели за спину Юре. — Володя? — растерянно пробормотала она.              — Привет, — Давыдов шагнул ближе, равняясь с Юрой, и улыбнулся.              — Ох, привет, — Полина спохватилась и подскочила со стула, тут же обнимая его. — Когда ты приехал? — и вновь бросила укоризненный взгляд на Юру. — Почему ты ничего не сказал?              — Хотел устроить сюрприз, — Юра развёл руки в стороны, чувствуя, как на некоторое время его отпустили все страхи. Он просто находился в кругу близких людей.              — Отличный сюрприз вышел, — Илья спустился со сцены и тоже присоединился к всеобщим объятьям. — Рад снова тебя видеть. Молодец, что приехал.              Потом подошёл Олаф — они с Володей также обменялись тёплыми приветствиями — и парочкой фраз о состоянии Маши.              — Ich fahre zu Neujahr nach Charkiw. Mein Flug ist morgen, — сказал Олаф.              Юра уже было открыл рот, чтобы перевести для Володи то, что сказал Олаф, как неожиданно для всех Володя спокойно ответил:              — Ich bin mir sicher, dass Mascha sich sehr freuen wird, dich zu sehen. Es klappt bei euch alles genau richtig.              — Ну нихрена ж себе! — выдал Илья. — Вот это прогресс. Володя, когда ты успел так хорошо изучить немецкий?              Володя мягко усмехнулся, а Юра понял, что начинает потихоньку сходить с ума. Ну нельзя, нельзя быть таким идеальным.              И это было даже не про язык. Это было про то, как легко, по-человечески, органично Володя вошёл в этот вечер, в этих людей, в эту атмосферу.              Словно он уже долгое время был рядом с ними.              И это его произношение… Глубокое, слегка хриплое открывало в Юре доселе неизвестные ему ощущения. Его никогда не завораживал немецкий язык, как в этот момент. Отчего-то именно Володин — без попытки звучать безупречно — голос делал второй родной для Юры язык более обаятельным.              Юра едва не попросил сказать что-нибудь ещё, как его за руку, чуть выше запястья ущипнула Полина. Он моргнул и повернул голову в сторону Клубковой. В её взгляде читалась насмешка — мягкая, чуть ироничная. Но в ней не было ни намёка на злость, нет. Скорее, это была насмешка того, кто знает тебя слишком давно, чтобы осуждать.              — Ты слишком очевиден, — прошептала она, вставая ближе, чтобы никто, кроме Юры, её не услышал.              Закончив говорить с Володей, Илья переключился на Юру.              — Клавиши я настроил. Но пересмотри ещё раз.              Юра благодарно кивнул и встретился взглядом с Володей. Они синхронно улыбнулись друг другу — не широко, это было обычное подрагивание уголком губ, но вместе с тем Юра ощутил невидимую ниточку, что по-прежнему связывала его и Володю. Ощущал ли Володя то же самое — Юре было неизвестно.              — Занимай любое место за столом, — Юра обратился к Володе и жестом указал на столик, за который только что вернулась Полина.              Володя сделал шаг в сторону, но задержался рядом с Юрой, и прежде чем сесть, поднял руку и коснулся Юриного плеча. Пальцы его легли с лёгкостью, почти невесомо, однако кожа Юры будто тут же отозвалась — горячо, остро, живым током памяти.              — Желаю хорошего выступления, — сказал Володя тихо.              Юра кивнул в ответ — единственное, на что его хватило. Но под этим движением скрывалась буря: что-то внутри вдруг расправилось, набрало воздуха — и сразу сжалось в болезненный комок.              Как часто они так поддерживали друг друга в прошлом. Одно прикосновение — и казалось, что весь мир по плечу.              Володины пальцы исчезли так же быстро, как и появились. Он коротко улыбнулся напоследок и окончательно отошёл в сторону. Юра выдохнул и сжал на миг руку в кулак, словно пытался собрать в нём всё волнение и не дать ему расплескаться наружу, потому что знал: если отпустить — захлестнёт.              Не сейчас. Не перед самим выступлением.              Натянув маску спокойствия, которая, казалось, стала его второй кожей за эти долгие годы, он с улыбкой поднялся на сцену. До начала оставалось минут пять — не больше. Проверив звук на клавишах, убедившись, что репертуар на сегодня перед глазами, Юра стал ожидать кивка Ильи.              Свет в зале заглушили. Посторонние звуки и голоса притихли, создавая тишину, плотную, словно ткань, которую аккуратно набросили на публику.              Юра ощутил странное волнение, которое не преследовало его с тех пор, как он поборол страх сцены, — в восемьдесят шестом — понимая, что оно было вызвано отнюдь не от предвкушения концерта, а потому что сейчас в зале сидел тот человек, для которого Юра играл и ради которого когда-то вернулся в мир музыки.              Илья кивнул — и клавиши вступили в игру. Пальцы стали чуть послушнее, когда первый аккорд растаял в воздухе, оставив после себя дрожащую вибрацию.              Юра отдался во власть музыки. Совпадение или нет — но первой в их сегодняшнем репертуаре была слегка переделанная мелодия, в основу которой легли Володины ноты. Те самые, что когда-то были записаны на тетрадных листах, пахнущих лагерной пылью и солнцем.              Юра взял на себя смелость и переписал её под джаз. Получилось вполне красиво, и она стала для него одной из самых любимых. Конечно, первоисточник был дороже всего, но его Юра играть не мог по многим причинам.              Джаз смягчил углы, спрятал раны за аккордами, дал этой музыке шанс на новую жизнь — так, как сам Юра когда-то искал шанс для себя. Но каждый раз, когда он играл эту вещь, в него возвращался тот мальчишка из лета восемьдесят шестого, с открытой душой и безграничным желанием любить.              Сегодня он играл её, зная: человек, чьё сердце было в этих нотах, сидит в десяти метрах от сцены. Не помнит — но слушает.              Каждая нота отзывалась в теле теплом и болью. Пальцы двигались сами, ведомые не техникой, а памятью. Музыка стала исповедью без слов — той, которую не написать в письме, не сказать в разговоре.              Он играл так, как будто можно было переиграть прошлое. Как будто этим звуком можно было стереть тот день у ивы, письма, молчание, могилу, которой не было, и годы, которые прошли впустую.              Юра так погрузился в собственную игру, что всё, что было за пределами сцены, исчезло: шум зала, ожидания, даже мысли о Володе — всё растворилось в звуках.              Когда отзвучал последний аккорд, Юра глубоко выдохнул. Он моргнул, словно вышел из транса, и перехватил взгляд Ильи: тот глядел на него с изумлением, но при этом поднял большой палец вверх, а зал взорвался аплодисментами.              Его грудная клетка вздымалась часто и неровно — будто внутри ещё пульсировала та музыка, которую он только что отпустил. Воздух казался тяжёлым, почти густым, как после бури, и Юра на мгновение прикрыл глаза, давая себе право на слабость.              Когда он открыл веки, то поймал Володин взгляд. Его голова была наклонена слегка вбок, выражение лица — крайне задумчивое. О чём размышлял его друг — Юре оставалось только догадываться, но где-то в глубине души он испугался, что Володя что-то вспомнил. Конечно, его мелодия была переделана практически до неузнаваемости, но она всё ещё принадлежала ему.              Юра очень рисковал, включив в репертуар эту песню, однако что-то там внутри так и рвалось наружу. Отчего-то хотелось, чтобы Володя услышал.              Песня за песней — и последний музыкальный вечер в этом году завершился. Музыкантов поблагодарили громкими аплодисментами и даже цветами — какая-то молодая девушка подарила каждому по небольшому букету амариллисов с веточкой омелы, перевязанных золотой лентой.              Чуть позже, когда они уже собрали аппаратуру и присоединились за стол к Володе и Полине, началось обсуждение Володиного времяпрепровождения. Полина и Илья наперебой советовали ему, какие места обязательно стоит посетить.              Когда эти двое закончили, едва не поругавшись из-за того, что должно быть в приоритете: немецкий экспрессионизм или рождественские ярмарки, Володя, рассмеявшись, поднял руки в примирительном жесте:              — Всё, всё, я обещаю: схожу и туда, и туда. Надеюсь, — тут он повернул голову к Юре, который сидел рядом и с задумчивым видом комкал салфетку. В голове была настоящая свалка: чувства, воспоминания, страхи. — Юра составит мне компанию на все эти мероприятия.              Юра вздрогнул, услышав своё имя, и поднял взгляд. Володя смотрел на него как-то слишком мягко.              Юра сглотнул, подцепил пальцами бокал с соком и, прежде чем спрятаться за стеклянным ободком, произнёс:              — Простите, я выпал из разговора. О чём шла речь?              Он заметил, как Полина и Илья коротко переглянулись, как Олаф на секунду перевёл взгляд на него, отрываясь от обсуждения с Ритой о новых планах на будущий год, как Володя слегка нахмурился.              — Я сказал, что схожу куда угодно, лишь бы моим гидом был ты, — повторил Володя, и в этот раз голос его звучал с лёгким сомнением.               Юра отпил сока из стакана — и тот показался ему безвкусным, как вода. В горле встал тугой ком.              «Не надо было играть ту мелодию, — мелькнуло в его голове. — Она не просто разбила меня, а воскресила ту старую жажду — к тому, что мне не принадлежало. Она вернула всё то, что я пытался забыть: твоё лицо в последний вечер, наши письма, мой страх. Она напомнила, что я любил — и что я не сумел быть рядом».              — Да, конечно, — с наигранной лёгкостью ответил Юра. — С удовольствием покажу тебе всё то, что эти двое, — он указал на чету Ветровых, — тут разрекламировали.              Потом они переключились на обсуждения немецкой литературы — Володя, оказывается, знал немало книг, чем удивил Юру, а Юра постепенно смог успокоиться под непринужденную беседу.              Они сидели едва ли не до закрытия бара за уютными беседами, но пришло время расходиться.              — Значит, договорились, — проговаривала Полина, пока Илья помогал надевать ей тёплое пальто, — вы двое — завтра к нам в гости после прогулки по Потсдаму, — она смотрела то на Володю, то на Юру, а затем неожиданно строго пригрозила пальцем последнему: — И смотри мне, чтобы больше не приносил этих гадких леденцов для Оли!              Юра притворно закатил глаза.              — Нормальные были леденцы… — пробурчал он, застёгивая молнию на куртке. — Ты просто завидуешь, что тебе такие не достались, — продолжал бурчать он, отвернувшись от Клубковой.              — Конев, я всё слышу! Леденцы гадкие. У ребёнка потом был язык, как у инопланетянина!              — Подумаешь… — снова буркнул Юра и посмотрел на Володю. Тот усмехнулся.              — Классные, наверное, были леденцы, — вдруг поддержал он Юру.              — Даже не вздумай его поддерживать. Не-а. Это не прокатит, — Клубкова покачала головой, и Илья решил закончить этот спор, подхватив Полину и закинув её к себе на плечо. Та завизжала — и немногочисленные люди, оставшиеся ещё в баре — обернулись на шумную компанию.              Окончательно попрощавшись с ребятами, Юра и Володя сели в машину.              Юра завёл мотор, и уже через несколько минут они ехали по спящим улицам Потсдама, и ночь казалась мягкой, как старое шерстяное пальто.              В салоне тихо шумело радио. Диктор вещал сводку новостей чуть уставшим, ночным, как сам город, голосом. Юра не испытывал дискомфорта от гудящей тишины после бара, как это обычно бывало в другие дни.              — Странно, — проговорил он вполголоса, почувствовав, что хочет поделиться этим маленьким наблюдением хоть с кем-нибудь, — обычно после бара в голове всё гудит, а сейчас… Тишина.              — Это хорошо, — тут же отозвался Володя, словно ждал, когда Юра заговорит. — Значит, вечер был правильный, — в полумраке салона его голос звучал особенно спокойно. И Юра чувствовал себя на своём месте. Он на секунду опустил глаза вниз, на Володину руку, покоящуюся на колене. Однажды он держал её. Целовал. А кончики её пальцев ласково прикасались к его лицу.              Юра резко поднял глаза, будто испугался собственных мыслей, и снова уставился на дорогу. Автомобильные фары выхватывали из темноты кусты, дорожные знаки, редких пешеходов — машина уже ехала вдоль частного сектора.              Ночной диктор объявил следующую композицию — это была старая мелодия на саксофоне. Она полилась через колонки, обволакивая и растворяясь в воздухе, как тёплый дым.              — Та композиция, — Володя неожиданно разрушил вновь устоявшуюся тишину, — которая открывала концерт…              Юра застыл. Даже дыхание его остановилось на миг. Руки сжали руль в напряжении. «Нет, нет, — отчаянно подумал Юра, — лучше ничего не говори».              — Ты сыграл её так фантастически, что я чувствовал, как замерло моё сердце, — продолжил Володя. — Интересная вещь… Она показалась мне смутно знакомой… Ты сам её написал?              Юра кивнул, не в силах произнести ни слова. В голове отчего-то колким воспоминанием всплыли ноты на выцветшем листке, которые Юра впервые держал под ивой; он также вспомнил, как переводил аккорды под джаз, как подбирал звук, оставляя в мелодии ту самую искру — Володину, но переплетённую с собой; вспомнил, как пытался жить и дышать.              — Ты никогда не играл её на пианино в лагере при мне? — чуть тише спросил Володя. Юра замедлил движение машины. Он знал, к чему клонит Володя. И знал, что стоит произнести хоть слово — всё расколется: настоящая тишина, осторожная близость, кажущееся спокойствие.              «Если он не помнит — значит, так надо. Значит, так безопаснее. Для него. Для нас обоих», — сознание неустанно напоминало Юре о реальном положении дел, напрочь игнорируя зовы сердца.              — Нет, — ответил он наконец, почти шёпотом, неуверенно. — Тогда она ещё… Не существовала.              Володя задумчиво поскреб щеку.              — И всё равно странно. Почему-то мне кажется, я уже где-то её слышал.              — Может, что-то похожее. Иногда память так срабатывает: нам кажется, что мы где-то слышали или видели это, но на самом деле всё было по-другому, — Юра ненавидел себя за ложь, но он знал, что ту правду, которую он хранил в себе, нельзя было выносить на свет.              — Наверное, ты прав, — медленно произнёс Володя, задумчиво глядя в окно. Его голос был мягким, но в тот же момент в нём проскальзывала явная тоска. — Просто мне на какие-то мгновения показалось, что в ней было что-то… Личное.              Юра промолчал. Мелодия в колонках подходила к концу, зачаровывая спокойным звучанием и растворяясь в этой снежной ночи. Юре хотелось повернуться к Володе и сказать: «Это было твоё. Это был ты. Я просто сохранил это, чтобы не сойти с ума». Но вместо этого Юра лишь выровнял руль, поджал губы и продолжил путь, стараясь держать остатки той самой осторожной тишины, которую так боялся разрушить.              На следующее утро его дом был намного уютнее. Юра встал позже обычного, видимо, сказывалось переутомление, и с удивлением обнаружил, что в доме пахнет чем-то вкусным. Он на секунду затормозил, потому что запахи еды здесь уже давно его не встречали. Дом был одинок и холоден по утрам, пока сам Юра спал.              Зевая, он спустился по лестнице. Со стороны кухни доносились звуки открываемых шкафчиков и звон посуды.              Юра встал в дверном проёме, наблюдая за стоящим у плиты Володей. Серые спортивные штаны идеально подчёркивали Володину спортивную фигуру, которая, кажется, ни на йоту не изменилась со времён «Ласточки». Юра сглотнул, невольно вспоминая тот день, когда вот так же бесстыдно пялился на Володю, стоящего по колено в воде. Он помнил свою реакцию и нестерпимое желание прикоснуться.              Сейчас Юра делал один-единственный вывод: за столько лет всё осталось по-прежнему.              А ещё Юра отмечал, как органично Володя вписывался в это утро — будто всегда был частью этих стен.              «Так вот как бы оно было», — подумал Юра, прежде чем выдать своё появление:              — Доброе утро, — проговорил он как можно бодрее, отгоняя от себя нахлынувшее волнение от общих мыслей. — Чего не спишь? Отпуск же.              Володя вздрогнул и обернулся:              — С добрым, — откликнулся он и вновь повернулся к плите. Там что-то шкварчало. — Не знаю, отчего-то не спится. Режим, наверное. Привык с Гердой гулять рано утром. А ты почему не отсыпаешься?               Юра пожал плечами.              — У меня особо нет режима, встаю, как придётся. Наверное, запахи с кухни послужили причиной.              Володя мельком глянул на Юру, но потом снова вернул внимание сковородке.              — Я наугад искал, где у тебя что лежит. Надеюсь, ты не против, что я слегка… Похозяйничал?              «Это то, чего мне, наверное, не хватало: чтобы кто-нибудь хозяйничал в моей жизни, а я был не против».              — Нет, всё в порядке. Бери всё, что тебе нужно и что хочешь.              Володя снова посмотрел на Юру. Только теперь в этом взгляде читался какой-то интерес — мягкий, тёплый, почти домашний. Как будто Володя вглядывался в него с тем же вниманием, с каким всматриваются в старую фотографию, пытаясь вспомнить, что было за кадром.              Юра почувствовал, как в груди сжалось. Он бы сейчас отдал многое, чтобы не ощущать этого волнения. Или, наоборот — чтобы не стыдиться, что чувствует его до сих пор.              Юра отвёл взгляд, будто испугался, что в нём прочтут слишком многое. Он подошёл ближе к столешнице, к кофеварке и задумчиво стёр тонкий слой пыли, лишь бы занять руки.              — У тебя здесь уютно, — продолжил диалог Володя. Теперь он взял две тарелки из шкафчика, и все его движения отдавали непринуждённостью, словно он жил уже здесь сто лет. — Надеюсь, ты ничего не имеешь против омлета с зеленью.              Юра сжал края столешницы. Это была какая-то невыносимая пытка. Володя, такой естественный и обходительный, стоял в полуметре от него, и Юра… Сгорал от желания прикоснуться. Даже просто мимолётно, будто случайно задевая плечом, как когда-то в лагере, когда любое касание рождало внутри что-то опасно трепетное.              — Мне уже давно никто не готовил, — сказал Юра, когда Володя поставил тарелки с завтраком на стол. Омлет источал приятный запах, заставляя желудок скручиваться в тугой узел от голода. — Поэтому я совершенно не против.              Когда они закончили завтракать, периодически переговариваясь рубленными фразами, Юра вызвался убрать со стола, а Володя — заварить им обоим по чашке кофе.              Они действовали так слажено, что Юра невольно забылся, что их разъединяла тайна, сотканная самим Юрой.              — Итак, — начал Володя, когда они снова сели за стол, но внезапно Юра вспомнил, что в верхнем шкафчике у него были сладкие запасы к кофе. — Есть предложения, куда мы сегодня пойдём?              — Да, — Юра открыл шкафчик и на него вдруг упала пластиковая миска, а вслед за ней посыпались конфеты «Птичье молоко» из развязавшегося пакета. Миска прилетела точно в лоб, а несколько конфет, щёлкнув его по носу и подбородку, теперь валялись на столешнице и полу.              — Ты в порядке? — Володя оказался рядом быстрее, чем Юра сообразил ответ. Юра вздохнул. Знал же, что пакет развязался и что миска стояла не на своём месте, и не позаботился о том, чтобы всё это убрать. — Постой, это же…              — Ага, «Птичье молоко», — кивнул Юра. — Купил специально для тебя, — ответил он, потирая слегка ушибленный лоб.              Володя чуть нахмурился, словно что-то обдумывал. Потом приоткрыл рот, будто собирался задать вопрос или что-то сказать.              — Ты, правда, знаешь меня хорошо, — сказал он с ноткой изумления в голосе, и у Юры осталось стойкое ощущение, что Володя хотел произнести что-то другое.              — Лучший друг, — улыбка у Юры, правда, вышла кривой.              Знал бы Володя цену этой дружбы…              Володя начал собирать раскиданные конфеты, Юра присоединился к нему, и только сейчас снова заметил обручальное кольцо. Оно поблескивало в свете окна и неумолимо напоминало о границах.              — Ты не успел рассказать мне о своём плане на сегодня, — напомнил Володя, когда они собрали конфеты и поставили вазочку со сладким на стол. Юра сел на своё место, Володя — напротив.              — Я думал начать с мест, пропитанных историей. Сначала Сан-Суси, затем мы могли бы прогуляться по Голландскому кварталу. Там сейчас проходят чудесные рождественские ярмарки. И заедем в гости к Полине и Илье, как и обещали, — Юра постучал пальцами по кружке. — Как тебе план?              — Отличный план, — воодушевлённо ответил Володя. — Тогда… Допиваем кофе — и в путь? — Юра положительно кивнул, шурша фантиком. — Спасибо за конфеты, — Володя улыбнулся так тепло и открыто, что на мгновение у Юры перехватило дыхание. Он нашёл в этой улыбке отголоски прошлого — именно так раньше Володя улыбался ему, — и вновь ощутил, как зыбко держится его самообладание — на ниточке, на дрожащем дыхании.              Он ответил сдержанной улыбкой.              — Пустяки, — отмахнулся Юра, стараясь не выдать, как в нём отозвалась эта мимолётная, но до боли забытая теплота.              Через час они уже ехали по улочкам Потсдама, в сторону Сан-Суси. Юра надеялся, что разговоры, красота вокруг и вся Рождественская атмосфера помогут ему забыться, но чем больше они с Володей взаимодействовали, тем сильнее Юру окутывало ощущение, что он никогда не переставал ждать этого человека. Даже тогда, когда он был «мёртв».              Парк Сан-Суси встретил их тонкой изморозью на траве и полупустыми аллеями, в которых мягко скрипел гравий под ногами. Вокруг раскинулись голые виноградные террасы, молчаливые статуи и тщательно подстриженные кустарники. Юра шёл чуть впереди, вдыхая морозный воздух и пытаясь сосредоточиться на архитектуре, на геометрии сада — на чём угодно, только не на Володе, шагавшем рядом, чуть поодаль.              — Здесь будто всё замерло, — проговорил Володя, оглядываясь по сторонам. — Так мало… Людей.              — Сейчас все в основном готовятся к Рождеству. Туристов здесь в летнее время значительно больше. Иногда даже слишком много, как в Московском метро.              — Тебе довелось там побывать? — с ноткой удивления произнёс Володя, остановившись возле старой изгороди. Взгляд его неожиданно стал слишком внимательным. Юра тоже остановился, только стоял он к строению спиной, а его взор был устремлён в сторону жилого дома, расположенного неподалёку от парка.              «Довелось, и не единожды, — думал он, — только поводы были не из приятных».              Первый раз он искал Володю, второй раз — его могилу.              — Да, — ответил слегка натужно, словно и вовсе не хотел обсуждать эти моменты.              — Можно я спрошу? — вдруг серьёзно произнёс Володя.              Сердце Юры забилось сильнее. Он сглотнул. Затем бросил короткий взгляд на друга, ответил:              — Да, — и снова устремил глаза вдаль.              — Откуда ты узнал, что я… Умер?              Юра вздрогнул. Он ненавидел это слово. Оно било по сердцу даже спустя столько лет.              — Прошу, не говори так, — прошептал он и прикрыл глаза на миг. — Это звучит так, словно всё действительно случилось.              — Прости, я и сам не люблю это слово. Слишком… — Юра посмотрел на Володю, но тот уже смотрел себе под ноги. — Слишком многое я потерял из-за него.              «Ты не потерял меня», — так и вертелось на языке у Юры, но он промолчал.              — Я приезжал в Москву в девяносто шестом, — продолжил Юра, избегая деталей. — Подумал, вдруг ты захочешь увидеть старого друга, — Юра усмехнулся криво, почти с отчаянием. Он ведь практически не врал. — Я помнил твой адрес ещё из писем. Нашёл дорогу. Пришёл. А соседки твои — Лена и её мать — сказали, что тебя похоронили. На Котляковском, — он на секунду замолчал, будто что-то проглатывал. — Я… Купил тебе гвоздики, — голос предательски дрогнул. — Стоял с ними перед могилой, — он снова усмехнулся. Вымученно. С горечью. — А теперь вот… Вижу тебя. И иногда мне до сих пор кажется, что всё это — сон. Очень долгий сон. Ладно, эм, — ощущая неловкость от своих откровений, Юра вдруг спохватился, вспоминая, где они находятся, и быстро перевёл тему: — Здесь есть дорога в сторону голландских кварталов. Идём на Ярмарку? Уверен, тебе понравится дух Рождества в Европе.              Они прошли хрустальный парк с белесой изморозью на ветках, скрипучим снегом и редкими прохожими и вышли на оживлённую улочку. Прошли ещё немного и оказались в Голландском квартале, который встретил их разноцветными огнями и запахом глинтвейна, хвои и жареных орехов.              На площадке перед старинными кирпичными домами громко играла музыка — рождественские композиции, под которые прохожие покачивали головами или шагали в такт. Воздух был плотным от дыма, пряностей и пара от уличной еды. Снег лёгкой пудрой покрывал булыжную мостовую, и под ногами всё поскрипывало, будто в старом фильме.              Володя остановился у киоска с карамелизированными яблоками.              — Раз Полина не разрешает те леденцы Олечке, тогда, может, возьмём им в подарок вот это? — кивком головы он указал на сладкую продукцию.              — А давай, — охотно согласился Юра. — Полина хоть и не признаётся, но она обожает эту сладость.              Они купили подарки чете Ветровых, а затем просто гуляли, наслаждаясь духом Рождества. Темы для разговоров не иссякали, наоборот, их, как оказалось, было бесчисленное количество.              Под конец прогулки Юра даже смеялся по-настоящему, чувствуя в груди необъяснимое облегчение.              Они вернулись обратно в машину — с красными щеками и хорошим настроением.              — Жаль, что ты не попробовал глинтвейн, — сказал Володя, выглядел он расслабленным. Лицо как-то смягчилось, на губах застыла непривычная полуулыбка. — Он был хорош.              Юра хмыкнул.              — Домашний куда лучше, — возразил он.              — Тогда тебе непременно надо это доказать.              — Договорились, — с лёгкостью принял вызов Юра. — Ну что, к Полине и Илье?              У Полины и Ильи было весело. Олечка сразу узнала Володю, несмотря на такое количество прошедшего времени с их последней встречи.              — Вот, Клубкова, вместо тех ужасных леденцов прими от нас с Володей карамелизированные яблоки, — Юра протянул коробку Полине, и та с прищуром оглядела внутренности подарка:              — Отравленные? — в шутку спросила она.              — Конечно! — воскликнул Юра. — Клубкова, специально для тебя вон то крайнее, — он игриво подмигнул, и Полина щёлкнула его по лбу.              — Балбес ты, Конев, — ласково ответила Полина. — Проходите в столовую.              Когда она ушла, Юра повернулся к Володе. Тот уже разулся и, очевидно, ждал Юру.              — Почему ты обращаешься к ней по её старой фамилии? — неожиданно поинтересовался Володя. Юра и сам не мог объяснить, почему до сих пор кликал Полину по старой фамилии. Иногда ему казалось, что, обращаясь к Полине именно так, он вновь возвращался в прошлое, вновь находил дорогу в забытое прекрасное.              — Не знаю, — отмахнулся Юра. — Просто так повелось, привычнее, что ли, — он не сказал, что порой застревал в ушедших моментах, в том прошлом, в котором был и сам Володя — живой, свой, неисчезнувший.              Володя вздохнул и кивнул — будто разделял это чувство, хотя Юра и не говорил о нём.              Они прошли в кухню, где уже слышался смех Олечки и шорох ножей о разделочные доски. Из помещения доносился аромат печёного картофеля с розмарином, и всё в этом моменте казалось чересчур обычным, чтобы быть правдой. Но, может, именно в этой обычности и пряталось счастье, к которому Юра так давно не приближался.              Они провели замечательный ужин за разговорами, смехом и, как обычно, жаркими спорами. Спорили в основном Полина и Илья сквозь смех, а Юра и Володя уделяли время Олечке.              — Вот, — в какой-то момент Оля принесла рисунок с кляксами и аппликацию на летнюю тематику. — Передай это, пожалуйста, второй Олечке. Я делала специально для неё Рождественский подарок.              Володя тепло улыбнулся, и Юрино сердце опять зашлось, как умалишённое.              Он любил этого человека. Как же сильно он его любил. Каждый его жест, каждый его взгляд, каждый его недостаток и достоинство.              Он любил. Не потому что нужно, не потому что можно. А потому что не мог иначе.              Выдохнув, Юра вдруг резко встал, чем привлёк внимание окружающих.              — Всё в порядке? — уточнила Полина, прищурившись. Она знала Юру, как свои пять пальцев, и сразу бы распознала ложь.              — Да, всё хорошо, мне просто надо на свежий воздух, — он даже счастливо улыбнулся. — Что-то у вас тут душно.              — Ну-ну, сходи проветрись, — ровным голосом произнесла Полина, возвращаясь к разговору с Ильёй. — Только балкон закрой, чтобы нас не просквозило.              На балконе пальцы привычно выудили сигарету. Опять сорвался. А ведь не курил несколько месяцев.              Дым в лёгких действовал успокаивающе. Пагубная привычка была спасением — в этом и была своя ирония.              — Так и думал, — от голоса позади Юра вздрогнул. Володя прошёл на балкон — тот был небольшой — и встал практически вплотную к Юре. — Ты же говорил, что не куришь.              — Не курю, — согласился Юра. — А вот балуюсь — иногда. Это не одно и то же.              Володя цокнул языком. Потом тишина стала их спутником. Юра курил, Володя молчаливо стоял рядом, касаясь своим плечом Юриного плеча и разглядывая огни вечернего Потсдама.              — Устал? — через какое-то время спросил Володя.              — Немного, — согласился Юра, затушив окурок в стеклянной пепельнице, замечая, что там уже валялась пара бычков. Очевидно, Илья тоже периодически брался за сигареты. А может, и сама Полина. — День был насыщенным.              — Тогда поехали домой, — предложил Володя, а у Юры защемило сердце от этой фразы.              В ней можно было услышать и уютность, и ту самую близость, которая продолжала формироваться с того момента, как Юра обнял Володю в аэропорту.              Хотелось откинуться затылком на Володино плечо, поймать тёплый взгляд серо-зелёных глаз, закрыть свои и остаться в этом моменте. Не думать, что будет завтра, не вспоминать, что было до.              — Да, наверное, на сегодня хватит. Хочется домой, — соглашается Юра, и в скором времени они покинули Полину и Илью, договорившись, что Новый год отмечают вместе.              К тому моменту, когда они подъехали к Юриному дому, большая часть двора была завалена снегом.              — Завтра расчистим, не переживай, — поддержал его Володя, как-то мягко прикоснувшись ладонью к плечу на мгновение. Но этого мгновения хватило, чтобы Юра испытал сотни мурашек по телу.              На следующий день они и правда после завтрака расчистили снег, а затем принялись за украшение Юриного дома. Он достал старые советские и новые, купленные уже в Потсдаме, гирлянды. Действовали они с Володей слаженно, и Юра по-прежнему изумлялся, как на каком-то интуитивном уровне они понимали друг друга.              — А из нас действительно получается неплохая команда, — сделал свои выводы Володя, когда последняя гирлянда была подвешена над самым входом. — Я уже давно ни с кем не взаимодействовал так… Без лишних слов. Да и вообще, кажется, никогда ни с кем так не взаимодействовал. Ты — такой первый человек. В лагере было похоже? — вдруг уточнил Володя.              — В лагере? — Юра поправил сползшую на глаза шапку. — Ну, я считал, что я тебе достался как головная боль. Проблемный, дерущийся, почти на чемоданах. Как я уже рассказывал ранее: ты тогда проявил чудеса гуманизма — и вступился за меня, хотя мог просто промолчать. Ты повёл себя так — будто я чего-то стою. И я запомнил это. Навсегда, — он не смотрел на Володю, когда говорил эти слова. Старательно делал вид, что его интересуют блестящие на солнце снежинки, падающие с карниза от лёгкого дуновения ветра.              Володя молчал. Юра чувствовал на себе его взгляд — тот самый, тяжёлый и внимательный, от которого хотелось либо сгореть, либо, наоборот, спрятаться под землю.              — В очередной раз убеждаюсь, что я всё же делал хоть что-то хорошее, — наконец отозвался Володя, голос его был тихим. — Спасибо, что рассказал. Мне… Это важно. Даже если я не помню.              Юра кивнул. Всё внутри него просило дотронуться, схватить за рукав, сказать: «Ты был для меня всем и всем остаёшься», но… Но он лишь пошевелил замёрзшими пальцами и проговорил почти беззвучно:              — Да уж, ты тогда спас меня. Не в первый и, может быть, не в последний раз.              «И сейчас спасаешь. Ты об этом не знаешь, но ты действительно меня спасаешь».              — Я… — начал Володя, но замолчал. Юра слегка повернул голову в его сторону и заметил, что Володя смотрит куда-то вниз, руки его спрятались в карманах старой отцовской куртки. Фразу свою Володя не продолжил, и лишь нахмуренные, сведённые к переносице брови говорили о том, что он над чем-то усердно размышляет.              Тишина длилась несколько секунд, пока Юра не решил перескочить эту неловкую паузу:              — Так, с украшениями мы закончили, теперь надо собираться в магазин, купить продукты. Завтра как-никак Рождество.              По магазинам в итоге они проходили весь оставшийся день. Каким-то образом Володя умудрился затащить Юру в специализированный гипермаркет, в котором продавалось всё для ремонта, стройки и садоводства.              — Нет, нет и ещё раз нет, — отпирался Юра, когда Володя едва ли не затолкал его в отдел с обоями. — Я не готов сейчас выбирать.              — К этому никогда не бываешь готов, — поучительно ответил Володя, удерживая Юру за локоть — ведь Конев порывался сбежать. — Давай пока я здесь, я тебе помогу. Договаривались же. Я не шутил, когда писал тебе про ремонт.              И в итоге Юра под его напором сдался.              — Я надеюсь, — ворчливо проговорил Юра, оглядывая багажник своей машины, который заполонили обои и различные предметы для ремонта, — мы успеем освежить мой дом до Нового года и ещё показать тебе достопримечательности Берлина.              — Конечно, успеем, — энтузиазм Володи поражал в хорошем смысле. Юра даже начинал верить в успех своей затеи. — Тем более у нас много времени. Отпразднуем завтра Рождество, а на следующий день приступим.              Юра покачал головой, но, на удивление, голос внутри него не протестовал. Всё его естество наслаждалось этими бытовыми ситуациями.               На обратном пути домой они перекидывались незначительными фразами про ремонт, составили приблизительный план ближайших мероприятий и просто смеялись над Юриной придирчивостью ко всему.              Когда поздно вечером Юра наконец лёг в постель, ему не спалось. Слишком много мыслей, много тепла было в его душе. Казалось, что с каждой секундой всё становилось в этом мире мягче: и ночь, и воздух, и даже воспоминания.              Утром пришло Рождество. Юра встал пораньше, чтобы приготовить завтрак. Это было странным порывом — Юра уже давно не устраивал ничего подобного. Но там, наверху, в гостевой спальне находился тот человек, который вновь осветил и этот дом, и Юрину душу долгожданным теплом.              Юра даже позволил себе включить тихую, ненавязчивую мелодию с рождественскими мотивами. Прошлое Рождество было слишком печальным — Юра скучал по маме и по её имбирным пряникам, и даже Йонас не смог заполнить пустоту, что образовалась рядом с той пустотой, которая появилась там после известий о смерти Володи.              Теперь же всё перевернулось с ног на голову. Нет, он по-прежнему ощущал тоску по маме, но сегодня она была светлой.              — Доброе утро. С Рождеством! — он услышал позади себя бодрый голос Володи и обернулся с куском тоста во рту. Володя выглядел таким домашним, что у Юры где-то внутри случилось короткое замыкание.              Так вот как это было бы, будь они вместе много-много лет.       На что была бы похожа их жизнь, если бы они не разлучились и не потерялись?              — Доброе утро, — ответил Юра, прожевав тост. — И тебя с Рождеством! Как спалось? — спросил он, отвернувшись к плите. В голову ему пришло сделать мини-пиццу из батона на сковороде по маминому рецепту.              — Всё отлично. Мне даже кажется, я сплю здесь лучше, чем дома. Что пишут в газете? — Володя сел за стол и развернул газету. — Неплохая практика в немецком, — Юра слышал, как он шуршал страницами, и чувствовал — пустота начала затягиваться. Если тогда летом, в Харькове ему было недостаточно Володи, то сейчас он начал наслаждаться им в полной мере.              После завтрака Юра решился на ту тему, которую всё это время обходил стороной.              — Слушай, мне нужно будет отлучиться на пару часов в одно место. Я ненадолго. Вернусь — и сразу займёмся подготовкой к празднику.              Володя чуть нахмурился.              — Что за место, если не секрет?              И в этот момент Юра почувствовал — это тот самый Володя. Тот, что всегда хотел знать, понимать, быть рядом, если станет плохо. Тот, кто, как никто другой, умел смотреть внутрь — не выспрашивая, а ожидая ответа.              Что-то болезненно тёплое сжалось у Юры под рёбрами.              Он колебался, не зная, стоит ли говорить. Обычно он не делился этим, даже с близкими. Он просто ехал и приносил белые розы. Без лишних слов, без просьб сопровождать.              Но… Это же Володя. Володе можно. Володя заслужил знать.              — В том году я ездил на Рождество к маме на кладбище. Приносил ей свежие цветы. В этом году хочу сделать то же самое… Может, это и странно — в такой день ехать туда, — Юра пожал плечами и сжал кружку пальцами, обнимая её, словно хотел согреться о едва уловимое тепло. — Но я не могу иначе. Всё ещё трудно свыкнуться с её отсутствием, — он уткнулся в кружку, ощущая, как-то счастье, посетившее его с утра, вновь прячется в неизвестную пустоту.              На кухню опустилась тишина. Лёгкая, но полная смысла.              — Хорошо, — наконец сказал Володя. Его голос прозвучал спокойно, но с тем самым стержнем, от которого Юра всегда терял почву под ногами. — Если позволишь… Я поеду с тобой.              Юра поднял на него взгляд. Володя смотрел прямо на него, со всей серьёзностью.              — Ты вовсе не обязан… — выдохнул Юра. — Я и правда могу сам…              — Я твой друг, — перебил его Володя. — Ты мой друг, — повторил он твёрже. — И неужели ты думаешь, я останусь тут, в тепле, пока ты поедешь туда один? — он сделал паузу. — Я отпущу тебя только в том случае, если ты действительно хочешь побыть в одиночестве.              «Я твой друг. Ты мой друг», — билось в голове. Юра молчал, раздумывая. Так ли он хотел быть там совсем один? Может, совершенно нет ничего плохого в том…              — Если ты, правда, хочешь поехать, — наконец решился он, — я не против. Я… Спасибо тебе.              Володя лишь понимающе кивнул.              На кладбище, как и в прошлом году, было ветрено и безлюдно. Юра, держа в руках букет из десяти белых роз, без труда протоптал заметённую дорожку к маминой могиле.              Могила была аккуратной — Юра всегда следил за ней, как мог. Убрав старые сухоцветы, он возложил новый букет. Белые розы смотрелись особенно чисто на фоне зимнего снега и даже празднично.              Володя стоял поодаль, давая Юре возможность побыть тут наедине, но вместе с тем его энергия будто обволакивала Юру, и сегодня ему было не так тоскливо и одиноко, как в другие дни, когда он приходил на это безмолвное пространство.              — Привет, мам, — тихо сказал Юра. — Ты знаешь, я сегодня не один. Со мной… Со мной пришёл Володя. Тот самый Володя, о котором я тебе рассказывал. Он… Оказывается, он всегда был жив. Просто так сложились обстоятельства, что я был не в курсе этого… — Юра судорожно выдохнул облачко пара. Перед глазами пронёсся тот старый диалог про Володю и про настоящую любовь. Как же сильно ему не хватает маминой мудрости сейчас. — Знала бы ты, как я бы хотел вас познакомить. Он бы тебе понравился. Обязательно. Он всегда был самым лучшим и таковым и остаётся, — Юра обернулся к Володе и поймал его взгляд. Увидел короткую улыбку, по обычаю солнечную и тёплую, и махнул рукой. Володя подошёл ближе, становясь плечом к плечу рядом с Юрой.              — Всё в порядке? — уточнил он, разглядывая могилу. Юра кивнул.              — Знаешь, когда она полюбила белые розы? После того, как «Ласковый май» выпустил эту песню в массы. Тогда по радио её крутили целыми днями. С тех пор каждый год — только белые. Сначала отец дарил, потом я подхватил. А теперь… Теперь просто стараюсь, чтобы у неё было красиво.              Володя ничего не ответил, но Юра почувствовал безмолвное прикосновение к своей спине. Тёплое, отдающее безопасностью и словно говорящее, что Володя здесь, рядом в любую минуту.              Остаток дня прошёл в ностальгическом настроении. За праздничным ужином Юра показывал семейные фотоальбомы, делился историями из детства.              — Вот это мой дед, — Юра показывал на очень старую фотографию весёлого молодого человека, стоящего с лопатой в руках. — Мы долгое время не знали, что с ним случилось, но нам с мамой удалось отыскать здесь архивные записи. К сожалению, он стал жертвой концлагеря, — Юра помолчал, наблюдая за тем, как Володя разглядывает фото. — А вот здесь уже бабушка с мамой в СССР…              Юра рассказывал да рассказывал. Даже те истории, которые Володя уже однажды слышал, но, конечно, не помнил.              Они сидели близко друг к другу, и в какой-то миг Володя поднял взгляд. Юра это уловил, хоть и сидел, облокотившись на спинку дивана, а голова его была слегка запрокинута — он задумчиво изучал потолок.              — Откуда у тебя этот шрам на подбородке? — вдруг спросил Володя. Юра опустил голову и печально улыбнулся.              — Неудачно спрыгнул с качелей когда-то.              И тут Володя сделал то, чего Юра никак не ожидал: он протянул пальцы и коснулся Юриного подбородка, погладил большим пальцем шрам. Юра застыл в недоумении, а ещё ощутил приятное покалывание.              — Прости, — Володя одёрнул руку и опустил взгляд на фотографии. — Мне просто… Просто он показался таким знакомым. Я ведь и раньше видел его?              — Видел, — хрипло ответил Юра и прочистил горло. — Он у меня очень давно.              — У меня тоже есть шрамы. Они мелкие, раскиданы по всему телу. Очевидно, остались после боевых действий. И самый главный шрам — на голове. Иногда я… Я трогаю его в попытках… Что-нибудь вспомнить? Не знаю, на что я надеюсь, — горько усмехнулся Володя. — Чудес ведь не бывает.              — То, что ты жив, уже само по себе чудо, — горячо возразил Юра.              «С памятью или без неё, я всё равно люблю тебя», — следом подумал он. Володя улыбнулся, чуть печально.              — Может, ты и прав, — он перевернул последнюю страницу альбома — та оказалась пустой. Когда-то Юра мечтал заполнить её совместными фотографиями с Володей, но до сих пор страница осталась нетронутой. Он не стал вклеивать туда фото с Йонасом — посчитал, что это неправильно. Ему казалось, что так он предает память о Володе.              Володя закрыл альбом. Отложил в сторону к другим. Бросил взгляд на наручные часы.              — Ладно, — спохватился Юра. Он тоже посмотрел на время. — Пожалуй, на сегодня достаточно.              Володя с ним согласился. Они убрали со стола, затем разошлись по комнатам. Перед входом в свою Юра поблагодарил Володю за вечер и получил в ответ такую же тёплую благодарность.              Следующие несколько дней пролетели, как одно скомканное утро — с запахом кофе, строительной пыли и неизменного, почти домашнего присутствия Володи. Они делали ремонт — не то чтобы с идеальной точностью, но с удивительной слаженностью. Юра ловил себя на мысли, что ни разу не раздражался: ни когда Володя пролил краску, ни когда обои норовили лечь криво. Напротив, он чувствовал странную, тихую радость от этих совместных дел — как будто всё это не временное, не случайное.              Днём они уезжали в Берлин: бродили по улицам, фотографировались с видами на Шпрее, грелись глинтвейном у уличных лавочек, смеялись, когда кто-то из них путался в немецких названиях. Юра показывал любимые места, а Володя с чарующим интересом задавал вопросы.              Они не говорили о будущем. Не делали ни одного неловкого шага в сторону признаний. Всё было просто и тихо — почти как затишье перед чем-то большим.              Когда пришло время готовиться к Новому году, дом преобразился: на полках появились свечи, в углах — венки, гирлянды и мишура. Юра достал коробки с ёлочными игрушками, часть из которых хранилась с детства. Володя бережно доставал каждую и спрашивал историю — и Юра рассказывал, с удовольствием делясь частичками прошлого.              Время к Новому году стремительно приближалось. Тридцать первого декабря Юра и Володя с самого утра суетились на кухне.              — В следующем году Новый год встречаем у Клубковой. Так ей и скажу, — ворчал Юра, замешивая оливье. Чёрт дёрнул их провести главный праздник в году в тематике Советского союза.              — Да ладно тебе, — рядом стоял Володя и аккуратно раскладывал нарезанную колбасу в тарелку. — Привет из прошлого. Как по мне — отличная идея.              — Я, конечно, малость соскучился по юности, но… Не настолько, — усмехнулся Юра, внутренне, конечно же, соглашаясь с Володей. Казалось, сейчас можно вернуться в то самое время, когда мир представлялся совсем иначе.              По радио сегодня целый вечер крутилась одна волна, принадлежащая Русскому радио «Германия». По ней транслировали как и русские хиты, так и советскую классику.              В какой-то момент из колонки начала доноситься знакомая мелодия. Рука Юры замерла. Сердце — тоже. Непонятная тоска вдруг охватила душу.              — Когда-то в лагере под неё танцевали медленный танец, вальс, — прокомментировал он, сам не понимая, зачем открыл рот.              Володя прислушался.              — А, «Маленький принц». Красивая мелодия, — Юра кивнул. — А ты танцевал медленные танцы? Вальс?              Тоска схватила сильнее.              — Нет. Не умею.              — А я, оказывается, умею. Вспомнил, как это делается, на собственной свадьбе.              Юра сдавил ложку, которой мешал салат. Что-то сдавливало грудную клетку — не боль, нет, скорее, воспоминание. Старое, не исчезнувшее, как след от ожога, который и через годы зудит в холодную погоду.              Он вдруг ясно увидел себя — мальчишку шестнадцати лет, стоящего рядом с Володей. Помнил, как со всей серьёзностью тогда спросил:              «— Научишь?»              И помнил, как Володя твёрдо ответил:              «— Боюсь, здесь у нас такой возможности не представится».              Он помнил, как внутри всё дрожало: от чувства, которое было любовью, и от стыда за самого себя. За то, что посмел это произнести. За то, что хотел невозможного.              Сейчас всё было иначе. Прошло пятнадцать лет. А сердце, странным образом, билось точно в таком же волнительном ритме.              Конечно, в настоящий момент времени Юра уже бы не стал задавать такие глупые вопросы. А вот Володе, похоже, было без разницы. Он разрушил затянувшееся молчание вопросом:              — Хочешь, покажу тебе? — и протянул руку. Юра застыл. Одна из его давнишних фантазий сейчас могла бы стать явью.              Отказать Володе у Юры не повернулся язык. Поэтому он завороженно вложил свою ладонь в Володину, и волна — волна чего-то давно забытого — тихой нежности, стыда, тревоги и восхищения — прокатилась по Юриному телу.              Пальцы Володи были тёплыми, уверенными. Он сделал шаг ближе, мягко притянул Юру к себе. В комнате пахло салатом оливье и запечённым мясом, а по радио всё ещё звучала «Маленький принц».              — Просто доверься, — спокойно сказал Володя, кладя вторую руку Юре на лопатку.              Юра кивнул, не решаясь смотреть ему в глаза. Двигались они осторожно, словно ходили по краю пропасти. Танец был неловким, но в этом и заключалась его прелесть — как будто они оба вернулись в тот самый вечер в лагере, где всё могло бы быть иначе.              Шаг. Один — два — три.              Юра чувствовал Володино плечо. Знал этот запах. Всё возвращалось слишком быстро и слишком мягко.              В голову полезли тягостные мысли:              «Сейчас — не тогда. Всё по-другому. Но я всё ещё люблю тебя тем мальчишкой, который писал тебе письма, прятал их под подушкой, вычитывал по словам. Я люблю тебя тем Юрой, которого ты даже не помнишь»…              Юра пытался выровнять дыхание.              Шаг. Один — два — три.              Музыка затихла, началась другая, но они продолжали двигаться. Володя держал крепко, не давал отстраниться, а Юра не знал, чего хочет больше: чтобы эта своеобразная пытка продолжалась или чтобы всё закончилось тут же.              В какой-то момент Володя оказался ещё ближе, и вот тут Юра понял, что им пора остановиться. Он затормозил, сжал Володину ладонь на секунду и отпустил.              — По-моему, выходит у меня неважно, — полушутливо отозвался он. Володя открыл было рот, но тут со стороны прихожей послышался топот, а затем громкий голос Олечки, зовущей крёстного. — О, а вот и гости, — почти с облегчением произнёс Юра. — Надо встретить, — однако у Володи зазвонил телефон, и он, посмотрев в экран, нахмурился, а затем махнул Юре:              — Иди, я сейчас… Просто отвечу.              Юра кивнул и, не задавая лишних вопросов, направился в прихожую. Он был даже рад этой заминке — сердце всё ещё колотилось, и ему нужно было несколько минут, чтобы прийти в себя.              — Привет, Юрчик, — Полина чмокнула Юру в щёку, и он уловил лёгкий аромат шампанского. — С Новым годом! — она вручила ему какой-то пакет, затем повертела головой. — А где Володя? У нас и для него подарок есть.              — Он там, — Юра кивнул в сторону кухни. — По телефону говорит. Вы проходите в комнату. Мы уже потихоньку начали стол накрывать.              — Ух ты, какая красивая ёлка, — восхитилась Олечка из гостиной, — мама, папа, идите сюда.              — Зови Володю, — приказала Полина и поспешила к дочери.              Юра дёрнул уголками губ, пригладил волосы и выдохнул. Ничего ведь не произошло. Они… Просто потанцевали. Просто подурачились.              Юра будет вести себя, как и прежде.              Подходя к кухне, Юра услышал, что Володя всё ещё говорил по телефону. Он уже хотел было развернуться и уйти, чтобы не подслушивать, но мужское имя, прозвучавшее из уст Володи, заставило ноги прирости к полу.              — …Нет, Игорь. Я не могу так больше, — последовала пауза. Голос Володи был сдержанным. — Какая разница? Я, кажется, всё сказал тебе при нашей последней встрече, — хоть интонации и были тихими, в них физически ощущалось напряжение. Юра остался в проёме, не делая ни шага дальше. Володя стоял к нему спиной, и Юра заметил, как он поднял руку к переносице. — Я устал быть кем-то «на потом». Ты не собираешься ничего менять. Ты и не хотел, — Юра замер, чувствуя, как неприятный холод прокатывается по позвоночнику. — Игорь, давай прекратим этот бессмысленный разговор, — вздохнул устало Володя. — Поздравлений с Наступающим Новым годом было бы достаточно, если ты хотел просто быть вежливым…              Дальше Юра слушать не стал. Осторожно отступил, будто вторгся в чужое — нет, не чужое… В… Слишком личное. Вероятно, Игорь — этот тот мужчина, с которым Володя тогда целовался в машине.              А что же тогда происходило между ним и Юрой?              «Ничего, дурачок, — услужливо подсказало сознание. — Неужели ты думал, что сможешь что-то вернуть? Разве Судьба не дала тебе понять, что Володя никогда не будет твоим?»              Он пришёл в гостиную, уже нацепив на себя маску веселья и беззаботности. Возможно, Полина и могла бы что-то заметить, но сейчас она была занята праздником, что было Юре на руку: вести задушевные беседы с подругой сегодня не было никого желания.              — А где Володя? — спросил Илья.              — Я здесь, привет, — Володя был, на удивление, спокоен. Словно и не было минуту назад неприятного разговора.              Дальше они стали накрывать на стол, и Клубкова настояла на том, чтобы включить «Иронию Судьбы».              — Лучше бы мы посмотрели «Служебный Роман», — закатил глаза Юра, ища в старых стопках кассету, купленную на блошином рынке ещё матерью.              — Не возникай, — в тон ему ответила Клубкова. — Все, кроме тебя, проголосовали за «Иронию».              За столом Юре досталось место рядом с Володей. Атмосфера была весёлой и праздничной, и Юра почти отпустил ситуацию и с танцем, и с загадочным Игорем, как вдруг, он и вовсе позабыл об этой сцене, — на экране закадровым голосом начали читать стихотворение. Оно звучало негромко, полушёпотом, но каждое слово било в грудь, как будто кто-то открывал заново старую, плохо заросшую рану.              «— Как больно, милая, как странно,       Сроднясь в земле, сплетясь ветвями,       — Как больно, милая, как странно       Раздваиваться под пилой».              Юра сидел, не шевелясь, и осознавал, что вся баллада — это о них с Володей.              «Не зарастёт на сердце рана…»              А ведь и правда — не заросла. Столько лет прошло, а боль — вот она. Жжёт. А он думал, как глупо пытался жить с этим шрамом, делая вид, что всё давно минуло.              «— Пока жива, с тобой я буду       — Душа и кровь нераздвоимы,       — Пока жива, с тобой я буду —             Любовь и смерть всегда вдвоём…»              А он? Он ведь всё это время был жив. Жив и влюблён. Даже если прятал это в самых дальних ящиках души. Даже когда уверял себя, что «всё это было давно». Он с Володей был даже в те дни, когда был с другими. Только… Володя об этом не знал. Писал письма, складывал их в свой тайник, надеялся, что когда-нибудь они с Юрой встретятся вновь…              Юре стало не по себе. Потому что это стихотворение, будто разоблачая его, спрашивало напрямую: «а где ты был тогда, Юра? Почему ты не боролся? Почему спрятался? Почему дал обстоятельствам забрать твоего Володю? Ведь у вас было что-то своё, хрупкое, но настоящее. Почему же ты отдал его ложной открытке, чужой злости, чьему-то злорадному «он больше не твой»?              «— За расставаньем будет встреча,       Не забывай меня, любимый,       За расставаньем будет встреча,       Вернёмся оба — я и ты…»       И вот они снова вместе. Но время ведь не повернуть. Это не кино. Люди возвращаются — сломленные, уставшие, уже другие. И если встреча есть, то это не продолжение старой сказки, а совсем другая история. Сколько лет он верил, что просто можно забыть? Или не верил, а заставлял себя? И вот теперь — Володя рядом. Живой. Настоящий. Готовый говорить. Прикоснуться. Слушать.              «— Но если я безвестно кану —        Короткий свет луча дневного,       — Но если я безвестно кану       За звездный пояс, в млечный дым?       — Я за тебя молиться стану,       Чтоб не забыл пути земного,       Я за тебя молиться стану,       Чтоб ты вернулся невредим…»       А Юра не молился. Он злился, злился на себя, на Володю, на их юность, на страх. И теперь, когда тот сидит рядом, когда тёплый свет гирлянд освещает его лицо — такое родное, Юра почти не выдерживает.              «С любимыми не расставайтесь…»              Он опускает голову. Всё, что звучит сейчас — приговор. Он расстался. Он сдался. И, возможно, именно из-за него эти годы были прожиты не теми людьми, которыми они могли бы быть.              «С любимыми не расставайтесь,       Всей кровью прорастайте в них…»              Юра чувствует, как горло перехватывает. Он ведь ушёл. Бросил всё. Сбежал. Не дал и шанса…              Слёзы не катятся. Он не плачет. Он просто сидит — с разломанной грудью, с этим стихотворением в каждой клетке.              Когда закадровый голос стихает, Юра резко поднимается. Бросает что-то друзьям и выходит из комнаты. Ему кажется, что стало мало воздуха.              На кухне пахло мандаринами и гвоздикой. Гирлянда над окном моргала лениво, будто знала, что праздник для кого-то закончился раньше времени. Юра встал у раковины, опёрся руками о край столешницы и долго смотрел в своё отражение в тёмном стекле окна. Оно смотрело на него в ответ — постаревшее, уставшее, слишком молчаливое.              Перед глазами проносились прошедшие годы жизни без Володи.              Слабак. Предатель.              Володя верил в него, а он — нет.              Мысли прервали чужие шаги, но Юра, опустив голову, не обернулся. Он и так знал кто это. Понял по шагам.              — Юр, — мягко позвал Володя. — Ты в порядке? Что случилось?              Юра не сразу ответил. Слова будто застряли где-то между лёгкими и горлом. Только через несколько секунд он выдавил:              — Всё хорошо. Просто… Эта баллада. Знаешь, бывает, слово заденет — и тебя словно разрезали изнутри.              Володя подошёл ближе, заглянул ему в лицо.              — Ты так побледнел. Серьёзно. Мне стоит волноваться?              Юра чуть усмехнулся — устало и криво.              — Не надо. Не за что. Просто вспомнилось.              Он повернулся к Володе наконец. Смотрел прямо — не прячась, не защищаясь. В глазах было слишком много. И Володя, кажется, это почувствовал — застыл, словно чего-то ждал.              — Точно ничего…              И Юра не выдержал:              — Мой любимый человек умер пять лет назад, — тихо сказал он. — И косвенно в этом был виноват я! Я! Понимаешь? Если бы я не был таким придурком… — Юра резко отвернулся. Не мог больше смотреть.              Володя медленно вдохнул.              — Я не знал… Прости. Что случилось?              Юра покачал головой. Губы чуть дрогнули.              — Я… Не могу об этом говорить.              Володя не стал настаивать. Только чуть кивнул — почти незаметно, будто принял Юрин отказ как нечто хрупкое, к чему нельзя прикасаться грубо.              В кухне повисла тишина. Она была гуще воздуха, пахла еловыми ветками, остывшим мясом и какой-то горечью, которая не имела названия. Из комнаты доносились голоса, смех, звяканье бокалов — жизнь продолжалась, как будто ничего не случилось. Как будто у кого-то только что не вырвали кусок сердца.              Юра опёрся на край стола, не смотря на Володю. Он чувствовал его рядом — чувствовал плечом, дыханием, вниманием. И это было и утешением, и пыткой одновременно.              — Мне жаль, — наконец сказал Володя. — По-настоящему жаль.              Юра кивнул. Он слышал искренность, но знал: она всё равно ничего не изменит. Ни того письма, которое он тогда не написал. Ни той поддельной открытки, в которую поверил. Ни этих пятнадцати лет, что выцвели, как забытая фотография на солнце.              Он выдохнул, пытаясь сдержать ком в горле.              — Просто иногда… Жизнь не даёт второго шанса, — тихо проговорил он, словно принимая своё поражение.              Ему никогда не быть с Володей. Володя не простит его за слабость.              Володя сделал шаг ближе. Кажется, хотел что-то сказать или протянуть руку, может, коснуться плеча, но остановился.              Он явно не понимал, о ком шла речь. А Юра не собирался объяснять. Потому что, если сказать вслух — это станет реальным. Это станет признанием. А он не был уверен, что готов к ответу.              — Давай вернёмся за стол, — предложил Юра. Пора оставить этот странный год в прошлом.              Когда стрелки часов замерли на полуночи, в воздухе вспыхнули искры фейерверков. Комната была полна света, голосов, запаха мандаринов и чужих воспоминаний.              Юра стоял у окна с бокалом, глядя, как рассыпается небо. Кто-то из соседей крикнул «С Новым годом!», кто-то засмеялся, а он… Он чувствовал, что входит в новый год с чем-то очень старым внутри. Не с надеждой — с памятью.              Юра даже не загадал желания — сейчас у него действительно всё было. Даже любовь. Пусть и односторонняя.              Салюты отгремели, и праздничные дни потянулись один за другим — неспешные, как снежные хлопья за окном. Всё было просто: утренний кофе, разговоры на кухне, выезды в город, запах свежевыпеченного хлеба, лёгкая музыка на фоне. Иногда Юра ловил себя на том, что слушает не Володю, а тембр его голоса; наблюдает за движением рук, тенью улыбки в уголках губ, и тут же одёргивал себя. Потому что нельзя. Потому что поздно. Потому что дружба — это и есть всё, что у них осталось.              Володя, казалось, тоже не торопился ставить ни точек, ни запятых. Он просто был рядом. Всегда рядом. Принёс плед, когда Юра зябко кутался вечером. Купил Юриной крестнице ту самую книжку про драконов, которую она всё искала. Задерживал взгляд чуть дольше, чем надо, когда Юра смотрел в окно.              Но дальше — не шёл. Ни шагом, ни словом.              И Юра благодарил его за это. И ненавидел себя за то, что благодарит.              Город между тем медленно отходил от праздника. Фонарные гирлянды гасли, ёлки с обочин исчезали, и казалось, что время снова запускается — капает, неумолимо отсчитывая часы. Юра это чувствовал кожей: осталось совсем немного — и Володя уедет. Всё снова станет тишиной. И его дом. И его душа.              И Юра точно не знал: хотел ли этого на самом деле. Хотел ли того одиночества, которое было до появления Володи.              Но и задерживать Володю он не имел права. У него была своя жизнь, там, в Харькове. Разве мог Юра стать причиной таких резких изменений?              Юра считал, что точно нет.              Они продолжали быть рядом, стараясь не говорить вслух о дне отъезда. Прятали его между делами, чашками кофе и короткими визитами в музеи и другие достопримечательности близлежащих городов Германии.              В предпоследний день Володиного пребывания они решили ещё раз съездить в Берлин — погулять напоследок по вечернему городу. Когда оба достаточно замёрзли, Юра предложил Володе зайти в его любимое кафе — отогреться, а заодно и поужинать.              Там, в полутёмном зале с деревянными столами и запотевшими окнами, всё было до обидного обыденно: пар из чашек, звяканье ложечек, чей-то тихий смех из глубины зала.              Юра поймал себя на мысли, что почти счастлив. В каком-то абсурдном, нелогичном смысле — счастлив. Потому что Володя сидел напротив, потому что вот она — жизнь, с тёплыми пальцами и корицей на губах. Пусть и ненадолго.              Однако всё пройти гладко у них не могло: на выходе из кафе они неожиданно столкнулись с Йонасом. Изумлению последнего не было предела: Юра видел, как взгляд Шварца метался от него к Володе и обратно, и видел, как в глазах Йонаса наливается обида.              — Also wegen dem hast du mich verlassen? — выпалил Йонас, не успев даже поздороваться. Юра вздрогнул, надеясь, что Володя ничего не понял из того, что сказал Йонас, но это была глупая мысль — Володя достаточно понимал немецкий. И та интонация, с которой Йонас это произнёс… Наверное, и идиоту стало бы понятно, о чём идёт речь.              Юра прикрыл глаза и устало потёр переносицу. Зная Шварца, он понимал, что вся эта ситуация может превратиться в драматическую постановку.              — Jonas, bitte, nicht hier, — произнёс Юра мягко, умоляюще, лишь бы не распалять стоящего напротив немца сильнее. Йонас, однако, проигнорировал слова Юры. Вместо этого он прищурился и начал ещё пристальнее разглядывать Володю.              — Moment mal — das ist doch… Das ist doch der Typ auf dem foto, — ошеломленно начал Йонас, и Юре пришлось схватить его за локоть, чтобы он больше не успел ничего сказать.              — Gehen wir, — попросил Юра полушёпотом и отвёл Йонаса в сторонку.              — Das ist er! Gib’s zu! Ich habe recht, oder? — яростно зашептал Йонас, поглядывая на Володю. Юра молчал. Что он мог ему сказать? — Du hast gesagt, er sei tot! — Йонас выглядел недовольным. — Du hast mich belogen.              — Ich habe nicht gelogen! — отчаянно воскликнул Юра. Некоторые посетители обернулись на них. — Ich habe wirklich nicht gelogen, — уже тише добавил он. — Es ist nur… schwer zu erklären              Йонас скрестил руки на груди и хмыкнул.              — Na klar. Wie könnte es auch anders sein, — Юра поджал губы. Оправдываться он не собирался. — Jetzt passt es besser, ja? Jetzt hast du was «Lebendiges».       Юра опустил глаза, чувствуя, как сжимается горло. И именно в этот момент, когда всё стало невыносимо, позади него послышался голос — спокойный, но ледяной.              — Ich glaube, das reicht jetzt.              — Wer sind Sie überhaupt? — процедил Йонас.       Володя сделал шаг ближе и спокойно, отчётливо ответил:       — Der, der nicht zulässt dass du ihm wehtust.              Йонас замер, будто осознал, что перешёл грань. Юра ничего не сказал — только стоял рядом, с комом в горле и невыносимой благодарностью в груди.              — Пошли отсюда, — тихо сказал Володя Юре по-русски, не отводя взгляда от Йонаса. И Юра кивнул. Просто — и, кажется, впервые по-настоящему — доверился ему.       По дороге домой они молчали. За рулём находился Володя. Они практиковали несколько раз езду из Потсдама в Берлин, и он выучил путь.              Машина неслась по полупустым улицам, а между ними, на передней панели, тихо играло радио — то ли немецкая эстрада, то ли что-то из восьмидесятых, но слова терялись в гуле мыслей. Юра сидел, чуть повернувшись к окну, и прокручивал в голове последние минуты в кафе, словно неудачный спектакль, который хотелось бы стереть. Йонас, его голос, яд в интонации и Володя — стоящий рядом и говорящий: «Тот, кто не позволит тебе его ранить».              Это было больше, чем защита. Это был выбор. И он обжигал.              Юра чувствовал, как напряжение нарастает внутри — не от гнева, не от страха, а от какой-то старой, глубокой боли, которую он слишком долго запирал в себе. И вот теперь — этот человек рядом, снова рядом, как будто никуда и не уходил, как будто годы действительно можно было перелеснуть, как страницу. Но он знал: нельзя. Нельзя вот так просто взять и начать сначала, когда всё, что внутри, кричит от страха потерять снова.              Он покосился на Володю — тот смотрел на дорогу, сосредоточенно, с прищуром. Один из тех редких моментов, когда лицо его становилось почти непроницаемым.              Дома тоже не стало легче. Пока Володя переодевался наверху, Юра пытался на кухне помыть посуду, которую они оставили после завтрака. Только вот тарелки скользили из рук, губка то и дело падала в раковину. Разозлившись, Юра выключил кран, вытер руки о лежащее полотенце и просто стоял, не зная, куда себя деть.              Володя не дурак. Он всё понял. Юра, хоть и не скрывал свою ориентацию, всё же никогда не говорил напрямую Володе, кто он такой.              И по какому течению теперь поплывут их отношения?              — Всё в порядке? — Володя как всегда бесшумно появился на кухне. Юра вздрогнул, но не обернулся. — Юр…              — Да, я гомосексуалист, — выдал Юра, пока Володя не начал спрашивать что-либо ещё, и почувствовал, как будто сказал это вслух впервые. И в тот же миг внутри что-то обрушилось. Тяжесть, которую он носил десятилетиями, вдруг стала невыносимо ощутимой. Воздух в кухне стал гуще. — Думаю, ты давно догадывался. Просто… Я никогда тебе не говорил. Не мог.              Он всё ещё стоял, повернувшись спиной. Казалось, что если он посмотрит Володе в лицо — рухнет. Или увидит отвращение. Или жалость. Или, что ещё хуже — ничего.              Но Володя не ушёл. Не промолчал. Он подошёл ближе. Тихо. Без звука. Осторожно коснулся пальцами Юриной шеи. Невесомо погладил.              — Знаешь, — сказал он, — я ведь не идиот. Я просто… Ждал, когда ты будешь готов, — Юра медленно обернулся. Володя стоял в шаге от него. Его ладонь сместилась с шеи на Юрину щеку, и Юра тихо выдохнул. — Скажи мне только одно. Я думаю об этом несколько месяцев. Наверное, с нашей первой встречи. У нас есть шанс, Юр? — спросил Володя спокойно, почти шёпотом. — Я хочу знать.              Юра закрыл глаза и медленно выдохнул. Казалось, грудная клетка сжата изнутри. Он отступил на шаг, будто это могло хоть немного защитить его от того, что сейчас нависло между ними, и открыл глаза.              — Я не готов к отношениям… Особенно на расстоянии, — произнёс он ровно, почти шёпотом, но каждый звук отдавался в нём болью. — Я не смогу жить на два города. И вернуться в Харьков — не смогу. Не хочу, — он запнулся, опустил взгляд. — Я не понимаю, что с нами. Что это. Но… Есть слишком много «но».              Володя внимательно смотрел. Лицо оставалось спокойным, однако в глазах затаилось что-то острое — не упрёк, нет. Вопрос. Прямая искренность.              — Кроме расстояния… Какие ещё «но»? — спросил он.              Юра чуть сжал пальцы, будто хотел сдержать дрожь.              — Ты всё ещё женат, — проговорил он. — И… У тебя был кто-то. Или есть. Игорь. Я знаю.              Он не сказал, откуда знает. Не сказал, как ему вообще далось услышанное тогда — и сколько стоило промолчать.              Володя тихо кивнул, ничего не опровергая. Юра продолжал, с трудом удерживая голос в равновесии:              — Я не могу быть чем-то «между». Или запасным планом. Или чьей-то несмелой попыткой сбежать от своей жизни.              Он хотел бы добавить ещё кое-что. Сказать, что сам не понимает, как дошёл до этой боли. Что каждый его нерв помнит этого человека и до, и после. Что если Володя сейчас коснётся его — он сломается.              Но не сказал. Только выпрямился, будто ставя границу.              — Хорошо, — медленно произнёс Володя. — Я тебя понял. Не знаю, откуда ты узнал об Игоре, но уверяю тебя, что с ним всё покончено. А жена… — Володя задумчиво посмотрел на обручальное кольцо. — Жена в конце марта вернётся из Америки, и мы сразу подаём на развод. Я уже говорил с ней об этом. К сожалению, осенью развестись не получилось, Аня уже несколько месяцев живёт в другой стране, и теперь мне нужно её дождаться.              Юра скрипнул зубами при упоминании Земцовой. «А даст ли она развод Володе?» — тут же закрались подозрения, но Юра не стал их высказывать.              — Понимаю, — тихо сказал он, смотря куда-то в сторону.              — Я прошу только времени. И возможности доказать, что всё это — не случайность. Не короткая вспышка света в темноте, — то отчаяние, с которым проговорил это Володя, внезапно открыло Юре глаза: пусть Володя и не помнил его, всё же он… Действительно что-то чувствовал? А как быть с сомнениями самого Юры?              Юра молчал. Его взгляд остался где-то мимо, на пустом стуле, на стене, на собственных сомнениях. Он слышал каждое слово Володи — не просто ушами, а будто сердцем. Это было слишком честно, слишком близко… Слишком опасно.              «А если он не выдержит, когда узнает правду? А если всё рухнет снова? Только больнее, чем тогда? Я не выживу второй раз», — шептало внутри.              — Володя… — наконец сказал Юра. Голос его был глухой, но ровный. — Не всё так просто, как хотелось бы. Я… Я давно разучился верить в лёгкость. И в «просто будь рядом», — он поднял взгляд. Не убежал от разговора — нет. Но в глазах его стояла прозрачная, колющаяся боль. — Я не знаю, что чувствую. То есть… Я чувствую, но боюсь этим чувствам доверять. Боюсь снова оказаться в пустоте. Боюсь, что однажды ты всё узнаешь — и всё исчезнет, — он не уточнил «что» именно должен узнать Володя. О прошлом? О трусости? Об их украденной жизни? Это всё было где-то между строк. — Но я не говорю «нет», — добавил Юра чуть тише. — Я просто… Прошу времени тоже. Чтобы научиться снова идти к кому-то, а не от себя.              И в этом признании — как бы ни было горько — было больше надежды, чем в любом «да».              На кухне повисла тишина. Часы на стене отсчитывали время — каждую секунду, как гвоздь в сердце.              — Ладно, — выдохнул Володя. — Тогда давай по-честному. Я вернусь в Харьков. Сделаю всё, как обещал. А потом — если ты всё ещё не передумаешь — я приеду. Или ты приедешь. Мы встретимся. И, возможно, уже не расстанемся.              Юра кивнул. Глухо. Медленно. Потому что иначе бы разрыдался.              — Договорились.              Они не касались друг друга. Но между ними уже существовало что-то тонкое, прозрачное и оттого почти священное. Связь. Надежда. Или любовь, которая просто оттаивала после слишком долгой зимы.