С любимыми не расставайтесь

      «Лагерь всегда был для неё отдушиной после продолжительной девятимесячной учёбы в школе. Хотя в последние годы она не особо любила туда ездить. И причина заключалась не сколько во взрослении, а сколько в людях, её окружавших.              Ксюша, Ульяна и Полина были невыносимы. Они — единственные девочки, которых Маша не переваривала всеми фибрами души. Ей всё время казалось, что они шушукаются о ней, обсуждают её прическу или платье. Она часто ловила язвительные взгляды Змеевской: с Ксюшей у неё были «особенные» отношения ещё с детства. Обе с семи лет посещали одну художественную школу и уже с того времени не очень-то жаловали общество друг друга.              — Да ладно тебе, Маш, — Аня Кошелева — её единственная подруга из лагеря — мягко коснулась пальцами Машиного локтя. Сидорова скосила взгляд на яркое пятно, мелькнувшее в боковом зрении. — Смена пройдёт отлично. Я уверена.              — У тебя новый браслет? — проигнорировав успокаивающие слова, Маша с интересом стала разглядывать округлые шарики тёмно-медового цвета, которые будто скопили и теперь держали в себе тепло от прошедших летних дней.              — Ага, — Аня покрутила запястьем. — Папа привёз.              — Везёт, — немного завистливо произнесла Маша. Сама она никогда таких подарков от отца не получала. Да что там. Она вообще от него ничего не получала: мать воспитывала её одна. И такие презенты дочери не преподносила. Не то что у Анечки: у той была полноценная семья. Отец в дочери души не чаял, мама — всегда хранитель очага домохозяйства. Однако, несмотря на разницу в социальных статусах, Аня нравилась Маше. Она была единственной, с кем Маша любила общаться, пока находилась в «Ласточке».              — Красивый… — со всё той же нескрываемой завистью продолжала восхищаться Сидорова, а потом заметила, что Аня на неё не смотрит. Взгляд Кошелевой неожиданно сместился куда-то за голову Маши. Она тут же обернулась, и её губы скривились в недовольстве: на площади появился Юра Конев собственной персоной. Вот ещё один экземпляр, которого Маша терпеть не могла. Они с Коневым никогда не могли найти общего языка. Он был несерьёзным и часто подшучивал над ней, а ей приходилось это терпеть ради Ани. Отчего-то Юра нравился подруге, а терять дружбу с Аней Маше не хотелось.              Пока Юра прощался с отцом — одним из хороших хирургов в Харькове, о чём по секрету ей когда-то давно сообщила Кошелева — Маша вновь посмотрела на Аню.              — Хватит на него пялиться! — слегка нервно произнесла Сидорова, привлекая внимание подруги. Аня моргнула и перевела взгляд на Машу, тут же краснея.              — Прости. Я не видела его целый год! Всё никак не решусь пригласить его погулять.              Маша закатила глаза. Она совершенно не понимала, как кто-то из мальчишек может вообще нравиться? Все они были… Придурками, которые не видели дальше своего носа. Даже тот же Конев. Аня начала вздыхать по нему ещё с прошлого года, а он совершенно не обращал никакого внимания. Всё бегал с ребятами.              Маша пыталась достучаться до подруги, но та совершенно не слушала её. Сама Маша никогда ещё не влюблялась и была уверена, что не влюбится. Ну что такого может быть в этих мальчишках?              Внезапно к ним подошла так нелюбимая Машей троица.              — Привет, девочки, — первой голос подала Ксюша. Её губы растянулись в короткой улыбке. — Слышали новость?              Аня подняла взгляд на Змеевскую.              — Привет. Нет, — осторожно ответила она. — А что за новость?              Стоящая рядом Ульяна подпрыгивала от нетерпения. И только Полина, казалось, оставалась слишком спокойной.              — В лагерь приехал новый вожатый из Москвы, — заговорщически прошептала Ксюша. — Говорят, такой красивый. Мы его ещё не видели, но, — Ксюша кивнула в сторону автобусов, в которые садилась малышня. — Он будет вожатым у пятого отряда, вместе с Леной.              — А это не он ли часом? — Анечка подбородком указала в сторону, и все по инерции обернулись, Маша тоже посмотрела туда же.              Сердце её на секунду замерло. А затем быстро-быстро забилось.              Неподалёку стоял высокий, очень красивый молодой человек, всем видом излучающий уверенность. Он считал октябрят по головам, то и дело поправляя очки, и Маша едва ли не задыхалась от того, насколько этот парень был идеальным.              — Вау, — Ульяна склонила голову вбок, рассматривая нового вожатого. Рядом с ней стояла Клубкова, вцепившаяся в локоть подруги.              — Как по мне, — фыркнула она, — ничего особенного.              Брови Маши взметнулись вверх, но внутренне она даже обрадовалась, что Полине он не понравился. Ведь из всех троих, по мнению Маши, только Клубкова обладала эффектной внешностью.              — А как его зовут? — поинтересовалась Анечка. Маша напряглась снова. Неужели даже Конев померк на фоне новенького?              — Владимир, кажется, — ответила Ксюша.              — О, девчонки! — тут к ним подоспел Вишневский. — Привет. Куда глядите? — но дальше диалог он не продолжил: неожиданно ухмыльнувшись, он вдруг сменил направление.              — Юра, — Ирина Петровна — бессменная вожатая их первого отряда — махнула рукой и вместе с её обращением послышался голос Алексея:              — Конев.              — Девочки, — теперь внимание Иры было приковано к ним четверым, — а вы чего встали? — она на секунду обернулась. — Нечего тут пялиться на нового вожатого! Это неприлично! Садимся в автобус, — она погрозила пальцем, и девочки, шушукаясь, послушно поднялись по ступеням.              Маша была задумчивой всю дорогу, в отличие от Анюты, которая то и дело оборачивалась, разглядывая Конева, сидящего с мелким мальчуганом.              Она прогоняла в голове образ нового вожатого и всё гадала, почему он так её привлекал.              Ей безумно захотелось с ним познакомиться поближе, поговорить. И она начала воображать, как бы это сделать быстрее остальных.              Стоило ли держаться ближе Иры? Она ведь тоже была вожатой, а значит, вероятность познакомиться с Владимиром возрастала в стократ. Тем более Ира хорошо относилась к ней и никогда не возражала против её компании.              — Почему он на меня не смотрит? — её размышления прервал горестный вздох Кошелевой. Маша перевела взгляд на подругу: та выглядела понуро.              — Это же Конев, — махнула рукой Сидорова. — Мальчишка, которому ни до кого нет дела.              — Вот уж неправда! — горячо возразила Аня, тряхнув головой, отчего чёлка смешно подпрыгнула. — Юра всегда интересовался мной. Просто, видимо, сегодня у него нет настроения.              Маше было плевать на Конева. Ей просто было жаль Аню, которая не замечала очевидного.              Конев ей совершенно не интересовался.              Но вслух о таком Маша предпочитала не говорить.              «Ласточка» за год ничуть не изменилась: всё те же красные флаги встречали на входе; скрипучие ворота покачивались от дуновения ветра; памятник Зине Портновой стоял стражем.              Из года в год картина не менялась, но в этот раз Маша вышла из автобуса с небывалым рвением: ей настолько понравился новый вожатый, что желание познакомиться с ним стало для Маши первостепенным.              Удалось ей это сделать в первую неделю пребывания в лагере. Ира тогда удачно не успевала отнести какие-то ведомости Ольге Леонидовне и попросила Машу передать их Владимиру Львовичу, чтобы тот отдал их вместе со своими.              Маша, быстро прихорошившись перед зеркалом, пошла в сторону корпуса пятого отряда.              Робко постучавшись в вожатскую и дождавшись ответа, она приоткрыла дверь.              — Владимир Львович? — голос её слегка дрогнул от волнения, и Маша отругала себя всеми проклятиями, которые знала. — Здравствуйте. Я — Маша, — сказала она, проходя внутрь комнаты. Её взгляд упал на плакат с группой «Машина времени». — Ирина Петровна просила отдать Вам ведомости. Сама она не успевает.              Владимир Львович сидел за столом и заполнял бумаги. Усмехнувшись и поправив очки, он указал Маше на свободный стул.              — Садись. Я сам не успеваю, если честно. Ты никуда не торопишься? Можешь их подержать в руках, пока я свои заполняю? Чтобы не спутать.              Маша абсолютно никуда не торопилась.              Сначала они молчали, но потом Маша всё же набралась смелости:              — Много бумажной волокиты, да?              Владимир Львович на секунду поднял на неё взгляд, отвлекаясь от заполнения клеточек.              — Есть такое. Но что поделать, если нужно отчитываться? Во всём должен быть порядок, — поучительно произнёс он и посмотрел Маше прямо в глаза.              У Маши гулко забилось сердце: у Владимира Львовича даже глаза были необычные.              — Да, полностью с Вами согласна, — завороженно произнесла она.              После этого короткого диалога ей казалось, что Владимир Львович часто смотрит в её сторону, здоровается персонально с ней и просто пытается найти её взглядом.              Так она думала до тех пор, пока неожиданно Конев после драки с Вишневским не получил статус помощника Володи.              Удивительным стало для неё то, что Юра быстро завладел вниманием нового вожатого. Маша видела их вдвоём постоянно. Конев даже повадился вечера проводить в корпусе пятого отряда и не приходил на дискотеку.              — Вот и что он там делает? — сокрушалась Анечка, когда Юра в очередной раз не пришёл. — Что этот Владимир Львович там с ним делает, что Юра даже вырваться не может? Может, поговорить с Ириной Петровной…              — Вряд ли она поможет. Это приказ Ольги Леонидовны — не спускать с Конева глаз. Видишь, какой он хулиган, за ним присмотр нужен, — раздражённо ответила Маша. Ей самой не нравилась сложившаяся ситуация.              — Никакой он не хулиган! — топнула ногой Аня, будто капризное дитя. — Это всё Вишневский виноват. Я же видела, как он Юру с начала смены допекал. Поделом ему.              Маша махнула рукой. Спорить с подругой было бесполезно.              Хотя самой ей тоже было интересно, почему Владимир Львович на танцы не ходил. Неужели не умеет танцевать?              Спросить, правда, об этом она не решалась. Как только он появлялся в поле её зрения — все слова исчезали сами собой.              Она становилась застенчивой мямлей, за что часто ругала себя. Ей казалось, что Володя, будучи уверенным в себе, обращает внимание на таких же уверенных людей.              Вот даже та же Ира. Казалось, особо ничего из себя не представляла, но как была остра на язык. Всегда могла сказать что-то в ответ. И с ней было интересно. И Володя с ней общался. Успокаивало Машу только то, что Ирина Петровна была неравнодушна к физруку Жене, который давно уже крутился около неё.              Чего только Маша не делала: и мысленно тренировалась, и перед зеркалом стояла, и диалоги репетировала. Всё было бестолку!..              А август тем временем радовал тёплой погодой, и до середины месяца ребята ходили на речку.              — Юрка! Иди сюда! — звонкий голос Анюты разрезал воздух. Маша на секунду подняла голову от книги — на этот раз ей захотелось почитать Булгакова — и посмотрела на идущего вдали Конева. Тот никогда не славился атлетической фигурой: был слишком тощим, что аж в некоторых местах кости выпирали.              И, как ни странно, он был один.              Ухмыльнувшись Кошелевой, он подошёл к ней ближе. Та сразу же положила руку ему на плечо и что-то сказала. Юра ей сдержано улыбнулся. Он вообще мало кому улыбался широко и открыто, разве что…              Володя оказался лёгок на помине. Он шёл по той же тропе, что и Юра минутой ранее, и Маша, в удивлении приподняв бровь, стала наблюдать за ними.              Стоило только Володе окликнуть Юру, как тот резво обернулся и широко улыбнулся, словно был… Счастлив?              Бросив что-то Ане, Юра оставил её и подошёл ближе к Володе.              — Хочешь …ться? — донеслось до Машиных ушей. Володя кивнул и… Тоже улыбнулся Юре так, как никогда не улыбался ей.              — …ли, кто… ний… тот… — Конев, хохоча, побежал к реке, и Володя, такой весь собранный и всегда спокойный, вдруг… Ринулся за ним, предварительно сняв футболку и шорты.              К Маше подошла насупившаяся, как мокрый воробей, Анечка.              — Этот Владимир… — ноздри её раздувались, она села влажной пятой точкой прямо на песок и с недовольством в лице стала наблюдать. — Вечно он мешает нам с Юрой. Как Юра ко мне не подойдёт, он тут как тут.              — Ага, — недовольно проворчала Маша. — Или это Юра мешается всегда. Никогда Володя один не бывает! — вдруг взвыла Маша, захлопывая томик Булгакова. — Они вдвоём, как попугайчики-неразлучники. Это же ненормально! Так много времени проводить вместе. Такое себе могут позволить только влюблённые.              Сказав это, Машу вдруг пронзила неприятная, даже в какой-то степени мерзкая мысль: что такое она вообще говорит. Какие ещё влюблённые? Почему ей вообще пришло это на ум?              Аня фыркнула.              — Ну ты скажешь, Маша. Влюблённые… — она покачала головой. — Всё равно я поцелуюсь с Юрой на этой смене. Ну не могу я ему не нравиться, просто не могу.              — Думаешь? — спросила Маша, не отводя взгляда от Володи. Аня повернулась в её сторону.              — А куда это ты так смотришь заинтересованно? — Кошелева прищурилась, потом обернулась на Конева и Володю. — О-о, — протянула она, — неужели Владимир Львович? — Маша перевела взгляд на неё и поджала губы. Она была настолько очевидной? — А что, — Аня смерила её взглядом. — Вы — вполне идеальная пара. Любите читать. Оба такие… Правильные, — она толкнула локтем локоть Маши. — А может, обворожишь его, и ему не до Юры будет?              Маша опустила уголки губ.              — Да если бы всё было так просто. Он на меня даже не смотрит!              — А грушей он тебя зачем угостил, а? Точно нравишься. Просто он вожатый, а ты — пионерка. Вот он и скрывает симпатию, как может. Даже с Юрой усиленно дружит.              Маша отнеслась скептически к словам Ани, но крохотная надежда всё же просочилась в разум. Может, эта груша и правда была подтекстом? Может, теперь следующий черёд за Машей?              Через несколько дней Конев пришёл на дискотеку. Один.              — Вот это удача, — прошептала Анечка на ухо Маше. — Он — мой, — поправив причёску, она двинулась к Юре, и уже через некоторое время они танцевали.              Маша оглядывалась по сторонам в поисках Володи, но того нигде не было. Тогда она решила прогуляться до корпусов младших отрядов и наткнулась на Лену.              — Мария? — удивилась вторая вожатая пятого отряда. — А ты что здесь делаешь?              — Я… Я ищу Владимира Львовича. Хотела с ним насчёт одной книги поговорить, — соврала Маша, даже и глазом не моргнув.              — Он спит, — ровно произнесла Лена. — Приходи теперь завтра.              «Так вот почему Конев пришёл», — раздосадовано подумала Маша и развернулась в обратном направлении. Вернулась на дискотеку, но Ани и Юры там уже не обнаружила.              Потоптавшись ещё какое-то время на месте и не дождавшись приглашения от мальчиков, она решила пойти в комнату. Тем более дискотека скоро должна была закончиться.              Комната встретила её запахом сладких духов и тихими всхлипываниями.              Свет был выключен, однако настольная лампа горела в углу, подсвечивая край комнаты.              Послышался ещё один всхлип. Маша включила свет.              Аня лежала на кровати, уткнувшись в подушку.              — Ань? — позвала её Маша, но ответом ей послужило молчание. Тогда Маша подошла ближе и села на край кровати. — Анечка, — протянув руку к плечу подруги, она погладила его, — ну ты чего? Что случилось? Это всё из-за Конева, да? Ух, я ему завтра выскажу… — злость на Юру возросла стократ. Мало того что он Володе не даёт прохода, так он ещё умудрился и Ане испортить настроение.              — Не надо, — глухо пробормотала она, вновь шмыгнув носом. — Я просто ему не нравлюсь. Если бы нравилась — он бы не убежал. Ну вот что со мной не так? — она перевернулась на спину: её глаза были красные, а тушь, которую она нанесла перед дискотекой, размазалась по щекам.              — С тобой всё хорошо, — строго произнесла Маша. — Это с ним что-то не в порядке.              «Действительно, — следом подумала Маша, — что с ним происходит? Такая девчонка рядом, а он…»              Ей было жаль Аню. Кошелева ещё несколько раз за смену предприняла попытки сблизиться с Юрой, но все они оказались провалены. А Маша так и не смогла поговорить с Володей.              Эти двое — Володя и Конев — совершенно не отходили друг от друга. И что Володя мог интересного найти в Юре? Что такого было в нём, что Володя постоянно улыбался только ему?              Вскоре смена закончилась.              Все рассаживались по автобусам, кроме Маши: она наблюдала за Володей. Тот стремительно подошёл к Юре, утащил его в сторону, подальше от всех и… Крепко обнял. Конев обнял его в ответ. И вроде бы ничего такого в этом не было, но… Всё же было.              «Друзья так не обнимаются», — вопило Машино подсознание. Но она не могла понять, как может быть иначе, если не дружба?              — Я всё себе придумала, — пробормотала Маша, тряхнув головой, и пошла в автобус.              «Всё это глупости».              Ей даже не с кем было поделиться этими мыслями, потому что её бы никто не понял. Покрутили бы у виска и сказали: «лечись, Сидорова».              По пути домой охватила грусть. Лето подходило к концу; с Володей толком не попрощалась; Анечка была грустна и даже обмолвилась, что в следующем году в «Ласточку» не поедет.              Маша тоже хотела бы отказаться, но «Ласточка» была единственной возможностью сбежать из пыльного и шумного города.              На площади уже ждали родители. За Аней приехал отец.              — Может, тебя подвезти? — уточнила Анечка.              — Нет, хочу пройтись. Давай созвонимся на неделе и погуляем? — предложила Маша, на что Аня с радостью согласилась.               Осенью вернулась рутина школьных будней. Маша пыталась учиться и выкинуть Володю из головы.              Она пожалела, что не взяла у него домашний адрес, чтобы написать письмо. Любое.              Однажды вечером, темнело уже рано, мама вернулась с работы и сказала Маше:              — Дочка, будешь изучать английский. Бабушка договорилась с соседкой за символичную плату. Она уже на пенсии, но язык знает на отлично.              Маша скривилась.              — Зачем мне английский? Я вроде бы никуда уезжать не собираюсь.              — Дурочка! — мама разбирала продукты. — Вот познакомишься с каким-нибудь иностранцем, а общаться как будешь?              Маша закатила глаза. Вот уж знакомство с иностранцами в её планы точно не входило.              Но в конечном итоге мама всё равно настояла на обучении, тем более за символичную плату, и Маша стала ходить на уроки английского один раз в неделю.              В один из декабрьских дней, когда её занятие закончилось, она решила спуститься к бабушке и поужинать. Каково же было её удивление, когда на лестничной клетке она столкнулась с Ириной Петровной — та открывала ключом квартиру.              — Ира Петровна? — удивлённо произнесла Маша. Вожатая вздрогнула и повернула голову в сторону: на глаза ей сползла меховая шапка. Она её поправила, и её взгляд стал изумлённым:              — Машка? Ого! Какими судьбами?              — Да у меня бабушка этажом ниже живёт, а сюда, — головой она указала на квартиру, из которой вышла, — я хожу на английский.              — К бабе Тоне? — удивилась Ирина. — Не знала, что она владеет иностранным языком. Здорово. А я вот теперь здесь живу. Дедуля недавно умер, решили квартиру мне отдать. Да и до работы близко.              Маша знала, что Ирина Петровна работала младшим воспитателем в детском саду, как раз находящемся неподалёку от их дома.              — Да, — кивнула Маша. — Рада тебя видеть!              — Заходи на чай, — неожиданно предложила Ирина, открыв дверь. Маша засомневалась буквально на секунду, но потом решила, что это даже будет ей на руку: а вдруг Ирина общалась с Володей.              Ира Петровна накормила Машу вкусным ужином, и Маша совсем расслабилась, лениво обдумывая, как бы ей завести тему про «Ласточку».              — Будем почаще видеться, — приговаривала Ирина, пока накладывала Маше в тарелку пирог. — А то в лагере и пообщаться некогда. Ты, кстати, планируешь в следующем году приезжать?              Маша пожала плечами.              — Всё зависит от путёвки. Если маме дадут — поеду.              — А чего ж не дадут? Каждый год дают. Тебе вообще скоро можно будет самой вожатой поехать.              — Ну нет, — Маша усмехнулась. — Я, пожалуй, откажусь. Как вспомню, что эти сорванцы из пятого отряда на пляже Коневу и Владимиру Львовичу устроили, так плохо становится.              Ира усмехнулась.              — Ну это они, конечно, неправильно сделали. Но не всё так плохо. Даже интересно. Тем более разные вожатые приезжают, — она подмигнула. — Вот Володя был. Отличный парень.              Маша закусила нижнюю губу. Пожевала её в глубокой задумчивости. Затем всё же решилась спросить:              — А ты не знаешь… Володя собирается на следующий год?              Ира пожала плечами, шумно отпив из кружки.              — Да кто ж его знает. Когда прощались — пообещал, что постарается. Хотелось бы. Вожатый из него хороший. Ольга Леонидовна была очень довольна, даже несмотря на присутствие Конева на смене.              — Да уж, — презрительно подхватила Маша, — Конев умудрился всем всё испортить.              — Да ладно, — Ира беззаботно махнула рукой. — Юрка тоже хороший парень. Вон с Володей как сдружился. И он на него так хорошо повлиял. Я тоже была очень довольна. Так что жду их двоих следующим летом.              Маша радости Ирины не разделяла, но говорить ничего не стала.              Декабрь сменился январём, наступил восемьдесят шестой год, и в начале лета — перед своим отъездом — Ирина сообщила, что Володя едет на вторую смену.               Маша, получившая путёвку на первую смену, умудрилась обменять её едва ли не в день выезда.              Конечно, она особо ни на что не надеялась, но вдруг… Вдруг Конева не будет в этом году. Вон Анечка не поедет. Предпочла «Артек». Хоть она и уверяла, что очень мечтает побывать в «Артеке», Маша была уверена, что Аня не хочет ехать в «Ласточку» из-за Юры.              Она даже немного расстроилась, когда узнала, что Кошелевой не будет, потому и попросила путёвку на первую смену.              А теперь вот… Переиграла. В слепых надеждах.              И они в действительности оказались слепы, потому что в день, когда она приехала на площадь, её ждало огромное разочарование.              Во-первых, там был Конев. Маша, приехавшая пораньше, очень изумилась, когда увидела, как Юра и Володя обнимаются. И опять эти улыбки, которые она лицезрела в том году. Ни на миг не погасшие, а, кажется, сияющие ещё ярче.              Разве можно было так улыбаться друг другу без подтекста?              Маша тряхнула головой. Опять странные и ненормальные ассоциации.              Но не успела она отойти от присутствия Конева, как взгляд её увидел новое лицо.              Очень. Очень. Красивое женское лицо.              Незнакомка подошла к Юре и Володе, тут же положив последнему руку на плечо. Так по-хозяйски. Даже слишком. Как будто обозначала границы.              Они о чём-то беседовали, и Маша не могла не заметить, как изменилось лицо Юры: из добродушного во враждебно настроенное.              — Всё-таки слухи оказались правдивы, — рядом с ней возникла Змеевская, и Маша вздрогнула от неожиданности.              — Ксеня! — воскликнула она. — Нельзя же так подкрадываться!              Змеевская надула пузырь из жвачки и лопнула его перед самым носом Сидоровой. Сидорова нахмурилась.              — Не хмурься, а то морщины раньше времени появятся. Ты одна? — она поглядела по сторонам. — А где Кошелева?              — Её не будет, — буркнула Маша, не вдаваясь в подробности.              — Ясно. Вишневского тоже не будет. Сказал: ни ногой в эту «Ласточку» больше. Полагаю, — она дёрнула подбородком, — всё из-за Конева. А Коневу-то по боку на всё. Вон, с Володей опять. И с его подружкой.              Маша зацепилась за последнюю фразу.              — Ты её знаешь?              — По имени — нет, — Ксюша чуть прищурилась. — Сказали, что подруга Владимира Львовича, приехала с ним из Москвы. Красивая, ничего не скажешь. Думаю, они вместе.              Сердце Маши сделало кульбит и словно оборвалось.              — С чего ты это взяла? — поспешно спросила она, тут же коря себя за несдержанность, но Ксюша, кажется, не заметила резкости в вопросе.              — А кем надо быть, чтобы не быть с такой красоткой?              Внутри поднялась злость. Вот откуда вообще Ксюше знать? Свечку держала?              — Ну необязательно, — но неуверенность уже просочилась в голос. Прочистив горло, Маша резко перевела тему: — А где твои подруги?              — Ой, — Ксюша недовольно скрестила руки на груди, — у Ульяны что-то там случилось, и Полина помчала к ней. Тоже мне спасатель. Приедут вместе. Так-так, кто тут ещё на смене…              Пока Ксюша рассматривала знакомых и давала неуместные комментарии, Маша всё поглядывала на блондинку без имени. Та отошла к своему отряду и разговаривала со вторым вожатым. Володя с Леной собирали малышню, а Конев… А Конев, облокотившись на автобус, наблюдал за Володей. Маша видела прямой взгляд, направленный на вожатого пятого отряда, и всё не могла понять, что такого Юра пытался разглядеть? Ладно она, влюблённая девушка, обладала желанием смотреть, а Юра… Юра-то зачем это делал?              Этот вопрос мучил её вплоть до самой «Ласточки». Она даже не обращала внимания на зелёный ковёр из деревьев, будто специально устланный для приезжающих пионеров; не обращала внимания на тихие переговоры Ксюши и Ульяны, которые обсуждали новую вожатую; она даже не обратила внимания на Клубкову и Конева, которые почему-то в этот раз сидели вместе. Обычно, Полина занимала место рядом с Ульяной, но в этот раз Маша не была столь наблюдательна.              В сердце поселилась тревога. Непонятно отчего и куда направленная.              В тихий час она не спала. Она уже давно перестала спать и просто сидела в беседке за книжкой. Другие девчонки предпочитали отдыхать, валяясь без дела в своих комнатах.              Она знала, что Конева уже не было в корпусе. Видела, как тот куда-то уходил после обеда.              — Не иначе, как к Володе, — проворчала себе под нос Маша, переворачивая страницу. Та зашуршала, на миг нарушив тишину. — Мало мне белокурой красавицы. Я и забыла, что Конев вечно на горизонте. И чем они занимаются целыми днями?              Любопытство в Маше всегда преобладало. А ведь действительно, чем могут заниматься два мальчишки изо дня в день? О чём только говорят?              Маша закрыла книгу. Вдруг в голову пришла «гениальная» идея. А что, если проследить за ними двумя и узнать, что такого увлекательного происходит между Юрой и Володей? Может, они рыбачат или купаются втихаря?              Она отнесла книгу в комнату, которую в этом году делила с Полиной, Ксюшей и Ульяной. Те, когда Маша пришла, листали журнал мод. Полина и Уля сидели рядом на кровати, Ксюша — на полу, красила ногти.              — Машуня, — Змеевская даже на неё не посмотрела: она трясла рукой и дула на ногти, в надежде что так лак быстрее высохнет. — Не хочешь взглянуть на моду? В этом сезоне преобладают пастельные тона.              Маша модой не интересовалась. Не понимала, что такого девочки находят в тряпках, ведь есть куда более интеллектуальные способы покорять людские сердца.              Она отмахнулась от Ксюши, как от мушки, и поспешила покинуть комнату.              Выйдя на улицу, она задумалась: куда же могли подеваться эти двое? Но, обойдя едва ли не всю территорию, Маша с неудовольствием поняла, что ни Конева, ни Владимира Львовича нигде не наблюдалось.              Позже, когда горн оповестил об окончании тихого часа, она столкнулась с Коневым — тот был заведённый, словно волчок.              — Смотри, куда идёшь! — недовольно воскликнула она, а сама поглядела ему за плечо — но Юра был один.              — Сама смотри, — неожиданно огрызнулся Юра. Маша опешила — прежде Юра не позволял себе такой тон в её сторону. Где-то в глубине души стало обидно, всё же с ней никто так никогда не разговаривал, но Маша постаралась на этом не зацикливаться.              Вместо этого она, не скрывая любопытства, спросила:              — А где это ты опять гулял в тихий час? С Володей, да? — ей даже было всё равно, что она казалась такой очевидной.              Юра снова ответил грубостью. Словно упоминание о Володе разжигало что-то внутри него.              — Пока ты спрашиваешь у меня, Володю обхаживает другая.              Маша ощутила, как вздрогнуло её тело.              — К… Кто? — не сразу сообразила она.              — Видела новую вожатую? Как её там…              — Аня Земцова, — недовольно выдохнула Маша. Конечно, о ком ещё мог говорить Юра…              После разговора с Коневым Маша поняла, что надо действовать решительнее.              Она нашла Володю после тихого часа возле административного корпуса, и, как удачно, он был один.              — Володь, — она подошла, почти не смущаясь, — привет.              Володя взглянул на неё исподлобья. Как-то задумчиво.              — Привет, Маш.              — Послушай, — она заправила за ухо прядь волос, думая, что выглядит кокетливо, — я слышала о спектакле. Хотела бы помочь. Может, есть свободные роли? Я думаю, что могла бы сыграть кого-нибудь…              Володя горестно вздохнул. Маша не поняла его эмоции.              — Я ещё толком не изучал сценарий. Даже не знаю, какие роли там есть. Знаю только то, что хотел бы музыкальное сопровождение. В кинозале имеется пианино. Может, ты знаешь того, кто хорошо играет?              — О, — Маша решила, что это — её шанс. Что она, зря, что ли, несколько лет в музыкальную школу ходила? — Я умею играть, — кажется, Володя был удивлён. — Очень хорошо знаю «Лунную сонату». Быть может, она и стала бы музыкальным сопровождением?              — Нужно подумать, но то, что ты умеешь играть — это хорошо. Будешь тогда за пианино.              Маша была счастлива вплоть до вечера, пока не пришла к Ире попить чай после отбоя. За этот год они достаточно сблизились, и иногда Маша не понимала, как они могут дружить из-за приличной разницы в возрасте.              Разговор, естественно, зашёл о новой вожатой — Володиной подруге.              — Красивая они пара, — проговорила Ира, шумно отхлёбывая чай.              Пальцы Маши крепко сжали ручку кружки.              — Так они вместе?.. — она старалась придать голосу равнодушие, однако на последнем слове он дрогнул. Ирина, впрочем, не придала этому значения.              — Да кто их знает. Но всё выглядит так, будто и вправду вместе.              Маше хотелось бы успокоиться после этих слов, но спокойствие не наступало. Неужели Володя действительно был несвободен?              Не то чтобы она на что-то надеялась… Хотя нет. Именно надеялась. Надеялась на этой смене стать смелее, больше общаться и заинтересовать.              А тут Анна Владимировна… Статная, яркая, знающая себе цену.              Не сопливая школьница.              Маша едва не хныкнула, да вовремя одёрнула себя: всё же при Ире не хотелось выдавать своих чувств.              Когда она вернулась в комнату — девочек ещё не было, те отправились на дискотеку. Но Маша сегодня настолько была не в настроении, что идти и плясать не имелось ни сил, ни желания.              Она умылась, переоделась в пижаму и легла в кровать, оставив один лишь ночник.              Спать не особо хотелось, но Сидорова отвернулась к стенке, чтобы девочки по возвращении решили, будто бы она уже спит.              А сама Маша прокручивала в голове, чем могла бы заинтересовать Володю. Что нравилось вожатому пятого отряда, чтобы понравилось и ей? Володя был активистом, Маша тоже не отставала и всегда участвовала в мероприятиях «Ласточки».              Владимир Львович в этом году вёл два кружка: в театральный она уже напросилась, а вот музыкальный… Точно! Музыкальный. Почему бы не научиться играть на гитаре? На пианино умеет, гитара — тоже было бы неплохо. Да и наверняка ничего сложного в этом нет, и потом всегда можно обратиться за помощью к Володе.              Решено. Завтра с утра она пойдёт на кружок.              Утром она опаздывала. Слишком долго прихорашивалась перед зеркалом, никак не решив, в каком платье пойти сегодня.              Поэтому к началу кружка пришлось торопливо пересекать территорию «Ласточки», чтобы успеть. Она даже запыхалась, но надеялась, что выглядит достаточно хорошо.              Единственное, что омрачило её настроение — Конев, уже находившийся в кинозале. Он смотрел на неё исподлобья, и взгляд его выдавал раздражение. Маша постаралась не пялиться в ответ, но чувствовала, что внутри неё тоже поселилось негодование от присутствия соотрядника.              В целом занятие прошло сносно. Конечно, Володя уделял ей не так много времени, как она бы того хотела, но он не игнорировал её и помогал в затруднительной ситуации.              Но, как бы Маша ни старалась, Юра был к Володе ближе, чем все остальные.              Она тайком наблюдала за ними и всё никак не могла понять природу их отношений. Они были слишком близки — Маша не могла припомнить, чтобы видела настолько крепкую дружбу. Даже у её матери никогда не было подруг, с которыми она так часто встречалась бы.              В один из вечеров, на дискотеке, когда Маша топталась в стороне, с надеждой поглядывая на тропу, ведущую к корпусам, к ней неожиданно подошла Аня Земцова.              — Кого высматриваешь? — полюбопытствовала вожатая четвёртого отряда, отчего Маша вздрогнула и быстро отвела взгляд в другую сторону.              — Н-никого, — чуть заикаясь, ответила Сидорова.              — Он не придёт, — уголки губ Земцовой чуть дёрнулись в недовольстве, но в целом выражение её лица оставалось сплошной холодной, непроницаемой маской.              — К…Кто? — вполголоса спросила Маша, испугавшись: неужели её симпатия видна всем?              — Володя, — сухо бросила Земцова. — Он наверняка снова проводит время со своим Юрой, — она помолчала, а Маша не хотела продолжать диалог. — Никак не могу понять их отношения.              — Вы тоже? — но тут она не выдержала. Наконец-то хоть кто-то это заметил!              — Что значит — тоже? — Анна Владимировна прищурилась. — Ты что-то знаешь?              Маша мотнула головой.              — Нет. То есть да. То есть не совсем. Я наблюдала за ними весь прошлый год, так вот, в этом они, кажется, стали ещё ближе друг к другу.              Ей показалось, что вожатая напряглась.              — Что ты хочешь этим сказать?              — Да ничего, — неуверенно ответила Сидорова. — Точнее, я хочу сказать, что они ведут себя друг с другом… Странно. Не знаю, как это объяснить, — она покрутила ладонью, силясь подобрать слово, но единственное, что крутилось у неё на языке — являлось само по себе абсурдом, что и говорить вслух о таком стыдно.              Ещё сочтут сумасшедшей.              — Вот как, — задумчиво проговорила Земцова. — А что, Володя тебе симпатичен?              — Нет-нет, — поспешно заверила Маша, но получила лишь насмешливый взгляд, и поняла, что сама сдала себя с потрохами. — Ладно. Да. Он мне симпатичен. Но не думаю, что я ему тоже.              Анна Владимировна пожала плечами.              — Кто их разберёт, этих мальчишек? Но мы могли бы с тобой узнать их получше, — она улыбнулась, и Маша даже нашла её общество интересным.              Анна Владимировна рассказывала много занимательных историй, могла обсудить и литературу, и музыку, и кино. Её тоже интересовала мода, но не в таком количестве, как Полину, Ульяну и Ксюшу. По сравнению с Земцовой эти трое выглядели пустоголовыми девицами.              Маше нравилось общаться с Аней и даже тогда, когда она невзначай сказала, что им нужно провести собственное расследование в отношении Юры и Володи, чтобы понять, что же такого было в Коневе, Маша не смутилась. Она с готовностью бросилась следить за мальчишками, докладывая едва ли не о каждом их шаге.              Тем более с Коневым у неё были личные счёты. И за сонату, и за его длинный язык, и за Володю, и за то, что занял её место в спектакле.              В ту смену Маша настолько преисполнилась ненавистью к соотряднику, что не заметила, как её слежка превратилась в маниакальную.              Настолько, что она стала свидетелем ненужных ей событий.              До конца смены оставалось несколько дней. Она так и не продвинулась в отношении Володи ни на йоту, потому что тот был полностью поглощён кружками и Юрой. Везде мелькал только Конев.              «Юрочка, Юра, Юра, Юрочка!» — то и дело слышала Маша, и ей казалось чудным, что Володя так ласково обращается к молодому парню. Обычно ласковыми именами называли девочек или возлюбленных, а тут…              Нет, тут точно что-то было не то.              И чёрт её дёрнул в тот вечер посидеть у Ирины допоздна, а потом возвращаться в свою комнату через коридор мальчишеских спален.              Из комнаты, где жил Юра, доносились приглушённые голоса:              — А кто-нибудь знает, где Конев? Первый час ночи, а он шарится непонятно где, — кажется, это говорил Ванька.              Маша остановилась. Прислушалась.              — Да кто ж его знает, где он, — громко зевая, ответил Митька. — Может, девку какую подцепил с Горетовки, они ведь купаться сюда ходят, а может с Давыдовым опять зависает.              — Лучше бы была девка, — рассмеялся Ваня, — а то с этим вожатым никакой личной жизни.              Маша догадывалась, что никакой девки у Конева точно не было, но такое позднее отсутствие в корпусе тоже являлось непозволительным. Почему Коневу разрешалось нарушать режим? И что, что он дружит с вожатым? Она тоже в хороших отношениях с той же Ирой, но никогда не позволяла себе ночных прогулок.              И, вопреки недавним мыслям, Маша развернулась и тихонько пошагала прочь из корпуса, намереваясь найти Конева и сдать его утром с потрохами Орловой.              Пусть будет неповадно!              Она несколько раз обошла территорию лагеря, но не заметила чужого присутствия. В воздухе стояла ночная прохлада да кваканье лягушек. Маша изрядно устала — день на ногах давал о себе знать — и уже решила, что пойдёт обратно в корпус, как её привлёк внимание свет в кинозале.              «Так вот вы где!», — мысленно возликовала она, и у неё даже появилась энергия, чтобы идти вперёд.              Лучше бы она и правда повернула обратно в корпус. Потому что стоило только ей на цыпочках прокрасться в кинозал, как она увидела то, чего видеть не должна была.              Володя и Юра целовались.              Маша замерла, будто кто-то ударил по затылку. Мгновенно похолодели руки, в груди что-то болезненно кольнуло, а мысли разбежались, как испуганные воробьи. Она моргнула раз, другой — слишком быстро, как будто миганием могла стереть увиденное, превратить это в нелепую ошибку зрения.              Но картина оставалась неизменной. Два силуэта, два знакомых силуэта, склонённых друг к другу так близко, что от этого у Маши вдруг заложило уши.              «Не может быть…» — мысль вспыхнула и тут же утонула в панике. В голове стремительно зашуршали размышления о том, что так — нельзя; так — не случается; так — не должно существовать.              Ноги предательски задрожали. Маша инстинктивно отступила на шаг, будто боялась быть пойманной на чём-то неправильном, хотя это она стала свидетелем чужой тайны, а не участником. Сердце грохотало так громко, что казалось — сейчас услышат.              Позади стояла невысокая табуретка, и из-за её резкого движения она повалилась на пол. Маша в ужасе подняла глаза на Юру и Володю — те уже отпрянули друг от друга и вглядывались в темноту, — и поняла, что ей необходимо бежать отсюда.              Её охватило странное, липкое чувство — смесь замешательства, страха и неловкого стыда за них, за себя, за то, что это вообще случилось.              Она почти добежала до выхода, но неожиданно её плечи обхватили чужие руки, останавливая и сжимая очень крепко.              — Пусти меня, пусти, — закричала она, надеясь привлечь внимание. Сейчас… Сейчас кто-нибудь придёт и она… Она всё расскажет!              Конев подскочил к ним: весь всполошенный.              — Вы больные извращенцы, — выплюнула Маша. — Вы… Вы… — она задыхалась. — Да как вы смеете такое вытворять? Что это вообще значит? — в её голосе и правда сквозила неприкрытая истерика.              — Маша, Маша, — Володя чуть её встряхнул, призывая к спокойствию. Но Маша не могла успокоиться. Не могла собраться. У неё, кажется, даже задрожали руки.              К горлу подступил ком. Ещё немного — и она разревётся.              — Маш… — тихо позвал Юра, — мы ничего плохого…              Её переклинило.              — Ничего плохого? — взорвалась она и вырвалась из хватки Володи. — Это отвратительно! Вы, двое… Вы ненормальные! — внутри всё клокотало от злости. И в первую очередь на себя за то, что была так глупа.              — Мы нормальные! — громко возразил Конев.              — Зачем тогда вы это делаете? — всё ещё истерически вопрошала Сидорова.              — Это просто баловство, Машенька, — тут в разговор встрял Володя. Слушать его не хотелось, но Маша продолжала стоять на месте. — Это всё от скуки… Природой заложено, что мужчина может любить только женщину. И никак иначе. А мы просто шутили… Это ничего не значит. Только, Машенька, — Володя вдруг дотронулся до её плеча и невесомо погладил, — никому не говори об этом. Ты же ведь понимаешь, чем это может обернуться для нас всех. Хорошо?              Маша чувствовала дрожь в нижней губе. Первым порывом, конечно же, хотелось пойти и всё рассказать. Ире или Ане, или на худой конец девочкам. Но так ли это было необходимо? Может… Может, они и правда забавлялись и всего-то?              Но отчего-то эта мысль совсем никак Машу не успокоила. Тем не менее она смогла, слегка заикаясь, произнести:              — Х… Хорошо. Только… Только поклянитесь здесь и сейчас, что вы больше никогда… Вы больше никогда… — она даже не смогла выговорить оставшиеся слова. Просто открывала и закрывала рот. Даже думать об этом было отвратительно.              — Конечно, Машенька, — тут же пообещал Володя, — больше в таком ключе ты нас не увидишь. Клянёмся.              Как добралась до корпуса — наутро она не помнила, но перед лицом всё ещё стояли соединившиеся в поцелуе мужские губы.              Полдня Маша прокручивала эту ситуацию в голове, наблюдала исподтишка за Юрой и Володей, но те веди себя словно незнакомцы.              Специально или действительно выполняли данное обещание?              Она не знала и довела себя своими же мыслями. В конечном итоге ноги принесли её к Земцовой. Был обеденный перерыв, и Маша, робко постучавшись, вошла.              Аня сидела на кровати и читала книгу — обложку Маша не разглядела да и неспособна была сейчас говорить о чём-то высоком. Стоило двери скрипнуть, как Аня, заложив закладку, вскинула голову и приветливо улыбнулась. Её лицо покрылось лёгким оттенком бронзы, отчего белокурые волосы выделялись сильнее, чем в первый день второй смены.              Маша не решалась зайти дальше. Топталась на месте, думая, стоило ли делиться откровениями с кем-либо ещё. Но Аня вызывала доверие. Вряд ли она станет рассказывать кому-то ещё, к тому же Володя был её другом.              — Машенька, что случилось? Проходи.              Маша прикрыла на миг глаза и выдохнула. Ну не могла она больше находиться с этим в одиночестве!              — Анечка… — Маша едва выговорила, чувствуя, как к горлу снова подступает ком.              Земцова быстро отложила книгу, села ближе, слегка наклонив голову — так, как умела слушать только она. Именно это спокойствие и подтолкнуло Машу к признанию.              Поначалу слова не шли. Она то хватала воздух ртом, то начинала и обрывала фразу. Но Аня терпеливо ждала, не торопя. И Маша, будто прорвав плотину, наконец выпалила всё разом — и свой шок, и страх, и тот грохот табурета, и то, что Юра и Володя…              Не успела она договорить, как Аня тихо ахнула — совсем не громко, но ровно настолько, чтобы дать понять, что услышанная тайна велика.              — Машенька… Бедная ты… Конечно, тебе было страшно, — мягко сказала она, обнимая Машу за плечи. — Но ты правильно сделала, что пришла ко мне. Такое нельзя держать в себе.              Эти слова ещё сильнее расслабили Машу. Ей показалось, что Аня действительно понимает её — и то, как невозможно было увидеть подобное, и то, как легко было перепутать девичий страх с гневом.              Аня погладила её по спине, будто утешала младшую сестру.              — Ты никому не рассказывала? — спросила так осторожно, что вопрос не показался Маше подозрительным.              — Нет… Только тебе, — Маша всхлипнула, вытирая глаза. — Я… Я не знаю, что делать. Может, они и правда просто… Шутили?              — Ну что ты, конечно, — уверенно произнесла она. — Володя неспособен на… Что-то подобное. Юра тоже. Ты же их знаешь. Мальчишки иногда ведут себя глупо. Не придавай этому значения. Главное — забудь об этом. Для своей же спокойной жизни.              Маша кивнула, чувствуя облегчение — почти веря Ане на слово. В её логичном, спокойном голосе было что-то убедительное, будто Аня точно знала, как всё обстояло на самом деле.              — Но если вдруг… — Аня слегка наклонилась вперёд. — Ты увидишь что-нибудь ещё… Ты придёшь ко мне, хорошо? Чтобы я помогла тебе разобраться.              И Маша, всё ещё дрожа, согласилась.              Потом Аня прижала её к себе, прошептав что-то ободряющее, и только через пару минут отправила умыться и немного поспать. Маша действительно чувствовала себя лучше — будто тяжесть перекочевала в чужие руки.              Тогда она ещё не понимала, что разрушила две чужие жизни.              Последующие события последнего дня Маша запомнила смутно: она помнила только Анино отстранённое лицо — будто та смотрела сквозь неё — и нравоучения Иры о том, что подобное поведение «неприлично» и «надо контролировать эмоции».              Со временем всё это стерлось. Имена потускнели, лица размылись. Володя — бывший вожатый — превратился в смутный образ из юности. Контакт остался только с Ирой и Женей. Маша поступила в педколледж, выучилась, родила сына — и жила простой, тихой жизнью, в которой прошлое не всплывало.              Пока однажды Ира не пришла к ней в гости — взволнованная, бледная от потрясения.              — Ты представляешь! — тараторила она, пока Маша наливала чай. Дима играл рядом, с новым паровозиком. — Женька встретил его у школы. Он стоял там, как чужой, ничего не узнавал. Память потерял. Вообще!              Рука у Маши дрогнула — кипяток коснулся кожи, и она резко втянула воздух.              — Маш! Ты что? — подскочила Ира.              — Пустяки, — выдавила Маша, сунув руку под холодную воду. На самом деле — белый шум в голове: Володя. Здесь.              Она пыталась не думать. И чем сильнее пыталась — тем настойчивее мысли возвращались. Кто он теперь? Узнал бы её? А если нет — могла ли она подойти к нему как новая знакомая, без всей той давней грязи?              Старая девичья симпатия вспыхнула, неожиданная, почти детская. Сердце в груди вело себя так же глупо, как в шестнадцать.              Но всё рассыпалось, когда Маша узнала, что Аня тоже приехала в Харьков.              Встреча у Иры и Жени стала для неё ударом. Володя сидел за столом — взрослый, спокойный, вежливый. И Маша смотрела на него, чувствуя, как где-то внутри поднимается старая волна стыда. Он не узнаёт её, но ей казалось, что мир помнит всё.              Аня поймала её в коридоре — улыбалась приветливо, но глаза были пустынно-холодными.              — Машенька, — тихо сказала она, — давай, ради всех нас, не будем вспоминать про лагерь. Особенно про Юру. Хорошо?              Маша только кивнула. Она всё ещё боялась тех давних слов — и Аниних глаз.              Так всё и началось заново: взрослые жизни, совместные праздники. Аня и Володя поженились; потеряли ребёнка — трагедия, от которой всех перехлестнуло. Маша и Володя стали крёстными дочери Иры и Жени. Они общались много — тепло, по-семейному, без намёков на прошлое. И Маша уже почти привыкла к мысли, что её тайна так и останется закопанной.              Пока однажды её сын не упал с карниза. Благо — его спасли. Маша тогда едва сама не умерла от страха за ребёнка.              Но когда в больнице случайно увидела Полину Клубкову в обществе немецких музыкантов, один из которых спас её сына, она подумала — не к добру.              Так и оказалось. С Юрой и Володей они встретились позже. И Маша не знала, куда себя деть. Володя по-прежнему ничего не помнил, но вдруг Юра ему рассказал? Не зря же они пришли вместе…              Хотя никто, кроме Конева, косо на неё не смотрел. Маша тоже старалась не обращать внимания на бывшего соотрядника, но внутри сидело некомфортное чувство.              Когда Полина вызвалась подвезти её до дома, Маша старалась вести себя тихо.              — Ваш сын… Хороший мальчик. Просто… Чуть-чуть слишком смелый, — на заднем сидении Олаф рискнул поговорить с ней на ломанном русском. Маша вздрогнула.              Немец улыбался сквозь боль. И она в первый раз за многие годы почувствовала, что не может подобрать слов — ни по-русски, ни по-украински.              Но могла — на английском.              — Thank you, — сказала она, и голос её сорвался. — Thank you so much.              Он поднял брови — и улыбнулся мягче.              — You speak English?              — A little, — пробормотала она, краснея.              — Good. Then I can thank you for raising such a brave boy.              Маша ещё больше покраснела и ничего не ответила этому забавному немцу.              После той встречи в больнице Маша не думала, что увидит Олафа ещё раз. Но он появился снова — спокойно, будто так и должно было быть — сначала в зоопарке, потом с пакетом фруктов и новой игрушечной машинкой для Димы.       — For the little brave man, — сказал он и чуть наклонил голову. Маша сначала не поняла, зачем он пришёл. Из вежливости пригласила в квартиру, предложила чай — и на этом, думала, всё закончится.       Но Олаф приходил ещё. Не навязчиво, не слишком часто. Он никогда не нарушал границ. Всегда сначала спрашивал:              — May I come in? Only if it’s comfortable for you.              Маша удивлялась — в её окружении мужчины так себя не вели. За исключением разве что Володи.              Олаф помогал с тяжёлыми сумками, но никогда не делал это назойливо.              Иногда он приносил немецкие шоколадки «для Димы», иногда — книги на английском «для Маши, если она захочет практиковаться».              И тут Маше впервые пригодилось то её сомнительное знание языка, которое она много лет считала бесполезным.              Она стеснялась ошибаться, но Олаф каждый раз улыбался ободряюще:              — Your English is good. Don’t be afraid to speak.              Постепенно они перешли на смесь русского и английского — и это странным образом сближало. Маша чувствовала себя свободнее. Без оценки, без осуждения, без того советского рефлекса ждать подвоха.              Олаф пробыл в Харькове всего неделю после того, как спас Диму. Неделю — и уехал обратно в Потсдам, оставив после себя странное ощущение незавершённости.              Маша не понимала, почему ей так пусто. Она ведь почти не знала его.              Но пустота всё равно появилась — не как дыра, а как тихий звон в груди, будто незаметно исчез человек, который уже успел стать важным.              Перед отъездом он ещё раз зашёл к ним — попрощаться.              — I will come back in autumn… I hope, — сказал он неловко, будто сомневался, имеет ли право обещать.              — Осенью? — Маша, сама того не желая, выдала оттенок разочарования в голосе.              — Yes. In September.              Она кивнула, до конца не веря, что он вернётся. Ведь мужчины были таковы — только обещали.              Но Олаф её не разочаровал.              Осенью он приехал снова. Как и обещал — в сентябре.              Он пришёл с букетом цветов и подарками.              И Маша — впервые с подросткового возраста — расцвела оттого, что кто-то так заботливо подумал о ней.              С тех пор он приезжал всякий раз, когда мог: иногда на выходные, иногда на пару дней. Не предупреждал заранее — но и не ставил перед фактом: всегда звонил, спрашивал, удобно ли.       — I will be in Kharkov for two days. Only if you want to meet, — говорил он неизменно.              Он водил их с Димой в парк, приносил забавные настольные игры, терпеливо объяснял правила. Он слушал Машу — как никто не слушал её раньше. Он никогда не спорил резко, никогда не повышал голос. Даже несогласие высказывал мягко:              — I understand why you think so, but maybe… maybe there is another point of view?              И в такие моменты Маша ловила себя на том, что меняется. Что какие-то устоявшиеся страхи и убеждения рассыпаются не из-за давления, а из-за спокойного, уважительного диалога.       Настороженность улетучилась постепенно — через маленькие жесты.              Через то, как он снимал ботинки у дверей, чтобы не разносить грязь. Через то, как он всегда спрашивал Диму, как прошёл день — на смеси русского и английского. Через то, как однажды починил кухонный смеситель и сделал вид, будто это пустяк. Через то, как однажды сказал ей:              — You deserve to be treated with respect, Masha. Always.              И она поверила.              Поверила впервые за долгое время.              Постепенно, между чаем, прогулками и музыкальными вечерами он иногда говорил о Германии.              О свободе.              О людях, которые там могут быть собой.              О друзьях-музыкантах — среди них был один гей, очень яркий, но невероятно добрый человек.       Маша ненароком думала о Юре и слушала осторожно. Многие вещи в её советском представлении о мире не укладывались, но рядом с Олафом она не чувствовала угрозы.              Однажды он сказал:              — Love is love. Sometimes complicated… sometimes simple. But never wrong.              И по тому, как мягко он это произнёс, Маша не смогла возразить.              Она впервые подумала: «А может, и правда… Никто не виноват, если он любит иначе?»              Поначалу их разговоры были осторожными — почти прозрачными, как вода на рассвете.       Олаф не давил, не лез в душу, но смотрел так внимательно, что Маша иногда ловила себя на том, что говорит больше, чем собиралась.       В один из таких вечеров, когда сын уже спал, а они пили чай на маленькой кухне, Олаф неожиданно — но очень мягко — спросил:       — Masha… You know about Yuri, right?       Она машинально поставила чашку, будто этот вопрос мог обжечь сильнее кипятка.       — Знаю — что? — спросила она, скорее, по инерции, чем из незнания. Олаф слегка наклонил голову, разглядывая её с тем спокойным уважением, от которого спрятаться было невозможно.       — About who he is.       Маша вспыхнула, как когда-то в подростковом возрасте, — только теперь не от стыда, а от неожиданной внутренней честности.       — Да, — выдохнула она наконец. — Наверное, да.       Олаф улыбнулся — спокойно, тепло: — Good. Then we don't have to pretend, — он сделал глоток чая и прибавил: — Yuri is one of the kindest men I've ever met. People like him… They deserve to be understood.       Эти слова не были лекцией. Они просто легли рядом с Машиными мыслями — не давлением, а поддержкой. Будто кто-то осторожно поставил возле неё фонарь, не ослепляя, а лишь подсвечивая путь, который она так долго боялась рассмотреть.       Маша молча перемешивала остывший чай, пытаясь разобраться в том странном тепле, что разлилось под рёбрами.       Ей не хотелось спорить.       Не хотелось закрываться, как раньше.       Она вдруг поняла, что слушает — по-настоящему.       И что впервые за долгие годы её взгляд на Юру неокрашен смятением и давней виной.       — Мне… Трудно было это принять, — призналась она тихо, даже немного удивляясь сама себе. — В лагере… Я видела то, что не понимала. И… Испугалась.       Олаф кивнул, не перебивая.       — Most people fear what they can’t understand at first., — он слегка улыбнулся — так, словно хотел сказать: ничего в этом нет стыдного. — But you are not the same girl anymore.       Маша опустила глаза.       Правда.       Она уже не была той испуганной девчонкой, которая сбежала в ночь, захлёбываясь шоком и стыдом. Теперь рядом сидел человек, который видел мир иначе — шире, мягче. И это положение вещей чуть-чуть, почти незаметно, изменило и её.       Когда пришёл Новый год, и Олаф вновь оказался рядом, Маша уже почти привыкла к его присутствию.       Он смеялся с Димой, делился забавными историями о коллегах, и всё это было так естественно, что она почти забыла про напряжённые мысли о прошлом.       Пока разговоры текли, салаты были съедены, свечи догорели почти до конца, Олаф вдруг сказал, словно между делом:              — By the way… Volodya went to see Yuri for Christmas. They seem… Close.       Маша замерла.       Словно кто-то тихо постучал в давно закрытую дверь.       В груди не было привычного страха.       Не было осуждения.       Не было ощущения, что мир рушится.       Была только мысль.       И тихий, почти робкий вопрос:       «Значит, они действительно… Вместе? И счастливы?»       И впервые за долгие годы ей не было страшно задать этот вопрос самой себе. Потому что теперь она понимала: любовь бывает разной.       И это не делает людей хуже».              — …в общем как-то так, — закончив монолог, Маша спрятала руки в карманы. Значительно похолодало, пока они делали очередной круг по небольшому скверу, находящемуся неподалёку от дома семейства Смирновых. — Послушай, я не могу знать обстоятельств, по которым Юра скрыл от тебя то, что скрыл, но… Юра никогда бы не сделал так, если бы у него не было веских причин. Поверь, я долгое время наблюдала за вами. Не хотела верить, да, но, если откинуть эти внутренние противоречия, я смело могу заявить, что он любил тебя. И уверена, любит до сих пор.              Володя продрог. И это было не от смены температур на улице, а оттого что… Оттого что… Правда, которую рассказала Маша, ранила. Ранило то, что он и Юра, оказывается, были вместе. Ранило то, что Юра умолчал об этом самом важном факте. Пока Володя гадал, кто был тем самым человеком, были ли у него чувства к Юре и могли бы они пересечь ту самую черту –Юра всё знал.              И тогда у Володи назревали другие вопросы. Почему не сказал? Почему не дал ему шанс снова быть рядом? Почему не поцеловал? И самый главный вопрос: почему чёрт возьми он перестал общаться с Юрой?              — Ты в порядке? — неожиданно робко спросила Маша.              — Ни хрена я не в порядке! — выкрикнул Володя. Руки сжались. На долю секунды мелькнула страшная мысль: он снова хотел бы потерять память. А ещё лучше: потерять память и уехать жить в тайгу — туда, где нет людей, которые мелькали бы знакомыми пятнами перед лицом. Маша вздрогнула от его крика. — Извини, — гневно добавил Володя следом. — Я не хочу тебя пугать. Просто я очень… Зол.              — Я понимаю, — произнесла Маша, как Володе показалось, успокаивающим голосом. — Тебе нужно поговорить с Юрой.              — Нет, — процедил Володя. — Иначе — мы поругаемся. Скрывать от меня самое важное, что было в моей, нашей жизни? Почему? Почему так? — он снова крикнул это Маше в лицо, зная, что не имеет права повышать на неё голос. Но она лишь смотрела с немым пониманием и сожалением.              — Ответы на свои вопросы ты найдёшь у Юры.              — К чёрту Юру. И всё — к чёрту.              Дома было тихо. Слишком тихо, но в голове у Володи звенело так, словно там собрался целый оркестр.              Разговор с Машей, конечно же, ничего не прояснил. Она просто поведала то, что всегда видела со стороны.              И, конечно, она была права: на все вопросы ответ может дать только Юра.              Но насколько же сейчас Володя был переполнен злостью, что взять и позвонить, именно позвонить — и плевать, что в Германии ночь — просто не представлялось возможным. Нет, он мог. Мог поорать в трубку, выплеснуть всю злобу, но кому тогда от этого стало бы легче?              Он ходил из угла в угол, как зверь, загнанный в клетку, и каждый шаг отдавался тяжёлым эхом. Даже Герда притихла и не показывала носа.              «Как он мог? Как посмел скрыть это?» — слова крутились в голове, как сухие сучья в костре ломались и трещали. Злость была не бурей, а пожаром: не взрывной вспышкой, а ровным, неуклонным горением, которое грозило спалить его изнутри.              Он жадно искал хоть что-то, что могло бы залить этот огонь, и взгляд наткнулся на бар. Порывшись в запасах, Володя достал бутылку отличного, очень дорогого коньяка, который подарил ему несколько лет назад один из клиентов. Володя тогда в кратчайшие сроки выполнил заказ, за который никто не хотел браться, а Володя рискнул. И получил отличную прибыль с того объекта.              Разглядывая бутылку, бывший вожатый пятого отряда задумался. Напиться и забыться? Обычно он таким не промышлял. Он даже не помнил, когда напивался последний раз. Кажется, это было в те дни, когда Аня потеряла ребёнка.              Но злость внутри требовала выхода, и, Володя знал, если её не заглушить — дров он может наломать знатно. А потому через несколько минут он сидел в кресле и пил.              Правда, горечь коньяка лишь притупляла внутренний пожар. Сглаживала острые углы, выравнивала эмоциональное состояние. С каждым глотком мир превращался в вязкую усталость, пока не наступило абсолютное равнодушие.              В ту ночь, как ни странно, Володе ничего не приснилось. Он ожидал кошмаров, связанных с войной; или картины прошлого, где он и Юра — одно целое. Возможно, даже счастливое целое. Но, очевидно, память решила пощадить его.              Первый раз он проснулся на рассвете, когда солнце только-только выглядывало из-за кромки горизонта. Его лучи ещё были слабы, бледны. Герда виляла хвостом и поскуливала — ей хотелось гулять, но Володя, уснувший в кресле, понял, что не сможет составить ей компанию.              Всё тело ныло, и он, кое-как встав, открыл собаке дверь, а затем поплёлся наверх. Делал он это всё в полусонном состоянии, и в следующий раз, когда его веки открылись, он долго не мог восстановить события последних часов.              Пока не выпил кофе и не проснулся окончательно.              Ему повезло, что день рождения Жени выпал на субботу: сегодня, в воскресенье, можно было не думать об отчётах и договорах, не надевать маску делового человека. Но это облегчение оказалось обманчивым.              Потому что думалось о другом.              Стоило Володе более-менее прийти в себя, как вся вчерашняя правда ударила его с новой силой.              Теперь в голову посыпались и другие вопросы: что чувствовал Юра, когда увидел его живым; приезжал ли он в Москву целенаправленно в тот год, чтобы найти Володю; что стало настоящей причиной их разрыва?              Вряд ли это были слова Маши про то, что они ненормальные. Точнее, они легли в основу, но ведь было что-то ещё, что заставило Володю повернуть назад. Уйти. Бросить. Того, кого любил всё это время.              И любит до сих пор.              Не влюблён. А именно любит.              Эта мысль отчего-то показалась привычной. Будто всегда была с ним.              Вот, кого Володя потерял.              Юра. Это всегда был Юра.              Теперь он мог с уверенностью заявить, что зияющая дыра в груди — это отсутствие Юры рядом все эти годы.              Володя растрепал волосы. Сегодня злость несколько поутихла. Теперь ему бы хотелось разобраться в том, что на самом деле произошло между ним и Юрой.              Они виделись последний раз в восемьдесят шестом. Общались какое-то время. Потом Володя пропал и через десять лет Юра узнал о его смерти.              Прошлым летом он приехал сюда, в забытый лагерь и…              И тут мысль пронзила сознание, как ледяной ветер внезапно распахнувшееся окно.              Ива.              Володя увидел Юру первый раз, выходящего из-за густых веток.              « …Часто проводили время друг с другом; Переписывали сценарий для Олежки Рылеева под вот той ивой; Знаешь, как там было роскошно. Я поэтому туда и пришёл, так сказать, посмотреть на былые места…», — в голове всплыли обрывки прошлогоднего разговора.              «Это было не просто дерево, — лихорадочно размышлял Володя, пока натягивал спортивный костюм, — к дереву просто так не приходят. Посмотреть можно было и издали».              Мысль захватила, и Володя, взяв с собой Герду на прогулку, отправился прямиком туда, куда ещё ни разу не заглядывал с момента переезда.              Снег почти сошёл с земли, и она грязными комками прилипала к резиновым сапогам. Голые ветки деревьев неприятно прикасались к коже. Герда убежала далеко вперёд, но Володя за неё не переживал — она знала куда больше, чем могло показаться на первый взгляд.              Наконец ноги привели его к иве. Сейчас она не была так роскошна, как летом, и сквозь ветки проглядывалась небольшая полянка.              Володя отодвинул их в сторону и несмело ступил. Под ногой хрустнул старый прутик, где-то позади суетилась Герда.              На первый взгляд это была обычная поляна. Ничего интересного и примечательного.              «Но Юра был здесь», — упрямо твердило сознание.              Володя огляделся ещё раз. Подошёл чуть ближе к стволу и только тогда заметил нацарапанные символы.              Приблизившись ещё на насколько сантиметров и присев на корточки, он смог разглядеть две буквы, от которых моторчик в груди заработал сильнее.              «Ю+В»              У него даже не возникло сомнений, кому принадлежали эти инициалы. Не возникло сомнений, кто оставил их здесь в далёком восемьдесят шестом.              В груди странно заныло. Будто сердце на секунду вспомнило то, что здесь когда-то произошло.              Он неуверенно протянул руку и дотронулся пальцами до шершавой коры. Провёл подушечками по неуклюжим буквам — и на миг показалось, что те всё ещё хранят обрывки тепла.              — Юра… — болезненно и тихо сорвалось с Володиных губ.              И в тот же миг злость и боль хлынули обратно. В этих символах — его память.              Он любил. Он был любим. И его лишили этого знания на долгие годы.              И кто?! Самый важный человек в его жизни!              — Нет, — твёрдо сказал сам себе Володя, выпрямляясь, — у него должна была быть веская причина.              Он вновь огляделся, будто искал доказательства Юриного молчания. Ему не хотелось верить, что лучший друг, любимый человек скрыл самое важное только из-за… Да он даже вескую причину не мог придумать!              И тут на глаза ему попалась… Лопата. Она лежала так, словно в резком порыве была отброшена в сторону. Володя подошёл ближе. Лопата здесь, вероятно, лежала ещё с прошлого лета. Тогда, когда Юра приходил сюда.              Что-то закапывал или раскапывал? Володя нахмурился. При их первой встрече в руках у него ничего не было. Либо не успел раскопать, либо успел закопать. И штаны его были грязными — стоял на коленях.              Значит, здесь лежало что-то очень важное.              Володя нагнулся за лопатой и тут же боковым зрением увидел, как неподалёку от того места, где он стоял, из земли что-то торчало.              Уголок, мокрый и жестяной, выглядывал из-под земли, как подснежник после долгой зимы.              Володя взял лопату и легонько ударил: уголок отозвался металлическим звоном.              На секунду мелькнула шуточная мысль: может, Юра оставлял здесь клад?              На миг лицо озарила улыбка — как вспышка, но эмоция быстро исчезла, оставляя сосредоточенность. Внутри разгоралось нестерпимое любопытство.              Володя начал копать. Благо земля прогрелась достаточно, чтобы вещь, лежавшую неглубоко, можно было достать без особых усилий.              Через пять минут на свет показалась старая жестяная коробка. Её металл был шероховатым, покрытым пятнами ржавчины, и от соприкосновения с ней пальцы сразу заныли от холода. Казалось, — это не просто кусок железа, а ледяной сгусток времени, пролежавший в земле десятки лет.              Володя машинально отряхнул её от комьев земли и замер. Сердце билось так громко, что он едва различал шум поднявшегося ветра и возню Герды за спиной.              В голове роились вопросы: что это за тайник и почему он был так важен, раз Юра пришёл сюда именно за ним.              Он несмело провёл пальцем по верхушке, чувствуя каждую зазубрину. На секунду даже устыдился, что лезет не в своё дело, но этот стыд быстро прошёл — тайны прошлого должны быть разгаданы.              Поддев аккуратно ногтем крышку, он открыл коробку. Взору его предстали старые вещи. Володя смог разглядеть аккуратно свёрнутые красные тряпки и какие-то бумаги. Но больше всего его внимание привлекла деревянная шкатулка. Сердце дёрнулось, будто его потянули вверх, пульс участился. Он смотрел на крышку шкатулки, точнее, на надпись, которая гласила: «не вскрывать до 1996 года» и которая была написана его собственной рукой.              Значит, эта вещь… Принадлежала ему?              Брови Володи взметнулись вверх. Вот чего он никак не ожидал здесь увидеть. Значит, тайник был общий.              Его и Юры.              В душе опять загорчило. И как же было иронично: ответы на все его вопросы столько лет лежали рядом, что сейчас Володя даже почувствовал себя дураком.              Содержимое тайника необходимо было осмотреть. Глаза всё ещё не отрывались от шкатулки и от послания на ней. Слишком уж часто мелькал девяносто шестой в разговорах. Что это за точка отсчёта, какой-то обговоренный срок?              Ответы на вопросы Володя отправился искать домой. Прихватив с собой лопату — добру здесь пропадать нечего — он позвал Герду и вместе они вернулись в коттеджный посёлок.              Помыв собаке лапы, Володя расположился в гостиной.              Выдохнув, как перед прыжком в неизвестность, он вновь откинул холодную крышку и с жадностью кладоискателя начал рассматривать содержимое.              Красными тряпками оказались галстуки, концы которых были связаны в тугой узел. Один из них пестрел чернилами, потёкшими от времени, но кое-что Володя различил в строках: «Пол…а К…ова, приход… гости, …. будешь в го…е ул… Ста…эт…»; «Ксю… Змее… т…е…о… …6.01…»              Там были ещё строки, но прочитать их Володя не сумел. Тогда он бережно отложил галстук в сторону и с такой же бережливостью взял второй галстук — чистый, только слегка потёртый. Провёл по старой ткани пальцами.              «Мой», — интуитивно подумалось ему. Он прикрыл глаза, силясь что-нибудь вспомнить, но перед закрытыми веками по-прежнему ощущалась пустота.              Тогда он отложил галстуки и взялся за бумаги — среди них оказались старые ноты «Колыбельной» Чайковского; тот самый переписанный сценарий с Володиными правками и записка.              «Чтобы не случилось не потеряйте друг друга», — эта запись принадлежала Юре. Володя сразу узнал его почерк. Внизу было ещё одно предложение:              «Что бы ни случилось — не потеряйте себя».              В горле встал ком. Володя провёл пальцами по выцветшей бумаге и слегка потёкшим чернилам.              Это то, что они оставили.              Это то, что лежало в земле столько лет.              Это то, за чем Юра приходил под иву.              Чтобы на миг вернуться туда, откуда не было приглашения…              Володя поджал губы. Внутри творился хаос. Замкнутые мысли стремились к беспорядку.              И вот Володя добрался до самого главного: шкатулку он вытащил на стол самой последней. Надпись на ней так и призывала залезть внутрь. И что вообще было в этом девяносто шестом году? Что за отчётная дата такая?              Содержимое шкатулки вызвало ещё больше вопросов. Там лежала стопка писем, датированных различными годами и аккуратно перевязанных верёвкой.              Володя разрезал верёвку и письма веером рассыпались по столу.              Почерк на них — его. Безошибочно. Узнаваемый до боли.              Это его письма.              У Володи перехватило дыхание. На миг показалось, что воздух стал плотным и тяжёлым, как перед грозой.              Сердце стукнуло — раз, другой — и будто остановилось. Он рассматривал годы, отмечая, что письма велись в хронологическом порядке: начиная от восемьдесят восьмого и заканчивая девяносто пятым, на котором тоже почему-то красовалась надпись: не вскрывать до 1996.              И вновь девяносто шестой. Что за предсказания Майи?              Хватит секретов!              Володя на секунду прикрыл глаза. Выдохнул. Затем открыл их и поискал глазами самое первое письмо.              Им оказалось послание из восемьдесят восьмого.              Аккуратно вскрыв конверт, Володя развернул вдвое сложенную бумагу. Взору предстал обычный тетрадный лист и целые предложения, написанные в далёком восемьдесят восьмом.              «У тебя сегодня день рождения, мой милый Юрочка. Как жаль, что я не могу поздравить тебя ни письменно, ни лично.       Восемнадцать лет! Вот это да. Ты уже такой взрослый. А помнишь, когда мы познакомились, мне было восемнадцать? А тебе всего пятнадцать.       И несмотря на такую существенную разницу в возрасте, ты умудрился заразить меня своим светом. Своим упрямством. Ты был словно магнит.       И до сих пор так на меня действуешь.       Надеюсь, ты получил моё письмо. Я очень просил Аню отправить его тебе как можно скорее.       Не волнуйся за меня. Я на самом деле не так близко к горячим точкам, как может думаться.       Но мне нужно было сообщить тебе, что меня переправили ближе к Афгану, потому что исчезнуть бесследно без объяснения причин — я не мог. И так помню, как ты злился, когда я прислал ту телеграмму. Больше я таких ошибок не совершаю.       Я очень огорчился, когда мне сказали, что меня отправляют на границы с Афганом. Но не потому, что это боевые точки, а потому, что встреча с тобой отсрочилась на неопределённое время.       Здесь иногда отпускают домой. Некоторых уже отправили. Надеюсь, и я дождусь своего часа.       Вот бы сделать тебе такой подарок: заявиться в день твоего рождения к тебе и посмотреть на твои эмоции.       Будешь ли ты рад? Больше всего я боюсь, что твои чувства ко мне исчезли. Это ведь не так, Юрочка? Потому что только с тобой я ощущаю себя правильно.       Я бы обнял тебя крепко, а если бы ты был дома один — и поцеловал бы тоже.       Удивительно, как могут дарить поцелуи и объятья должное спокойствие. Неужели все люди так устроены?       Но это больше риторический вопрос.       С днём рождения, мой дорогой. Очень скоро я вернусь к тебе».              Рука с письмом дрожала. Чернила поблекли, но каждая буква будто горела под его взглядом. Он видел эти строки — и не узнавал себя.              «Это мой почерк. Мои слова. Моя душа».              Но в голове — пустота.              Сердце стучало неравномерно, будто пробуя вспомнить ритм прошлого.              Каждая фраза отзывалась где-то глубоко, там, где память ещё не проснулась, но чувства — живы. Любовь, нежность, тоска, тревога — всё это вдруг обрушилось на него без предупреждения.              Он перечитал строки снова.              «Ты был словно магнит…», «Я бы обнял тебя крепко…».              Как и много лет назад, сейчас ничего не изменилось. Юра по-прежнему был магнитом, и теперь Володя понимал — почему.              Грудь сдавило. Хотелось закричать, но воздух не слушался.              Злость, боль, любовь — всё перемешалось.              Как можно забыть такое? Как можно вычеркнуть из себя человека, ради которого писал эти слова, ждал, надеялся, боялся?              Что же произошло на самом деле?              Он прижал письмо к груди, словно боялся, что его отнимут. Бумага пахла сыростью, землёй, временем — и чем-то ещё, неуловимо своим.              Он понял окончательно: настоящая жизнь — осталась там, в этих письмах. И теперь она возвращалась.              Он вновь оглядел письма. По одному в год. Вплоть до девяносто пятого.              В тот год, когда его отправили в Чечню.              Он протянул руку к тому самому конверту, где громогласно было сказано «не вскрывать».              Вскрыл.              «Здравствуй, Юрочка! Если ты держишь это письмо, то, вероятнее всего, под иву в этом году я не пришёл. Иначе — я бы не позволил тебе увидеть это, потому что всё, что я напишу дальше, я должен был говорить тебе лично.       Даже не знаю, с чего начать. Я написал тебе столько писем за эти семь лет, что мы не общались, что просто не хватит и дня, чтобы их перечитать. Каждое письмо я складываю в отдельный ящик. И мечтаю о том, что когда-нибудь ты прочтёшь их.       Если быть кратким, то это моё прощальное письмо. И, если ты его действительно читаешь, значит, меня либо нет в живых, либо война ещё не окончена.       Но давай по порядку.       Боже. Рука дрожит.       Как вспомню всё то, что случилось, так накрывает по полной.       Юрочка… Мой любимый, дорогой Юрочка…       Наверняка ты ненавидишь меня всей душой, но если бы я мог, я бы повернул время вспять!       Вернёмся в восемьдесят восьмой. Помнишь, что я писал тебе, что есть вероятность, что меня отправят домой чуть раньше?       Увы, этого не случилось. Стоило только моему начальнику дать хорошую характеристику, как меня забрали в Афганистан!       Правда, мне повезло. Я попал только на границу и служил вдалеке от горячих точек. Слава Богу, мне даже никого убивать не пришлось. Этого я боялся больше всего. Я даже умереть боялся не так, как того, что мои руки окажутся в крови.       Там, где я служил, возможности отправлять письма не было.       Но проблема заключалась в том, что я считал, что ты знаешь, что я в Афганистане.       Если бы я хоть на секунду предположил, что то моё письмо, которое я написал тебе перед отъездом на фронт, до тебя не дойдёт, я бы сделал всё, чтобы ты узнал, что я никогда тебя не бросал!       Я боролся за свою жизнь каждый день в надежде, что вернусь к тебе. Каждый мой день начинался с мыслей о тебе. О том, как ты там. И о том, переживаешь ли ты за меня.       Мне так не хватало нашего общения. А ещё больше не хватало знаний о твоей жизни.       Спасибо, что у меня хотя бы были твои фотографии. Когда я оставался один, я часами разглядывал их, чтобы отвлечься.       Я всё грезил о том дне, когда нас отпустят домой. Когда я приеду и сразу же поеду в Харьков. К тебе, моя любовь.       Из Афганистана войска вывели пятнадцатого февраля восемьдесят девятого. Но меня не отпустили домой. Сказали, что срок моей службы не окончен. Можешь ли ты представить мои злость и бессилие, которые я испытал в тот момент? И меня опять закинули в ту часть, где я просто-напросто не мог с тобой связаться. Ни с кем не мог.       В апреле я вернулся домой. Но из-за того, что пробыл почти год на границе, где проходили боевые действия, родители сразу же отправили меня в закрытый санаторий для восстановления на целый месяц.       Я писал тебе письма и оттуда тоже. Передавал их через Аню, когда она приезжала несколько раз навестить меня.       Но когда я вернулся домой, в середине мая, то понял, что от тебя нет ни одного ответа. Это меня насторожило, и я сразу решил, что поеду к тебе в Харьков.       Правда, Аня настойчиво меня отговаривала. Сказала, что раз ты не ответил ни на одно моё письмо, значит, тебе это не нужно в самом деле.       Я не мог в это поверить. А потом в ходе нашей ссоры она открыла мне правду.       Ты приезжал в Москву, мой милый Юрочка? Ты нашёл в себе силы и смелость приехать сюда даже после того, как не получил моё письмо, которое я отдал Ане, когда она с моими родителями приезжала, чтобы успеть увидеть меня перед отправкой в Афган. Это стало моей роковой ошибкой. Теперь я знаю, что письмо Аня тебе не передавала, как и все мои последующие письма из санатория. А ещё я знаю то, что она отправила письмо с пригласительным на свадьбу от нашего общего имени тебе в Харьков ещё в восемьдесят восьмом. Юрочка, я пришёл в ужас и неописуемую ярость, когда узнал об этом. Даже не представляю, что испытал ты. Я… Я не знаю, как теперь всё исправить, да и, наверное, поздно что-либо уже исправлять.       Юрочка, я готов молить у тебя прощение на коленях и стоять на них до тех пор, пока ты не простишь.       Но я хочу, чтобы ты знал: я никогда бы не женился на Ане в здравом уме. Никогда бы не предал тебя после всех тех слов, что говорил тебе.        Юра…       Знаешь, что самое смешное? Это то, что я не успел. Я приехал в Харьков в день твоего рождения, а ты в этот день улетел в Германию.       А я ещё провожал самолёт взглядом на вокзале, даже не зная на тот момент, что, вероятнее всего, провожал тебя. Даже если это был и не тот самолёт. Я пытался найти твои следы в Харькове. Познакомился с Ваней. Он сказал, что ты общался с Полиной. Это для меня стало невероятной новостью, но я поспешил найти и адрес Клубковой. Нашёл. И вот опять незадача: Полина уже несколько месяцев не жила в родном доме.       Я оставил записку.       Но мне так никто и не перезвонил. Я старался заглушить боль от потери тебя хоть чем-нибудь. Пошёл заново учиться в МГИМО, старался видеться со старыми друзьями, вычеркнул из жизни Аню, которая и стала причиной её разрушения.       Годы помчались. Союз распался. Отец решил податься в бизнес. Он свято верил, что армия и Афган меня вылечили, а я не стал убеждать его в обратном.       Я понял, что мне не нужно никакое лечение. Мне всегда был нужен только ты. А я дурак, упустил своё счастье. Но, если быть честным, я всё же ждал, что Полина или сам ты позвонишь мне. Каждый раз с замиранием сердца поднимал трубку. И каждый раз меня настигало разочарование.       Жизнь стала обыденной и серой. В Америку я так и не уехал. Осел в Москве. Занялся строительным бизнесом вместе с отцом. Дела шли в гору.       Но это ведь девяностые. И вот в начале летних деньков девяносто пятого к нам заявились бандиты. Угрожали.       Отец решил, что нужно собирать вещи и бежать из Москвы.       И тут случилось то, чего я никак не ожидал: меня вызвали в военкомат. Там, в добровольно-принудительном порядке, из-за того, что я был на границах Афганистана, меня собирались отправить в Чечню.       Я понимал, что это, возможно, билет в один конец. У нас была возможность откупиться. Но я… Ей не воспользовался.       Поэтому я попросил несколько дней и приехал сюда, в «Ласточку», чтобы написать тебе это письмо и оставить остальные.       Долго бродил по лагерю. Вспоминал всё то, что было связано с тобой.       А когда пришёл под иву… Господи, Юра, как же я скучаю по тебе. Рука дрожит. В глазах застыли слёзы. Так тяжело писать. Я так хочу тебя увидеть и поговорить. Так хочу поцеловать твои руки и услышать твою игру на пианино.       Как же я виноват перед тобой…       Прости меня, Юр. Я обещал тебе когда-то больше не наказывать себя… Но, уходя на эту войну, я именно наказываю себя за то, что не сберег отношений с тобой.       Если вернусь — мы обязательно встретимся под ивой. По крайней мере, в это хочется верить.       Я ведь столько раз представлял себе нашу встречу. Столько раз грезил о том, как обниму и поцелую тебя.       И ты даже представить себе не можешь, сколько раз я мечтал о том, что буду просыпаться с тобой рядом. Потому что ты всегда был значим. Я никогда тебя не забывал и никогда не забуду.       Я люблю тебя, Юр. И всегда буду любить. Я должен был говорить тебе это каждый день в «Ласточке», я должен был говорить тебе это после нашей разлуки. Я должен был слушать своё сердце. Я должен был вернуться к тебе.       И я просто хочу знать, что у тебя в жизни всё хорошо. И даже надеюсь на это.       В шкатулке я оставил те письма, которые писал тебе на протяжении этих семи лет. Будет желание, прочтёшь, а нет — сожги их или закопай обратно.       В самом низу, под стопкой я также оставил тебе ноты той мелодии, которую играл тебе здесь, под нашим деревом.       Ты ведь когда-то просил их. И теперь я исполняю своё обещание.       Прости, что тебе пришлось прочитать это письмо.       Мой прощальный тебе подарок.       Юра, хоть мы и потеряли друг друга, я надеюсь, что ты хотя бы не потерял себя.       Береги свою жизнь.       И будь счастлив.       

Навеки твой особенный друг Володя»

      Он не сразу понял, что перестал дышать. Глаза бегали по строчкам, но сознание отказывалось верить.              Буквы плыли, сливались, будто кто-то налил на бумагу воду.              Володя читал — и не узнавал себя. Он, тот что сидит сейчас в кресле, и тот, что писал эти строки — два разных человека, разделённые целой жизнью.              Но с каждым предложением, с каждой дрожащей строкой что-то внутри него начинало смещаться, ломаться, — будто стены, возведённые памятью, трещали под натиском живого чувства.              Грудь сдавило так, что стало больно втянуть воздух. Письмо задрожало в руках.              Он хотел закричать, но звук застрял где-то между горлом и сердцем.              Хотел сказать что-то, но кому? Юре? Себе? Прошлому?              — Господи… — прошептал он, и голос сорвался.              Он наконец понял, почему всё это время чувствовал пустоту, почему злость не отпускала, почему внутри жгло — это место было выжжено не временем, а потерей.              Потерей, которую он даже не помнил.              Он сжал письмо. Бумага была холодной, но в груди горело.              Слёзы не пришли. Вместо них — злость. Глухая, тяжёлая, растущая с каждой строчкой.              Он знал. Каждую строчку из это письма Юра знал!              И молчал.              — Почему?.. — выдохнул Володя, сжимая листы так, что те зашуршали.              Пальцы побелели от напряжения. Он чувствовал, как внутри начинает подниматься тот же огонь, что уже не раз терзал его — только теперь это был не пожар боли, а раскалённый гнев.              «Он ведь мог мне сказать, — шептал он себе, — мог хотя бы попытаться объяснить…»              В груди всё клокотало.              Любовь и злость сцепились, как две волны, бьющиеся друг о друга. Хотелось что-то разбить, вырвать эти письма из земли, уничтожить их, как будто тогда можно будет стереть и саму боль.              «Он прятал это. Он позволил мне жить, не зная».              Мысль полоснула, как нож — коротко, точно, с болью, от которой не закричишь.              Злость поднялась мгновенно, горячей волной под кожу.              Он жил на месте, где когда-то всё началось. Ходил не раз по развалинам лагеря, не понимая, что это — руины прошлого. Прошлого, скрытого под пологом забытья.              Он начал открывать каждое письмо. И каждое письмо вколачивало в его сердце новый гвоздь.              Словно он медленно разбирал собственную душу на куски, и каждый кусок был пропитан теплом и болью, любовью и предательством.              С каждой строчкой в груди разгоралась тяжёлая обида. Не ярость, но колючее чувство: он не мог назвать его лёгким прощением.              Он думал о Юре, о том, что тот молчал. О том, что тот прятал от него правду. И в этом молчании Володя чувствовал не только рану, но и измену.              Маша назвала их ненормальными, когда застала за поцелуем. И это слово теперь звучало у него в голове громче, чем когда-либо.              Он вспомнил, как Аня избегала упоминать Юру, как отмахивалась, словно от назойливой боли. И Володя начал понимать: Юра молчал, потому что боялся. Но он не знал — боялся ли Юра потерять его или потерять себя.              И в сердце Володи скребла тяжёлая, горькая обида: как можно было хранить это молчание, когда всё между ними было подлинным?              Письма доказывали. Они открыли Володе достаточно, чтобы он понимал, как был ему дорог Юра.              Он начал складывать мозаику. Фрагмент за фрагментом.              Они расстались в восемьдесят шестом. Юра сказал, что их общение продлилось недолго — затем Володя исчез.              Но Володя отчётливо понимал, что они общались, как минимум, до восемьдесят восьмого. Потому что в письме этот год обозначен, как год, с которого и начались все проблемы.              Очевидно, Володя перед отправкой в Афган написал письмо Юре, в котором сообщил последние новости. Отдал его Ане, которая в итоге письмо не передала.              И Юра ничего не знал.              Он думал, что Володя его бросил.              А когда Володя вернулся — было уже поздно. Юра улетел в Германию.              Володя перечитал ещё раз. В письме он упоминал какого-то Ваню…              И тут снизошло озарение.              Новиков.              Вот, вот почему лицо с фотографии было так знакомо Володе! Они уже встречались в прошлой жизни. И теперь Володя понимал, почему Юра разглядывал тот снимок.              У них что-то было.              И Володя об этом знал. Или не знал? Откуда он вообще был в курсе про Ваню?              Он ещё раз взял письмо. Перечитал.              Ваня привёл его к Клубковым. Теперь Володя понимал, отчего ему всё казалось до одури знакомым.              В письме Володя упоминал записку, но… Кому он мог её оставить? Не в почтовый же ящик кинул… И явно родителям тоже он её не оставлял, потому что… Потому что тогда они бы узнали его, когда он приходил к ним заключить сделку.              Тогда кому же?..              Настя.              Сестра Полины.              Больше у Володи вариантов не было.              Ведь только с ней одной он до сих пор не встречался.              Как будто специально.              Володя посмотрел на часы — те показывали час дня.              У него ещё было время, чтобы восполнить пробелы.              Приведя себя в порядок, Володя отправился в Харьков.              Всю дорогу его сопровождало солнце, но задумчиво-хмурый вид не давал насладиться просыпающейся природой вокруг.              Из приоткрытого окна пахло весной: сухой асфальт уходил под колею шин, а запах талой земли и молодой травы заполнял лёгкие. Кое-где в полях и кюветах ещё лежали последние клочки снега — белые островки ушедшей зимы.              На деревьях уже набухали почки, и вся природа будто стояла на грани возрождения.              Володя ехал быстро, не задумываясь о километрах. Мотор урчал ровно, и этот звук успокаивал в какой-то степени — единственное, что сейчас было похоже на порядок.              Где жила Настя, Володя, на удивление, помнил. И дорогу, и дом, и этаж, и квартиру.              Словно это было важным.              Он не знал, дома ли она, но очень надеялся на это, пока лифт пересекал этаж за этажом.              Наконец кабина лифта остановилась и двери мягко разъехались в разные стороны.              Володя, в нервном движении поправив ворот куртки и очки, подошёл к Настиной квартире. Поднял руку. Позвонил.              Через минуту дверь распахнулась — на пороге стояла молодая девушка. Володя тут же отметил сходство с Полиной и безошибочно мог сказать, что перед ним её сестра.              Но прежде чем Володя успел что-либо сказать, Настя, с расширившимися от удивления глазами выпалила:              — Володя?!              Пока Клубкова-младшая наливала чай, Володя, сидя за столом, оглядывался, стараясь отвлечь себя от предстоящего разговора. Квартира, которую Насте купили родители на вырученные деньги от продажи дома в Горетовке, была довольно просторной и со вкусом обставленной.              Когда Настя села напротив, первое, что она произнесла, было:              — Я сделала всё, как Вы просили. Полина Вам так и не перезвонила? Вы немного разминулись… Она уехала буквально несколько недель назад, но я могу позвонить…              Володя поднял руку, призывая Настю притормозить. Он понял, что не ошибся, придя сюда, но ему нужно было узнать все подробности с самого начала.              — Настя, — мягко произнёс Володя. — То, что ты меня узнала, говорит мне о том, что я движусь в верном направлении. Дело в том, что я… — он сглотнул, посмотрел в сторону, на светлую тюль, слегка колыхавшуюся от скромного ветерка, заглядывающего из приоткрытой форточки. — Я потерял память. Почти шесть лет назад, — он снова посмотрел на неё, ощущая бывалую горечь от этого факта. — Кое-что произошло, что заставило меня прийти сегодня сюда. Я пытаюсь отыскать ответы на свои вопросы. Есть… Есть одно письмо, которое я писал определённому человеку, но у меня пробелы всей истории в целом. Я знаю, что искал Полину. Расскажи мне, когда и зачем я вообще приходил?              — Ох… — глаза Насти отчего-то заблестели, очевидно, она распереживалась от Володиной истории. Володя заметил, что её пальцы обхватили кружку. — Вы приходили ко мне в восемьдесят девятом. Сказали, что Вы старый друг Полины и что она Вам срочно нужна. Но на тот момент Полина не жила дома. Она ушла. Я… Долго пыталась выяснить, что же тогда случилось, но родители отмахнулись, — на последнем предложении голос Насти дрогнул. — А Вы оставили мне записку. Что там было, я не знаю, не читала. Я положила её в свою шкатулку с украшениями и принялась ждать возвращения сестры. Но Полина домой так и не вернулась. И лишь спустя семь лет, когда я стала старше, я разыскала её через тётю. Оказывается, всё это время тётка знала, где Полина. Она, до того как уехать в Германию, жила у неё. Я позвонила ей, как только получила номер телефона, и вот, когда она приехала…              «Настя так не волновалась даже, когда получала аттестат. Да что там аттестат, она вообще никогда так не волновалась, как сейчас.              В аэропорту было слишком суетливо, и Настя разглядывала каждого проходящего мимо человека. Разве могла она пропустить сестру? Она так боялась её не узнать, ведь прошло восемь лет с тех пор, как они виделись последний раз.              Сердце гулко стучало, но его стук тонул в море других звуков. Настя вытерла пот со лба — на улице стояло лето и в помещении было ужасно душно. Или душно ей было от обычного волнения?              Наконец впереди замаячили пассажиры рейса «Берлин-Харьков». Настя вытягивала голову, стараясь не упустить из виду сестру, но Полина нашла её сама, нежно закрыв ладонями глаза.              Настя сразу поняла, что это её старшая сестра. Губы дрогнули в улыбке, а в глазах появились первые слёзы. Когда она повернулась к сестре, то крупные капли уже катились по её молодому личику.              Полина стала взрослее. По взгляду — мудрее. Стоило им посмотреть друг на друга, как глаза Полины, чуть темнее, чем у самой Насти, заблестели, как утренняя роса.              Она без слов притянула Настю к себе и обняла. И тогда обе не сдержали слёз. Стояли посреди аэропорта, в замершем моменте, пока остальные суетливо проходили мимо, а диспетчеры вещали о рейсах.              Насте казалось, что она перестала слышать посторонние звуки, полностью сосредоточившись на сестре и её взаимных рыданиях. Она чувствовала, как на голое плечо ей падали тёплые капли. Её пробила дрожь.              Как же сильно она скучала!              — Всё хорошо, — шептала Полина, гладя Настю по макушке. — Я так скучала.              Настя отодвинулась от неё. Шмыгнула носом.              — Почему не позвонила?.. Почему не сказала — где ты? — она не хотела упрекать, наверняка у сестры были на то причины, но всё же вопросы прозвучали с укором.              — Прости меня, — просто выдохнула Полина. — Я боялась звонить. Боялась, что родители настроили тебя против меня или что, если я позвоню — они тут же бросят трубку…              — Но что между вами произошло? Скажи мне!              Полина опустила взгляд в пол, став выглядеть неуверенной. Она не успела ответить: неожиданно в их разговор вклинился молодой мужчина.              — Привет, а может мы уже пойдём? — он улыбнулся широченной улыбкой, и у Насти на секунду замерло сердце от его лучезарности. Вероятно, это был… Спутник её сестры? — Я — Илья, кстати, — он протянул руку Насте и та пожала её, — муж твоей сестры.              Настя округлила глаза. Тётя Оля не говорила ей, что Полина вышла замуж.              — О… Очень п-приятно, — заикнулась Настя. — Простите, я не знала…              — Правда? — воскликнула Полина. — Я думала, родители тебе сказали.              В груди неприятно кольнула обида. Выходит, они знали?..              — Нет, — потухшим голосом ответила Настя. — Мне никто ничего не говорил.              — Понятно, — протянула Полина с нескрываемым раздражением. — Скорее всего, отец настоял, чтобы тебе ничего не рассказывали. Побоялись, что как-то повлияю на тебя.              Настя промолчала. Ей трудно было даже догадаться, что послужило причиной раскола семьи.              Однако сейчас ворошить прошлое не хотелось. Сестра наконец рядом, а прошлые невзгоды стоило бы отпустить.              Когда они приехали домой — Полина разрыдалась во второй раз. Она ходила и трогала старые вещи, прикрывая глаза и пытаясь спрятать чувства.              Ни Настя, ни Илья ничего ей не говорили.              — Надолго родители уехали? — поинтересовался Илья, пока его жена отдавалась ощущениям былого.              — На две недели, — ответила Настя, не отрывая взгляда от сестры.              В тот день они много беседовали, вспоминали моменты из детства, разглядывали фотографии.              И Настя почти забыла о странном эпизоде семилетней давности, если бы не упоминание о «Ласточке». Полина невзначай поинтересовалась, работает ли лагерь до сих пор.              Настю как током прошибло. Записка! Невероятно важное поручение от молодого человека, назвавшегося Володей. Стоило ли отдавать её сейчас, когда Полина давно счастлива и замужем? А вдруг там было что-то важное, Настя ведь не читала.              Была не была. Отдаст. Если ничего важного — Полина может её разорвать. А так Настина совесть будет чиста.              — Поль, — она схватила сестру за руки, став выглядеть слишком взволнованной, — я должна тебе кое-что отдать. Сейчас. Минуту, — и она побежала к себе в комнату, нашла в нишах стола ту самую шкатулку с бижутерией, а под многочисленными украшениями — записку. Старую, изломанную в местах сгибов, но невероятно важную.              Она принесла её, ощущая гулко бьющееся сердце. Сама не понимала — отчего. Протянула Полине со словами:              — В восемьдесят девятом, после твоего ухода, к нам домой приходил молодой человек. Он искал тебя. Но я не смогла сказать ему, где ты, так как сама не имела представления. Он оставил записку. Попросил передать. Понимаю, семь лет большой срок, но… — она оборвала себя на полуслове, потому что заметила, как глаза Полины расширились, а рот приоткрылся. Она посмотрела на Настю.              — Он больше не приходил? — Настя отрицательно покачала головой. Володю она больше не встречала. — Чёрт, — выругалась Полина и посмотрела на мужа. — Нам срочно нужно обратно в Потсдам. Немедленно».              — … Тогда она извинилась передо мной и сказала, что вернётся сразу же, как ситуация прояснится, — закончила свой рассказ Настя. Володя молчал. Он понял, что Полина поехала к Юре, чтобы отдать записку.              Что бы он там ни написал — это было важно.              И вот он роковой девяносто шестой год.              Теперь Володя понимал, что они договорились о встрече в девяносто шестом. Юра пришёл, Володя — нет. И потом Юра из письма узнал о войне, а когда приехал к Володе — о его смерти.              «— Мой любимый человек умер пять лет назад, — эхом отдавались в голове Юрины слова. — И косвенно в этом был виноват я! Я! Понимаешь? Если бы я не был таким придурком…»              Юра говорил тогда про него!              Всё оказалось до банальности просто.              — Спасибо, Настя, — кивнул Володя, когда она закончила говорить. — Ты многое для меня прояснила.              Домой Володя по-прежнему возвращался с тяжёлым камнем на душе. Солнце светило так же ярко, но этот свет раздражал — слишком живой, слишком неуместный после того, что он узнал.              В полях, где ещё недавно белели клочки снега, теперь стояла прозрачная дымка, и дорога, та самая, по которой он ехал навстречу ответам, казалась теперь бесконечно длинной.              Он думал о Юре — и эти мысли были, как хождение по углям: больно, но остановиться невозможно.              Теперь, когда правда открылась, внутри не было ни облегчения, ни ясности. Только усталость и какая-то мучительная жалость — к себе, к Юре, к тем годам, что они оба потратили.              Юра знал. Всё это время знал. Прятал, молчал, берёг — но для кого?              Для него ли? Или для себя?              Наверное, тогда, в те годы, всё было по-другому. Страшнее, теснее. Да и он сам не знал бы, как поступить, окажись на месте Юры.              Но сейчас от этих оправданий не становилось легче.              От осознания того, что где-то там, рядом, всё это время жил человек, в котором до сих пор билось то же сердце, — становилось ещё больнее.              Он хотел злиться, хотел ненавидеть — но не смог.              Юра слишком глубоко пророс в нём, слишком давно стал частью чего-то большего, чем любовь.              Однако, говорить с Юрой по-прежнему не хотел.              Знал: стоит только услышать его голос — и всё, что он с таким трудом удерживает внутри, прорвётся.              А то тёмное, беспокойное чувство способно спалить дотла всё, что ещё уцелело между ними.              Володя не хотел рушить.              Пусть прошлое и так развалилось на осколки, но, перечитывая письма, он понял — Юра тоже жил среди руин. Они оба жили.              Каждый по-своему, каждый поодиночке, будто наказанные за ту короткую, ослепительную близость, что была им когда-то дана.              Теперь рушить было уже нечего. Но и строить заново он не знал как.              Дома Володя вновь вернулся к письмам: они разбросанные заполонили весь стол.              Он опять взял последнее. Перечитал.              История складывалась из вырванных кусочков повествования, но он чувствовал — этого мало. Он хотел знать каждое движение, каждое слово, он хотел вспомнить, что же произошло на самом деле.              Он потерял Юру. Они потеряли друг друга.              И всё это время… До девяносто шестого Юра думал, что Володя женат?..              — Боже, — Володя откинул голову и хрипло засмеялся. Смех выходил рывками, почти с надрывом. — Это чья-то злая шутка.              Он знал, что ему необходимо подумать. Ему нужно понять, как двигаться дальше. И — куда. Но самое главное сейчас — ни с кем не разговаривать.              Ему нужно пережить это в одиночестве.              Поэтому, когда Юра на следующий день написал, что вернулся в Потсдам, Володя ограничился лишь одним сообщением:              «Я всё знаю, Юра.       И теперь мне нужно время»