Девушка с острова

«Дорогая Матильда!

Я пишу тебе это письмо, когда за окном уже стемнело, а температура воздуха понизилась на десяток градусов. Надеюсь, что оно дойдёт до адресата, хотя офицер сказал, что могут быть проблемы с доставкой: то ли проблемы с людьми, доставляющими корреспонденцию, то ли очень далеко ехать до вашего Кадетского корпуса. Так или иначе я просто молюсь, чтобы ты увидела его и прочитала. Я всё ещё не могу полностью осознать, что ты находишься вдали от нашего дома. Знаешь, во время ужина отцу стало плохо. Он объяснил это тем, что ему тоскливо из-за твоего отсутствия. Как быстро человек привыкает к другой обстановке и привязывается к людям. И это так удивительно и… страшно? Да, наверное, именно страшно. Мы так быстро привыкаем к человеку, а после расставания так долго пытаемся унять боль от утраты и забыть о нём, но всё равно не можем, как бы не пытались. Прости, что-то меня не туда понесло. Наверное, спокойная и интимная обстановка повлияла.

Я думаю, ты уже поняла, что мне удалось познакомиться с одним молодым офицером и немного поговорить с ним. Он сказал мне, что вам можно отсылать письма, но только в определённый день. Если тебе вдруг захочется выговориться, то ты всегда можешь отослать мне весточку. Я знаю, что дни, проведённые тобою во время тяжёлой работы на полях, были далеки от самого скромного удовольствия, но всё же мне бы хотелось, чтобы ты не забывала обо мне, о всей нашей семье. Ты знаешь, куда отправлять письмо.

Надеюсь, что у тебя всё хорошо. В городе ходило много слухов о том, что подготовка новых отрядов солдат будет жёстче, чем до этого, но ты справишься, я уверена в этом! Главное, Матильда, — это вера. Без неё в наши непростые времена никуда.

Я буду с нетерпением ждать твоего ответа!»

      Солнце на небе было не видно, оно плавно зашло за горизонт, напоследок даря свой отсвет небу. Оставались жалкие крупицы времени до поры, когда всюду господствовала бы темнота. Вокруг слышался стрёкот сверчков и едва слышимый шелест ветерка, который мягко и мерно качал ярко-зелёную траву. Ощущался стойкий аромат сирени, но на территории корпуса не было ни одного кустика. Он исходил от сложенного в несколько раз листка бумаги и разлетался на всю округу. Девочка втянула носом воздух и с удовлетворённой улыбкой выдохнула его обратно. Маленькие пальчики нервно перебирали края письма, а она с каким-то странный волнением осознавала, что про неё не забыли.       Матильда не смогла полностью забыть ту фразу, которую сказала Келда перед её отбытием, про необычную схожесть с младшей Лунде. Чувствовать, что ты являлась лишь жалкой заменой некогда существовавшего человека, было неприятно. Создавалось ощущение, словно тебя любили за существование другого. Но она не понимала всей трагичности и несправедливости ситуации, потому что думала: раз тоскуют по ней и пишут письма, значит им действительно не всё равно. Отсутствие равнодушия грело и без того разбитое сердце.       Темнело быстро. На горизонте уже не было розово-рыжего отсвета солнечных лучей, а на тёмно-голубом небе начали появляться первые звёзды, слабо мерцающие и почти незаметные. Ветер уже не был таким приятным — стал пронизывающим, отчего по коже пробегались мурашки, а тело содрогалось при малейшем колебании воздуха. Матильда не спешила уходить в женскую казарму: хотелось ещё немного побыть в одиночестве и спокойствии и снять какой-то невидимый для неё блок, мешающий стремительно идти вперёд. Она долгое время не понимала, что именно её сковывало, пока однажды, несколько дней назад, не поняла, что это было прошлое. Оно следовало за ней по пятам, делало подсечки, стремилось забрать в свои объятия. А ей было страшно возвращаться в те далёкие дни, когда всё было хорошо, и в те, когда всё было ужасно. Боялась обмануться и вернуться в настоящий ад.       Рядом с ней не было кого-то, кто мог бы помочь ей, подтолкнуть, оказать поддержку. И что она, девчонка, которой пришлось рано повзрослеть, могла сделать? К кому ей, окружённой несмышлёными подростками и чёрствыми вояками, можно было обратиться?       Стрёкот сверчков заглушился скрипом двери, ведущей в мужские казармы, а после — чьими-то переговорами. Матильда немного сощурилась, пытаясь разглядеть нарушителей покоя, и увидела Райнера и Бертольда. Их активное обсуждение быстро перетекло в спор, недостаточно громкий, чтобы понять, о чём шла речь, и недостаточно тихий, чтобы посидеть в покое. Она старалась не смотреть в их сторону — не хотелось навлечь на себя беду, — но человеческий интерес ей подавить не удалось, поэтому невольно напрягала слух, пытаясь расслышать хотя бы тему их спора. Тщетно.       Внезапно голоса стихли, дверь снова скрипнула и из-за сложившейся тишины оглушительно захлопнулась. Матильда вздрогнула от неожиданности, но сразу успокоилась и прислонилась спиной к колонне. Задрав голову, попыталась найти знакомые созвездия, которые ей показывал отец, когда она была совсем-совсем маленькой, но ни одно не узнавала. Так и блуждала взглядом по небу, коротая отведённое ей на прогулку время. Послышался хруст гравия. Она повернула голову и увидела Райнера. Он был угрюм, его брови свелись на переносице, а взор был направлен куда-то себе под ноги.       — Что ты здесь делаешь? Дойти до казарм не можешь? — бесцветным голосом спросил он и присел рядом. — Помочь?       — Нет, я просто решила подышать свежим воздухом перед тем, как вернуться обратно. А ты что здесь делаешь? Ужин давно закончился, а до отбоя осталось… не знаю, минут двадцать?       — Хотел попить воды перед сном, — о разговоре с Бертольдом решил умолчать, — а потом увидел, что ты тут сидишь, даже подумал, а не пойти ли обратно. Прости, но у тебя был такой вид, что у меня создалось ощущение, будто ты хочешь… Ты хочешь побыть одна или выговориться?       Матильда только кивнула головой, давая понять, что хотела и то, и другое. Вот только она не хотела открываться именно ему: ей и так казалось, что у неё перед ним огромный долг за вчерашний случай, когда он на своей спине донёс её до госпиталя, не бросил в беде. Да и по тому, как он был напряжён, ей было понятно, что ему и самому нужна поддержка, которую она вряд ли могла оказать. Для неё он был слишком взрослым, хотя между ними была разница всего в год с небольшим, и проблемы, как ей казалось, у него тоже были взрослыми. Ей не хотелось чувствовать на себе ещё один груз, который — у неё сомнений не было — пришлось бы нести, если бы она вызвалась выслушать его. Она бы не поняла его так, как он понял бы её.       Райнер пристально следил за быстро сменяемыми эмоциями на её лице: желание, решительность, страх и отторжение, — а в конце можно было увидеть маску, скрывающую всё, что было до этого, и всё, что могло бы быть. Он не хотел давить на неё, но ему это было необходимо даже больше, чем ей собой. Груз вины по-прежнему лежал на его плечах и давил всё сильнее и сильнее. Ему нужно было отвлечься: выслушать, посочувствовать, принять участие, — всё, что угодно, лишь бы это только искупило хотя бы один грех из тысячи.       — Никогда нельзя копить все негативные эмоции в себе, — терпеливо, словно маленькому ребёнку, объяснил он. — Это сейчас тебе кажется, что так ты будешь сильнее, но на самом деле рано или поздно ты всё равно сломаешься, а всё, что накопилось, выйдет наружу. И ни тебе, ни окружающим от этого лучше не будет. Выговорись.       Она вся сжалась, спрятала лицо в согнутом колене и покачала головой. В его словах была доля истины, но у неё в сознании уже начинала закрепляться установка: если хочешь быть идеальным солдатом, то нельзя привязываться и показывать свои эмоции. Она не была уверена, поможет ли ей второе правило в битве с титанами, но вот в борьбе с людьми это — главное.       — Давай же, — попросил Райнер и несильно толкнул её плечом, отчего её тело слабо покачнулось в сторону. — Здесь нет никого, кроме нас двоих, можешь не стесняться. А если ты боишься, что я кому-то расскажу, то можешь даже не думать об этом. Всё останется между нами.       Матильда зажмурилась, пытаясь не поддаться на его уговоры, но противиться его энергетике, его воле к состраданию было невозможно. «От одной минутной слабости никто ведь не умрёт, правда?» — подумала она.       И решилась.       — Я просто скучаю по тем временам, когда всё было хорошо, когда все были живы, — коротко ответила она. Повисла тишина, и Райнер затаил дыхание, чтобы не нарушить её. И это сработало — не выдержала и продолжила, чтобы вся неловкость стала менее заметной: — скучаю по рассказам папы, когда он возвращался из экспедиций вместе со своими товарищами из Разведкорпуса, по его мечтам. Скучаю по маме и играм с ней. Скучаю по бабушке, её стряпне и даже, чёрт возьми, урокам ведения хозяйства, от которых меня тошнило. Скучаю и ненавижу её за то, что она поступила так эгоистично и жестоко, за то, что бросила меня одну, оставила на произвол судьбы! Скучаю по дедушке, его наставлениям и нравоучениям, по правдивым, но страшным историям. Полтора года прошло, я уже должна была смириться и идти дальше, но не могу… Постоянно виню себя за то, что не ценила их и время, проведённое с ними.       Матильда тихо всхлипнула и обхватила колено руками. Схватив запястье, она сжала его с такой силой, что кожа вокруг начала белеть.       — У меня ничего от них не осталось, только две подвески: от отца и от бабушки, — да воспоминания. И то все хорошие перекрываются плохими. Засыпаю с чувством вины и просыпаюсь с ним же. Когда-то оно ярче, когда-то — почти не беспокоит. Это так… сложно и невыносимо.       — Я не видел их.       — Я их не ношу.       — Почему?       — Потому что они напоминают о них, а мне так больно, когда я вспоминаю их, живых, а потом — мёртвых. Бледных, безжизненных, раздавленных. Не могу. — Матильда всхлипнула ещё громче, сжала запястье ещё сильнее, из-за чего Райнер на мгновение испугался, что оно сломается. — Прошлое не должно мешать идти впереди настоящему, но в то же время… В то же время я знаю, что без прошлого не может быть настоящего. Этому меня научил дедушка.       — Это звучит весьма… противоречиво.       — Да, я тоже ему так сказала. А он в ответ: «Жизнь и есть одно сплошное противоречие».       Она выпрямилась, утёрла ладонями слёзы и уже решила, что небольшая истерика позади, но подбородок снова задрожал, когда поняла одну вещь:       — Мы же дети. Разве мы заслуживаем такой судьбы? Не должно так быть, Райнер, когда дети теряют родных и друзей, когда подростки, которым по тринадцать-четырнадцать лет идут в военное училище, чтобы через три года погибнуть. Не должно, — прошептала она и, ведомая каким-то неизвестным порывом, уткнулась лицом прямо ему в твёрдую грудь. — Это неправильно. Всё это неправильно. Почему мы должны проходить через весь этот ад? Ради чего?       Ему бы и самому хотелось узнать ответ на эти вопросы. Райнер неловко опустил руку ей на спину и неосторожно поглаживал место между лопатками. Если бы Жан увидел его со стороны, то непременно высмеял бы, а Бертольд просто покачал бы головой, кидая в его сторону осуждающие взгляды. Он чувствовал странное единение с ней. Его детство разительно отличалось от её, но в тот момент ему показалось, что они были отражением друг друга: одинокие, тоскующие, с пожирающим изнутри чувством вины. Вот только он этого заслуживал, а она — нет.       — Мне кажется, что если ты будешь носить рядом с собой частичку тех, кого любишь, то тебе будет легче. Можно хотя бы попробовать.       Матильда никак не отреагировала, будучи полностью поглощённой тем, чтобы привести дыхание в норму. Она чувствовала спокойное сердцебиение Райнера и успокаивалась сама. Оторвавшись от его груди, она почувствовала, как на неё неожиданно накатила жуткая усталость. Хотелось лечь в постель, забыться долгим сном, а после проснуться и понять, что всё это — один долгий и мучительный кошмар.       — Тебе принести воды?       Увидев её положительный кивок, Райнер быстро зашёл в столовую и наполнил два стакана, с удивлением замечая, что руки у него мелко подрагивали. Хотя с другой стороны это было неудивительно: он рассчитывал на то, что ей грустно из-за того, что у неё в подругах оказалась Энни, что была ненамного эмоциональнее камня, а не из-за тоски по прошлому. Ему казалось, что все, как и Эрен, пережили это страшное событие и отпустили его. Но теперь он начал сомневаться в этом. Сколько таких же, как и она? Сколько ещё ребят скрывали свои эмоции, чтобы не казаться слабым, чтобы не возвращаться туда? Кто сможет полностью забыть тот кошмар? Он ведь и сам иногда страдал от ночных ужасов, приходящих к нему во снах, связанных с тем злополучным днём.       Когда Райнер вышел на крыльцо, его руки дрожали сильнее. Матильда заметила это, когда брала стакан, но акцентировать внимание не стала, полагая, что его просто растрогала история.       — Тебе… Тебе стало легче? — поинтересовался он после того, как они осушили стаканы.       — Да, немного. Спасибо, Райнер.       Матильда не соврала ему — ей действительно стало легче, — но вместе с этим она начала чувствовать рядом с ним нечто, что напоминало собой стыд. Она не знала, как после такого смотреть ему в глаза и при этом не вспоминать то, что произошло. Ему и самому сделалось как-то неловко. С тем же Эреном было проще, потому что тот просто выговорился и сразу же выразил стремление убить всех титанов, забывая про проявленные «слабости». Здесь перед ним была девочка, которая пусть и пережила настоящее горе, но оставалась ранимым существом. А опыта в общении с ей подобными у него не было.       — Сейчас поставлю стаканы на место и помогу тебе дойти до казарм, — сказал он, пытаясь вернуть ту атмосферу непринуждённости.       — С ума сошёл?! — Матильда быстро поднялась на ноги и опёрлась о колонну. — Забыл, что сказал инструктор? Если он увидит тебя возле женских казарм в такое время, то всем влетит так, что мало не покажется!       — Я провожу тебя только до лестницы и так, чтобы никто не заметил.       Она выдохнула, всем своим видом показывая, что ей эта идея не нравится, но терпеливо дождалась его. Райнер предложил свой локоть, и она неуверенно приняла его предложение. Идти с ним было гораздо легче, и боль во время шагов ощущалась не так ярко. Между ними снова повисла тишина, которая давила гораздо слабее, чем до этого, но всё ещё ощущалась. Вот только теперь она не повелась на это и продолжала хранить молчание. Он был не против.              Райнер действительно остановился возле лестницы, помогая преодолеть ей только первую ступеньку, а после пожелал ей спокойных снов и быстро удалился в сторону мужских казарм, не оглядываясь. Матильда даже не успела пожелать ему того же и снова поблагодарить, как он уже скрылся в покрове темноты. Выдохнув, она зашла в казармы и очутилась в водовороте гула других девчонок, которые без умолку что-то обсуждали.       Энни облизнула кончик пальца и со скрипом перевернула страницу книги, которую ей одолжил Бертольд, когда та только заикнулась о том, что перед отбоем ей нечем заняться. Боковым взглядом она без труда заметила какие-то движения — Матильда опустилась на постель и сразу закрыла покрасневшие глаза. Идиоту было бы понятно, почему она после ужина решила остаться в одиночестве, и чем она занималась последние полчаса. Заправив мешающуюся прядь за ухо, Энни целиком погрузилась в сюжет книги, делая вид, что не замечает, как Элден что-то прятала под подушку.

***

      Единственное время, когда в столовой было не так шумно, — это утро. Кадеты напоминали слепых котят, которые резкими движениями поднимали постоянно опускающуюся голову из-за непреодолимого желания лечь обратно в успевшую остыть постель и ещё немного поспать. Даже вечно голодная Саша не набрасывалась на еду, а клала голову на стол и дремала, игнорируя слюни, стекающие из её рта прямо на деревянную поверхность. Конни, видя эту картину, только пихал такого же сонного Жана локтем в бок и тихо хихикал. И это утро ничем не отличалось от остальных, кроме одного — скрежет металлической ложки о дно тарелки исходил из двух разных углов, а не из одного, где сидел Эрен, как это было раньше.       Райнер наблюдал за Матильдой украдкой, исподлобья — так, чтобы не смущать её. С их последнего разговора прошло всего несколько дней, но невидимая стена, которую они оба выстроили, никуда не исчезала. Она всем видом показывала, что даже не будет вспоминать о том вечере, потому что чувствовала невозможный стыд и презрение к себе и своей слабости, а он не давил — что-то подсказывало ему, что его настойчивость и расспросы ни к чему хорошему не приведут. Но ему невероятно льстило то, что она прислушалась к нему и надела свои побрякушки, которые он посчитал милыми. Одно его только смутило — на ней была форма, а не повседневная одежда.       — Собираешься заниматься? — спросила у неё Мина, потирая глаза кулаками. — Не рано?       — В самый раз, а иначе совсем завяну в этих казармах, да и Шадис начинает коситься в мою сторону. Клянусь, когда он смотрит на меня, у меня в голове только одна фраза: «Элден, вали осваивать целину!»       Мина хихикнула, прикрывая рот ладошкой, и закивала головой. Инструктор действительно вводил в состояние ужаса одним только взглядом, а если начинал кричать — кадетов можно было описать как «живых трупов». Но тем не менее плоды его «воспитания» уже прослеживались: ребята стали дисциплинированнее, более собранными и готовыми идти дальше, не оборачиваясь назад. Даже Саша, которая до этого была равнодушной к правилам поведения, вела себя как настоящий солдат, пусть и с небольшими заскоками. Это было неудивительно: после такого марафона, лишения еды на день — для неё это целая трагедия — и мощного потока ругательств во время тренировок наравне с предвзятым отношением любой станет кротким.       Однако Матильда прониклась к нему уважением не столько из-за его потрясающих навыков, сколько из-за того, что он вошёл в её положение и разрешил пробежать в два раза меньше нормы. Такой возможностью она могла пользоваться лишь три дня, но ей и этого хватило для радости.       Бежалось легче не только потому, что на её плечах не было пятнадцати килограммов, но и из-за дороги. Под ногами хлюпало меньше, чем несколько дней назад. Кое-где оставалась вязкая грязь, но её можно было обежать по сухим тропинкам между высокими деревьями.       Матильда прислушалась к советам Энни и инструктора — дышать носом, а не ртом, — но видимых результатов это не принесло. Она сдулась не через два круга, а через четыре. Было досадно и обидно, но слова Армина: «У тебя всё получится, но не сразу», не вселяли надежду, потому что он и сам в это не верил, когда ему говорили то же самое, но приободряли. И ей бы хотелось сдаться, махнуть рукой на мечту и пойти по пути, который предложил господин Лунде, но она верила, что рано или поздно всё получится. Верила, потому что без этого нельзя чего-то добиться.       Но иногда это могло играть и против неё. Она только начала верить в свои способности, когда Марко отступал под её напором, как Кит Шадис быстро спустил её с небес на землю.       — Эй, остолоп! — Инструктор подошёл к ним и отвесил юноше хороший подзатыльник. — Зачем сдаёшь назад и позволяешь ей наносить удары? Одна подсечка — и она на земле! Так чего ты мнёшься, как тупой мальчишка, завидевший юбку чуть ниже колена?!       Матильда охнула, когда ей открыли глаза. Марко действительно не пытался ни атаковать, ни контратаковать, ни остановить её, прибегнув к совету инструктора. Он только делал шаги назад или кружился вокруг неё, позволяя ей атаковать.       — Зачем ты это делаешь? — спросила она, когда он уклонился от её захвата и отскочил, вновь не позволяя себе контратаку.       — Какой толк будет от тренировок, если ты будешь испытывать боль и усугублять своё состояние? Лучше сейчас поберечь себя, чем потом вообще не иметь возможности тренироваться… Ну, вдруг осложнения пойдут или что-то типа того…       Девочка широко раскрыла глаза и через мгновение как-то ласково улыбнулась ему, выражая немую благодарность за заботу. Где-то сбоку фыркнул Жан, который валялся на земле и глотал песок после одного мощного удара ногой Бертольда.       — Можешь просто отрабатывать заход на свои… приёмы, которые тебе показала Энни. А уже контактную борьбу будешь практиковать… с кем-нибудь другим. Не хочу бить девочку.       — Но ведь если ты пойдёшь в Военную Полицию, то тебе придётся задерживать всех, кто выступает против Короля. А среди них могут быть и женщины.       — Знаю. Но я же не буду их бить. Применение силы — всегда крайняя мера. Сначала нужно разговаривать, а силу использовать только для защиты или только тогда, когда выбора совсем не остаётся.       Матильда ненадолго задумалась, а после кивнула головой, соглашаясь с его мыслями. Жан уже не скрывал своей насмешки: ему слабо верилось в чистые намерения Марко. Он, как сам заявлял, считал себя реалистом, поэтому смело говорил, что в Полиции будут лучшие из лучших, если говорить про силу, и худшие из худших, если говорить о моральных ценностях. Она была согласна с этим, но не могла не злиться из-за такой несправедливости.       «Этот мир несправедлив, Мата, — говорил ей дедушка, — поэтому ты должна быть готова к тому, что однажды тебе придётся бороться».       Злость захватила над ней власть. В два резвых шага она оказалась за спиной Марко, сделала полуоборот, обвив руками его шею, и в пару движений опрокинула его на землю, падая прямо на него. Они с полминуты смеряли друг друга почти нечитаемыми взглядами; он смотрел на неё с долей испуга, она — с удивлением.       — Мне кажется, было бы неплохо, если бы ты прилагал немного усилий, — тихо сказала Матильда, подавая ему руку. — А то это как-то странно всё.       — Я и хотел, просто это было слишком быстро и неожиданно, — признался он и неловко потёр затылок рукой. — Ты очень ловкая.       Матильда только отмахнулась, полагая, что это очередная «подачка» с его стороны. И если бы ей только удалось заметить заинтересованный и вдумчивый взгляд инструктора, то она непременно бы подумала об абсолютно противоположном.

***

      В столовой снова стало нестерпимо шумно. Во всех уголках комнаты был слышен галдёж, даже на улице слышались отголоски дружеских (и не очень) бесед. Энни сидела в самом дальнем углу, прислонившись виском к холодным и немного влажным после недавнего дождя брусьям. Какое-то время она просто сидела, наслаждаясь одиночеством, но потом всё же присоединилась к Мине и Матильде и решила немного поесть. И обе новоиспечённые подруги заметили её неладное состояние: она была более отрешённой, равнодушной и более подавленной, чем до этого, — но никто не мог решиться спросить, в чём дело.       У Жана, как по расписанию, началось самовосхваление и стремление показать другим, насколько он прекрасен. Матильда положила голову на раскрытую ладонь и помешала ложкой рагу. Её мало интересовал этот нахал, но только до тех пор, пока она не расслышала своё имя, слетевшее с его губ. Она тут же оживилась и вслушалась.       — На кой чёрт ты поддавался этой калеке? Она уложила тебя на лопатки, а тебе хоть бы что! — возмутился Жан, тыкая Марко в плечо. — Что за акт милосердия, м?       Взгляд Матильды вмиг потяжелел, а рука, держащая ложку, сжалась. Он же старательно делал вид, что не замечал этого, но тему сменил.       — Как же я хочу, чтобы этого индюка как следует отделали, — прошептала она, но соседние столы услышали её просьбу и захихикали.       Девочка снова отключилась от реальности и погрузилась в свои мысли. В последнее время она всё чаще задумывалась над тем, что написать в ответном письме Келде. У неё оставалось несколько дней до прибытия служебного лица, который смог бы передать весточку. Вот только ей нечего было сообщить. У неё не было явных достижений, не было ярких знакомств и событий. Давить на жалость своей новостью о полученной травме не хотелось, раскрывать тот вечер, когда она рыдала в грудь малознакомому Райнеру, — тоже. Хотя вторая история ей точно понравилась бы: она была безнадёжным романтиком, поэтому млела от каждого милого момента между мужчиной и женщиной, втайне мечтая пережить нечто подобное.       Рассказывать было не о чем, но и оставлять письмо без ответа было бы настоящей грубостью. В конце концов, Келда столько сделала для неё, а она в ответ не могла просто приоткрыть завесу, показывая часть своей жизни в Кадетском корпусе? Глубоко вздохнув, Матильда с удвоенной силой начала перемешивать рагу, краем уха слушая размышления Эрена о… Она вдруг снова встрепенулась и вопросительно посмотрела на Энни, от которой тянуло холодом за версту. А после Жан оказался на полу. И в движениях Йегера ей без труда удалось заметить особенности техники соседки по кровати.       — Ну, кажется твои просьбы были услышаны, — сказала Мина и хихикнула.       — А я-то думала, что особенная, — начала Матильда, имея в виду их разговор о несправедливости системы распределения по трём подразделениям. А после с наигранным страданием возвела глаза к потолку, вздохнула и спросила: — И как после такого доверять людям?       — Так не доверяй. Ты от этого только выиграешь, а не потеряешь, — сухо ответила Энни, откинув чёлку со лба. — И никогда не думай, что ты особенная. Кому-то ты можешь понравиться больше, кому-то — меньше, но ты никогда не станешь для человека чем-то исключительным. Если так посмотреть, то все мы одинаковы. Все мы не играем никакой ценности для других. Так, просто пешки на чьей-то шахматной доске.       Матильда затаила дыхание, внимательно смотря на её понурое лицо, и пообещала себе, что через время, когда они станут немного ближе, обязательно спросит, что она чувствовала, когда говорила эти жестокие слова.       — Вот тут я с тобой не согласен, Энни, — послышалось из-за соседнего стола. Трое девочек обернулись и столкнулись с мрачным и в какой-то степени осуждающим взглядом. — В каждом человеке есть что-то такое, что может выделять его среди других: способности, характер или поведение. Мы все в какой-то степени похожи, но при этом — абсолютно разные.       — Иногда люди пытаются подражать кому-то. И что тогда? Что ты ответишь мне на это? — Брови Райнера свелись к переносице. — Кто-то строит из себя того, кем не является, чтобы быть похожим на других, и присоединяется к серой толпе, как и все остальные. И что?       Он отпил морса из кружки и с громким стуком поставил её на стол. И взгляд его глаз стал жёстче прежде, чем прозвучал ответ:       — Это всё единичные случаи. По большей части мы все не похожи друг на друга. Ты убедишься в этом, если поглядишь вокруг.       Энни только отмахнулась и повернулась к нему спиной.       Скрипнула дверь. Все ребята затаили дыхание, и Матильда уже поняла, кто именно шёл за её спиной. Она медленно подняла голову и едва сдержала жалобный писк, когда столкнулась с суровым взглядом Киса Шадиса. Он прошёл дальше, к столу, где сидел Эрен и Жан, и остановился возле него. «Пронесло», — подумала она. В конечном итоге виноватой сделали Сашу, из-за чего Матильда испытала чувство жалости: вечно ей доставалось от инструктора, причём в последнее время — без достаточных к тому оснований.       На улице было свежо. Матильда подумала над тем, чтобы снова посидеть где-нибудь в одиночестве, но отложила эту идею и поёжилась, когда вспомнила, чем закончилась предыдущая попытка. Было решено сразу отправиться в казармы и всё-таки попытаться написать ответ Келде; один из двух столов как раз пустовал, а в комоде оказалось несколько неисписанных листков.       Как и всегда, сложность заключалась лишь в том, чтобы просто начать.       

«Уважаемая, Келда!

      

Я получила Ваше письмо, но с задержкой в несколько недель. Мне очень жаль, что господину Лунде плохо из-за моего отсутствия, и надеюсь, что его самочувствие улучшится. Вы должны понимать, что я не могла вечно сидеть под вашими крыльями. Рано или поздно нам пришлось бы расстаться.

Знаете, тяжёлая работа на полях уже не кажется мне таким адом, потому что слухи оказались правдивы: у нас очень суровый инструктор, тяжёлые тренировки и мало отдыха. Но я не жалею о своём решении, потому что всегда мечтала о том, чтобы пойти по стопам своего папы и дедушки. А для этого мне нужно преодолеть маленькое испытание в виде обучения здесь.

      

К сожалению, я не могу порадовать вас какими-то новостями. Каждый новый день похож на предыдущий. От этого становится грустно и радостно одновременно. Наверное, я бы предпочла спокойные денёчки тем кошмарам, о которых рассказывал дедушка. Но вместе с этим мне хочется приключений! Надеюсь, что скоро нам приготовят что-то интересненькое.

      

А ещё я хочу ещё раз поблагодарить Вас за ту протянутую мне руку помощи и за веру!»