Девушка с острова

«Любимая Мата!

Я мимолётно посмотрела на календарь и ужаснулась от осознания того, что прошло три года с того момента, как ты покинула наше поместье. Господи, как же быстро летит время! Совсем недавно я провожала тебя на центральной площади Троста, а теперь буду встречать тебя там же.

Тебе ведь уже шестнадцать… Я сгораю от нетерпения, хочу поскорее увидеть тебя, посмотреть, в какую красавицу ты превратилась! Перед сном мне иногда представлялась взрослая версия тебя: невысокая, но крепкая и гибкая, утончённые черты лица и длинные волосы, заделанные в две тугие косы. Ах, наверное, за тобой вся мужская часть Кадетского корпуса приударила, а ты и молчишь.

Отец интересуется: вернёшься ты к нам или останешься в армии? Если останешься, то к чему рвётся твоя душа? Он надеется, что тебя примут в Военную Полицию, ведь ты наверняка заслуживаешь этого, особенно если вспоминать твои успехи, о которых ты рассказывала в своих письмах. Но ты ведь помнишь о том, что мы всегда рады тебе, верно?

Я хотела попросить у мамы, чтобы она устроила тебя в свою лавку, но у неё сейчас непростые времена: появилось много конкурентов, желающих стереть её с лица земли. Мы решили пока что не привлекать тебя, чтобы обезопасить. Но я всегда говорю, что после чёрной полосы всегда идёт белая, поэтому однажды, когда все неприятности останутся позади, ты всегда сможешь устроиться у моей мамы. Она тебя не обидит и поможет. Но это только в том случае, если ты хочешь этого!

С трепетом жду нашей встречи!»

      Мощный ветер бил Матильде прямо в лицо; глаза слезились, из-за чего видимость немного ухудшалась. В ушах отчётливо звучали свист мощного потока воздуха, звонкое шипение выпускаемых тросов и совсем приглушённо — выкрики других кадетов, желающих разрубить как можно больше мешков с песком, прикреплённых к картонному подобию титанов. Одно из них вылезло аккурат перед ней. Она встрепенулась и подавила вскрик, когда прямо над ней пролетело двое парней — это были Райнер и Эрен. Издав грозный рёв, она выпустила два троса в параллельно стоящие деревья, сгруппировалась, а после вытянулась в тонкую струну и стрелой пролетела мимо них. Одно мощное движение — и кусок «плоти» отлетел в сторону под разочарованные крики тех, кто был позади.       Времени на то, чтобы радоваться краткому, но не менее сладкому вкусу «победы», не было. Один из рядовых помощников Киса Шадиса вскинул левую руку, и девушка описала полукруг, меняя направление. Перед ней снова показалась цель, была полная готовность к атаке. Позади раздался боевой клич Райнера, но она мягко воспарила перед ним и ему пришлось уйти в сторону, чтобы избежать столкновения. Острые лезвия пронзили твёрдую поверхность. Послышался характерный треск ткани, а после — женский ехидный и поддразнивающий смех и недовольные вопли Эрена.       Райнер поравнялся с девушкой и кинул в её сторону недовольный взгляд, который тут же смягчился, стоило ему увидеть счастливую улыбку, небольшой румянец на бледноватом лице и огромный пожар в глазах. В ней наконец-то начала кипеть жизнь. До недавних пор она словно была бледной тенью самой себя. Каждый умерший на тренировках и каждый отосланный на вечную и изнуряющую работу на полях подкашивал её, потому что у неё не было таких выдающихся способностей, как у той же Микасы, и она боялась, что будет следующей. Ожидание истощало её, и никто не мог остановить это, кроме неё самой. Однако ей стало спокойнее, когда два года обучения остались позади. К этому времени уже никого не выгоняли, потому что все необходимые навыки: владение устройством пространственного маневрирования, верховая езда, навыки рукопашного боя и основы механики, — были освоены и оставалась только их доработка до идеала. И после этого она будто бы начала расцветать.       От каждого успеха в серых глазах появлялся неистовый блеск, а от неудач внутри зарождались сомнения. Энни нравилось, когда у неё было первое состояние, потому что их схватки становились красочнее. Райнер же любил оба. Ему нравилось видеть радость на лице той, с кем невольно проводил большое количество времени, и нравилось видеть её печаль, потому что тогда он мог подставить своё крепкое плечо. Думал, что, помогая другим — помогает себе. Так, он хотя бы не чувствовал себя отвратительно, отвлекался.       Сбоку хрустнула ветка. Они резко обернулись, но никого не было. «Странно всё это. Как будто кто-то отвлекает наше внимание, чтобы вырваться вперёд», — подумала Матильда. Снова раздался какой-то звук, на этот раз громче и отчётливее. Обернулись снова. Над их головами быстро пролетел Эрен; мгновение — и он радостно вскрикнул, вскидывая руки вверх. Она раздосадовано вздохнула и повернулась к Райнеру, чтобы найти в нём привычную поддержку, но он только улыбался, не смотря в её сторону.       — Это был последний! — раздалось откуда-то сверху. — Возвращаемся в исходную точку!       — Наперегонки? — спросил Райнер.       — Нет! — быстро ответил Эрен.       Матильда улыбнулась, как бы намекая, что он мог бы и не спрашивать, и выпустила в дальние деревья тросы, тут же вырываясь вперёд. Она любила пользоваться эффектом неожиданности, потому что только так и могла победить. И когда её упрекали в этом, она только пожимала плечами и отвечала: «В бою все средства хороши».       — Эй, так нечестно! Вы даже шанса мне не даёте!       Крик Эрена не был услышан быстро удаляющимися фигурами, и ему оставалось только страдальчески возвести глаза к небу и хотя бы попытаться ненамного приблизиться к ним.       Матильда чувствовала, как в ней разгорался азарт, как в крови бурлил адреналин, и ей нравилось это. Она получала настоящее удовольствие от огромной скорости, с которой рассекала воздух, от мощного ветра, бьющего в лицо и спутывающего волосы, от ощущения, что рядом был кто-то, кто мог разделить её эмоции и чувства. Впереди начали виднеться зелёные поля — выход из леса был близок. Она ускорилась и через несколько секунд пролетела мимо последнего дерева. Ловко приземлившись на две ноги, повернулась назад, смотря на то, с каким блаженным лицом Райнер затормозил рядом с ней.       — Поздравляю с очередной победой.       Девушка одарила его самой счастливой улыбкой и глубоко задышала, пытаясь восстановить дыхание. Эрена на горизонте было не видно, и она на негнущихся ногах направилась к ближайшему подобию лавочки (на деле — пара брёвен), возле которой предусмотрительно оставили несколько фляжек с водой. Плюхнувшись балки, которые опасно покачнулись под её напором, она сделала несколько больших глотков прохладной жидкости и прикрыла глаза от удовольствия. Бешеное сердцебиение медленно приходило в норму, а адреналин отступал, оставляя место странному чувству умиротворения.       Солнышко понемногу выходило из-за белых-белых облаков, подсвечивая едва заметную россыпь веснушек на худеньком личике. Райнер не удержался и щёлкнул её по носу, отвлекая внимание, чтобы потом одним движением выхватить флягу из рук. Матильда цокнула языком и закатила глаза, отворачиваясь от него. От неё исходили невидимые волны недовольства, и если бы он не был с ней близко знаком, то подумал бы, что ей и правда неприятно. Ему уже удавалось распознавать, когда ей действительно было грустно и обидно, а когда — нет. На это ушло два года, но это, по его мнению, того стоило.       Эрена всё ещё не было, и Райнер решил скоротать время ожидания небольшой забавой — вылил немного воды на ладонь, а после тряхнул рукой, посылая в сторону девушки десятки брызг. Матильда ахнула и поспешила прикрыться локтем. Но он не останавливался, продолжал до тех пор, пока она не вскочила на ноги и не попыталась выхватить у него флягу.       — Ты издеваешься? — спросила она, когда он поднял руку над головой. — Воды и так мало, нечего её расходовать попусту!       Райнер выгнул бровь, явно насмехаясь над ней или её словами, а после сделал два глотка, полностью осушая баклагу. Рот девушки невольно приоткрылся, но она быстро пришла в себя и вернулась на своё место. Он уселся рядом и сложил руки на груди. Молчали. Однако никто не желал заполнить эту паузу банальными фразами и повседневными вопросами; никто не желал нарушать сложившуюся между ними тишину.       Справа от них раздалось шипение тросов и шум выпускаемого газа; Эрен рухнул прямо им под ноги и вскинул руку, молча приказывая им избавить его от жалости и глупых расспросов. На лицо Райнера легла тень беспокойства, когда взгляд зацепился за мелкие царапины на его щеке, и он всё-таки не сдержался и спросил:       — Что-то случилось?       — Просто потерял контроль и во время манёвра задел несколько веток. Хорошо, что никого поблизости не было, особенно этой лошадиной морды…       Матильда и Райнер переглянулись и тихо захихикали.       — Присоединяйтесь к первой группе! — крикнул им помощник инструктора, нарушая приятную обстановку. — Двести пятьдесят метров, направление — восток!       Лицо Эрена вытянулось от ужаса: только-только присел отдохнуть, а тут опять врываться в круговорот скорости и маневрирования. Не успел и глазом моргнуть, как товарищи выпустили тросы и рванули вперёд.

***

«Матильда Элден — весьма способная ученица, которая многое схватывает налету. Достаточно ловкая и очень хитрая, что может помочь ей на поле боя, однако не обладает большой физической силой. Всегда старается держаться в стороне от больших компаний и предпочитает общество своих приближенных — это не мешает командной работе из-за её безропотности и послушания, но значительно осложняет. Рекомендуемое подразделение: Разведывательный корпус».

      За спиной девушки слышался гул голосов кадетов — все были поглощены обсуждением кратких характеристик, данных Кисом Шадисом в своём дневнике, который был «случайно» оставлен в одной из беседок для отдыха. Кто-то злился из-за «откровенной лжи» или «несправедливой рекомендации подразделения», кто-то радовался положительным комментариям, не ожидая подобного от того, кого многие долгое время считали деспотом, кто-то относился к его записям равнодушно. Она причисляла себя к третьей группе: ей уже было известно всё то, что он написал о ней. Инструктор не преуменьшил её достоинства и не преувеличил недостатки, всё было чётко и по делу.       Гнедая кобыла подошла к хозяйке и ткнулась носом ей в щеку. Матильда поморщилась, отодвигаясь в сторону, и вытерла мокрый след. Тёмные глаза смотрели на неё слишком проникновенно, с нечеловеческой преданностью, от которой она всегда таяла. Положив небольшую ладошку на белое пятно, расположенное на крупной морде, она ласково погладила Руту — так назвала её, когда та не отходила от неё ни на метр до тех пор, пока не пришлось загнать её в стойло, применяя силу, — и прижалась скулой к мощной шее. Кобыла фыркнула, мотнула головой, но не отступила.       Земля сотряслась под копытами стремящихся вперёд лошадей. Ребята одновременно обернулись и увидели приближающегося инструктора со своими помощниками. Их лица были непроницаемы; на душе становилось тревожно.       — Кадеты! Хочу поздравить вас со сдачей последнего экзамена! Вы все проявили себя как невероятно целеустремлённых и способных личностей, за это вам полагается награда. Перед распределением вам будет предоставлена неделя для отдыха и встречи с родными. После этой недели будет общий сбор в городе Трост, где вы ещё одну неделю будете помогать Гарнизону в осуществлении их полномочий. Для многих это будет отличным шансом отличиться и попасть в ряды новобранцев с заявкой на быстрое повышение в звании. По истечении этих семи дней будут объявлены личные результаты, и вы сможете выбрать подразделение. Сейчас же мы возвращаемся к казармам. Вперёд!       Матильда одним движением вскочила в седло и сжала в руках поводья, в последний раз осматривая лес, в котором провела большое количество времени, доводя свои навыки до идеала. Ей было сложно представить, как будет скучать по этим местам, ставшим ей очередным домом, но что-то в груди неприятно сжалось от осознания того, что она больше не вернётся сюда, в эти беззаботные деньки. Да, было тяжело, когда что-то не получалось с первого и сотого раза, когда возникали конфликты с другими ребятами, когда душа опять тянулась к прошлому, где всё было ещё лучше, чем в настоящем, но она понимала, что впереди её будет ждать самое настоящее пекло. Когда-то инструктор назвал кадетов настоящими идиотами, потому что они были готовы пожертвовать собой ради мнимого процветания человечества, положить свои жизни на алтарь неизвестности. Ей нечего было терять, но смерти она боялась, а точнее — момента перед тем, как умереть. Потому что за этот короткий миг могло произойти многое: непонимание, страх, принятие.       — Выпрями спину, — сказал Райнер, когда поравнялся с ней. — Чего такая кислая?       Девушка махнула рукой и отвернулась: не хотелось ей поддерживать разговор и в очередной раз пользоваться добротой парня. Он напирать не стал, потому что ещё около года назад окончательно понял, что это только сильнее выводит её из себя и приводит к тому, что она ещё больше закрывается в себе. В отношении неё у него была целая стратегия, которая заключалась в том, чтобы просто показать, что он здесь, рядом, готовый выслушать и поддержать, если она захочет. Да, мороки было куда больше, чем с той же Миной, которая сразу же выдавала всё, что у неё было на душе, а после превращалась в привычную хохотушку, но оттого и результат радовал больше, чем с кем-либо другим.       Райнер знал уязвимые точки практически каждого ученика Кадетского корпуса, это могло сыграть ему на руку как в настоящем, так и в будущем. Чуть затормозив, он протянул руку к её сгорбившейся спине и резко надавил четырьмя пальцами на позвоночник, в месте между лопатками, из-за чего она зашипела, словно дикая кошка, и выгнулась дугой. Матильда завела руку для удара, но его и след простыл — уже ехал рядом с Конни, слабо улыбаясь и смотря на неё боковым зрением. Она только выдохнула, подавляя раздражение и агрессию, но через несколько секунд её губы всё же дрогнули в ответной улыбке.       Солнце окончательно выбралось из-под облаков, освещая всю лужайку и одаривая счастливых ребят своим теплом. Матильда плавно покачивалась от каждого движения Рути и с каким-то непривычным для неё трепетом думала о предстоящих днях отдыха, о встрече с Келдой, с которой желала и не желала одновременно встретиться — боялась, что та начнёт уговаривать её вернуться в имение Лунде, — о том, что будет дальше.       Все представления о будущем, как было ожидаемо и вполне логично, казались чем-то расплывчатым и смазанным. Ей хотелось хотя бы на одно мгновение посмотреть на то, что её ожидало, чтобы быть готовой. Единственное, что было известно, — дальше будет непросто. Но так хотелось смягчить предстоящие удары судьбы или вовсе уклониться от них.       Недалеко от Матильды послышалось ржание коня и чьи-то крики. Она вскинула голову и увидела Армина, пытающегося утихомирить свою кобылу с помощью трепетных поглаживаний шеи. Это отнесло её в неприятные времена, которые она провела вместе с ним в лазарете из-за неудачных попыток освоения навыков верховой езды.       Матильда со смертельным испугом таращилась на огромную, по сравнению с ней, такой крохой, лошадь и ощущала, как сильно дрожали все её конечности. Даже суровый взгляд инструктора, от которого она приобретала уверенность, не помогал. «И вот на это мне нужно залезть?» — с ужасом думала девочка. Вспоминая всю пройденную теорию, она неуклюже забралась в седло и замерла, боясь лишний раз громко вздохнуть. Ноги едва доставали до стремян, а в седле она чувствовала себя настолько неуютно, что хотелось попробовать проехаться без него. Кобыла громко фыркнула, показывая свой непростой нрав, и замотала головой, словно просила её свалить куда подальше.       Кис Шадис раздражённо подгонял кадетов, вставших в ступор, и одним движением погнал своего коня вперёд, являясь примером для подражания. Конни повторил каждый взмах его рук и рванул вперёд, крича от страха и неожиданности так, что вся группа содрогнулась от изумления. Его конь случайно задел кобылу Армина, а та — Матильды. Она отчётливо помнила, как эта кляча встала на дыбы, опрокидывая потенциальную хозяйку на землю. В голове вдруг сильно зазвенело, а в глазах на несколько минут потемнело. Когда пришла в себя, то увидела над собой обеспокоенного Бертольда и спокойную, как удав, Энни.       Матильда не без помощи товарищей поднялась на ноги и с неприкрытой злобой посмотрела на гордую вороную кобылу. Та только протяжно заржала и спокойным шагом направилась вперёд, минуя такого же ошеломлённого Армина и испуганного Конни. Инструктор обвёл их тяжёлым взглядом и вздохнул; подвёл к девочке другую кобылку, явно посговорчивее, и кивком головы указал ей, чтобы та попробовала сесть на неё. Перспектива снова оказаться на земле не привлекала её, но «без боли не стать сильнее», поэтому она опёрлась на ладонь Бертольда, чтобы не потерять равновесие, и со второй попытки оказалась верхом на ней.       В этот раз всё прошло легче, через пару часов девочка уже была возле стойла, ещё через двадцать минут слушала долгую лекцию о том, кто она такая и почему ей постоянно не везёт, ещё полчаса — и уже лежала на жёсткой койке и пялилась в потолок, чувствуя, как голову сдавливали бинты. Она, как и Армин, получила лёгкое сотрясение мозга, а Конни в это время с весельем рассказывал о своей неудаче во время обеда, даже не подозревая, как сильно его проклинали в тот момент.       — Всё в порядке? — спросила Матильда, поёжившись от неприятных воспоминаний.       — Да. Наверное, просто испугалась криков ребят, — ответил он и вдруг улыбнулся. — Ты тоже вспомнила тот день, когда Конни подставил нас, да?       Она только громко простонала и закрыла глаза, стараясь выкинуть этот момент из головы. Всякий раз, когда перед ней отчётливой картинкой представлялся тот день, ей хотелось задушить этого «лупоглазика».       — Кто последний приедет к стойлам, тот неудачник! — крикнул кто-то впереди.       Большая часть ребят рванула вперёд с воплями. Матильлда осмотрелась: сзади ехали Бертольд и Райнер, левее от неё — Энни и Мина, правее — Армин, Криста и Имир.       — Какая же тупость, — сказала Энни, смотря на удаляющиеся фигуры ребят. — Только пыль подняли и лошадей зря загоняют.       — Ну и ладно, пусть резвятся, пока есть возможность, — ответил ей Армин.       — Тогда почему ты не с ними?       — Я всё равно приеду последним, поэтому решил растянуть удовольствие. — Парень осмотрелся, вдохнул полной грудью и прошептал: — красиво здесь, спокойно.       Энни хмыкнула, не разделяя его восторга. Её вообще мало интересовала окружающая среда и люди вокруг неё; спряталась в своём панцире от всего мира и спокойно существовала себе, изредка высовываясь и показывая свой характер и недоброжелательность ко всем. Матильда иногда задумывалась, чем заслужила её хорошее отношение к себе, и не раз спрашивала у неё об этом. Ответ был всегда один: «Не обманывайся». Первое время слышать такое было неприятно, а потом она приняла её благосклонность как нечто само собой разумеющееся; и все слова о том, что ей кажется то, чего на самом деле нет, были для неё не более, чем попыткой казаться хладнокровной и собранной личностью.       Их отношения были идеальным несовершенством. Энни была молчаливой и закрытой, Матильда — тоже, но не так сильно, поэтому в основном инициатором их общения всегда была именно она. Леонхарт никогда не выражала своего недовольства — всегда слушала её скупую болтовню, могла что-то прокомментировать, а если у неё было хорошее настроение, то вела с ней длинный диалог. Это была её плата за то, что она не была активной, как Мина. Их совместные вечера казались для других обычными стычками, какие были у Эрена и Жана, но для них они были чем-то священным. Тогда они совсем немного, почти незаметно, открывались друг для друга, приоткрывая завесы своих жизней. Им было не страшно делиться друг с другом мыслями, касающимися какой-то темы, потому что понимали — никто не осудит. Они выстраивали узкую тропинку из золотых камней, предназначенных только для двоих, по которой медленно, но уверенно шли. У них не было той дружбы, о которой многие мечтали, но у них были крепкие отношения, построенные на взаимоуважении и понимании. Они никогда не делились своими тайнами и переживаниями и не пытались залезть друг другу в душу.       Энни переживала всё в себе, а у Матильды всегда под боком был тот, кто вступил на опасную дорожку, когда впервые предложил маленькой девочке выговориться ему на ступенях, ведущих к столовой. Райнер, сам того не ведая, обрёк себя на мучения, потому что если она чувствовала себя нестерпимо плохо или злилась, то бежала к «старшему брату» всего Кадетского корпуса. Он терпеливо выслушивал её, хотя нередко голова к этому моменту кипела из-за разборок с Жаном и Эреном, если было необходимо — подставлял плечо, в которое она плакала, а после давал ей наставления. И никогда не жаловался в ответ, хотя временами первые слова срывались с его уст, но тут же обрывались, когда приходило осознание, что именно он творил. Жить среди товарищей ему стало сложнее, противоречия разрывали его ровно на две части. Но даже в моменты настоящего отчаяния не смел говорить о своём состоянии и не переживал бурю в себе, предпочитая с головой нырять в бурлящую жизнь вокруг него или в проблемы других.       Потеряв одно, он приобрёл что-то новое, более ценное.       

***

      На главной площади Троста было оживлённо. Люди медленно прогуливались вдоль прилавков и рассматривали товары так, словно были готовы приобрести их. Вот только карманы каждого третьего пустовали: за работу платили мало, а цены росли с каждой неделей. В воздухе витало напряжение, которое грозилось вот-вот взорваться — до очередных бунтов и восстаний было совсем немного. И ни угрозы, исходящих от внешнего мира, ни проблемы внутри стен не сплотили людей. Все сжались от животного страха и окрысились, чтобы не показывать его, не выставлять себя слабыми и беспомощными. Предоставлялся идеальный шанс для того, чтобы всем объединиться, стать сильнее и дать отпор всем врагам, окружавшим их. Шанс, который быстро таял на глазах, потому что человек — существо эгоистичное, потому и жестокое. Каждый погряз в своих проблемах, каждый стремился получить свою выгоду, каждый заботился только о своей собственной шкуре. И как можно было победить с таким настроем?       В проходе между двумя домами взрослые мужчины запугивали маленького мальчишку — пытались вытрясти из него то ли деньги, то ли продукты, то ли всё сразу. Руки юнца дрожали, когда он пересчитывал монетки, широко распахнутые глаза блестели от слёз. Он думал не о том, что его могут побить или вообще убить, а о том, как потом смотреть матери в глаза, как они будут жить. Один из компании замахнулся на него кулаком, и он начал перебирать монеты активнее. Страх — идеальный способ добиться желаемого.       Матильда остановилась недалеко от этого прохода и бегло посмотрела на часы, стоящие недалеко от фонтана. У неё в запасе было десять минут, на то, чтобы разобраться и помочь мальчику — три. Подходить к трём бугаям было волнительно, а стоило одному из них повернуться в её сторону и посмотреть на неё взглядом, в котором была сконцентрирована только ненависть, как все полученные знания тут же забылись.       — Отойдите от мальчика и оставьте его в покое, пожалуйста, — тихо сказала она, скорее, промямлила. Её слова не были услышаны, и тогда ей пришлось повторить, в этот раз громче и увереннее: — Отойдите от мальчика и свалите отсюда, пока я не позвала кого-то из Полиции или не отметелила вас сама.       Все трое разом обернулись, оставляя мальчишку, который уже убегал, куда глаза глядели, без внимания. Она сглотнула, сжала руки за спиной в сильный замок и со всеми остатками уверенности смотрела на них. Каждый был на голову выше неё и явно превосходил по силе. Один из них двинулся в её сторону и устрашающе прокричал:       — Ты, мелкая дрянь, шуганула его! А раз уж так вышло, то требовать мы будем с тебя!       Второй многозначительно хрустнул костяшками пальцев и подмигнул ей. Девушка поморщилась, чувствуя себя так, словно её с головой окунули в грязь, и сделала шаг назад.       — Слушайте, мы реально будем бить малолетку? На ней форма Кадетского корпуса, видать, совсем ещё зелёная.       — Вот и научим её жизни, а то они на этом своём отшибе совсем дичают и забивают на порядки в городах.       Матильда не сдержала тихого смешка. Если это были «порядки», то ей было сложно представить, что в их представлении подразумевалось под беспорядком.       — С неё всё равно нечего трясти, мы только зря время потеряем. Пошлите уже.       Тот, кто стоял ближе к ней, цокнул языком, явно огорчённый тем фактом, что ему пришлось уступить, и пригрозил ей пальцем перед носом перед тем, как уйти за остальными. Она облегчённо выдохнула и вышла обратно на центральную площадь. Сердце всё ещё быстро билось от волнения, которое перестало быть таким явным, но всё ещё не отступало — боялась встречи с Келдой. Она уже не была той маленькой девочкой, радующейся всяким небылицам и сказочным историям, поэтому что-то подсказывало ей, что будут подниматься две темы: её неопределённого будущего и молодых людей. Ни первое, ни второе ей не хотелось обсуждать — было неинтересно и немного неловко.       Возле магазина госпожи Лунде стояли три офицера из Полиции и небольшая толпа тех, кому очень уж хотелось узнать о происходящем, чтобы потом разнести весть по всему городу. Матильда остановилась недалеко от них, но так, чтобы слышать все разговоры. И слышала уже то, о чём прекрасно знала: конкуренты с соседней улицы вгрызлись в неё и не собирались отпускать, пока та не отступит. По осколкам стекла, валявшимся на сером камне, было понятно, что от слов начали переходить к делу. Выбитые витрины, клочки бумаги в крови — письмо с угрозами, — несколько крупных мужчин с повязками на лице, — всё это было очередным предупреждением. Вопрос заключался лишь в одном: как далеко эти люди могли зайти для получения лишней копейки в карман?       Ещё один офицер вышел из здания, когда на часах было десять минут третьего. Следом за ним вышла побледневшая госпожа Лунде, и девушка с какой-то грустью отметила, что время брало своё — она жутко постарела за эти три года. Из светской дамы превратилась в подобие немощной старухи: большое количество морщин, особенно возле глаз, ярко очерченные носогубные складки, наполовину седая голова, небольшой горб. Прелести городской жизни ударили по ней сильнее, чем она могла выдержать. Она что-то тихо сказала одному из офицеров, и он, кивнув, обратился к горожанам, вежливо попросив их разойтись. Они стояли на месте и требовали продолжения или должных объяснений, но ровно до тех пор, пока его голос не сорвался на крик.       «Стадо понимает только бич и крик», — подумала вдруг девушка.       В носок высокого сапога прилетел камешек. Матильда без особого интереса подняла голову и столкнулась со злым взглядом темноволосого мальчика. Невольно задумалась, давно ли дети стали такими злыми, а потом поняла, откуда росли ноги: за руку его, словно какой-то мешок, тащила мать. Она разразилась бранью на него и всё время дёргала, пытаясь обратить его внимание на себя.       Матильда находилась в Тросте всего несколько часов, а ей уже осточертело. Кругом была одна грязь: пыль, мусор, прогнившие насквозь люди. Со всех сторон раздавался непонятный и бессмысленный галдёж, от которого начинала болеть голова. Не выдержала — скривилась, опустив голову. Рассматривать свои ноги было куда интереснее, чем окружающий её мир.       — Матильда?!       Девушка вздрогнула и снова подняла голову, как вдруг кто-то запрыгнул на неё. Первая мысль — схватить неадекватного за руку и перебросить через бедро, вторая — прижаться к нему ближе, потому что аромат лаванды и пряностей ощущался таким далёким и близким одновременно, таким родным. Она чувствовала себя безвольной куклой, которую тискали, не веря в её существование. Что-то влажное коснулось её щеки — мягкие тонкие губы Келды оставляли смазанные поцелуи. Она повернула Матильду лицом к себе; в глазах был какой-то сумасшедший блеск, а на тонких губах застыла широкая улыбка.       — Как же ты выросла, похорошела…       Келда представляла её несколько иначе: не такой высокой, не такой худой, не с такой детской припухлостью и не с такими короткими волосами, наспех заделанными в высокий хвост. Но она не могла заметить, что Матильда росла крепкой девушкой — годы тренировок давали свои плоды; и с чувством вины осознавала, что вдали от цивилизованного мира и в суровых условиях ей было куда лучше, чем на природе и в комфорте.       Юркая рука змеёй поползла к ладони Матильды и мягко оплела её. Через мгновение она уже бежала вслед за Келдой по главной площади, петляя мимо недовольных людей. Несколько раз сворачивали к домам, чтобы сократить путь, пару раз останавливались, чтобы неподготовленная девушка смогла успокоить дыхание, но ни разу не обменялись словами. Матильда даже не стала спрашивать, куда её вели: безгранично доверяла ей, да и она всё равно не сказала бы — только загадочно бы улыбалась и бежала дальше.       Бежали долго и остановились только тогда, когда Келда рухнула без сил на колени, не побоявшись испачкать светло-розовую юбку, и прислонилась лбом к земле. Матильда осмотрелась; во взгляде промелькнуло что-то похожее на грусть и тоску. Почти пять лет назад она сидела в похожем месте, на пристани, и смотрела на возвышающиеся стены. Это было за несколько минут до того, как всё перевернулось с ног на голову; до того, как главные ворота Шиганшины, а после и стены Марии были пробиты; до того, как оставшиеся родные погибли под завалами или в пасти титана. Присела на самый край, подтянув одно колено к подбородку, и начала рассматривать ребристую поверхность реки. Винить Келду было не в чем, но она всё равно злилась из-за того, что она привела её именно сюда.       — Прости, что всё произошло так быстро и неожиданно. Мне просто хотелось поскорее сбежать из того кошмара, — тихо сказала девушка, присаживаясь рядом с ней. Она опустила босые ноги в прохладную воду, и с её губ слетел вздох удовольствия. — Хотя, по тебе так и не скажешь, что ты пробежала несколько километров. Тренировки пошли на пользу, да?       Матильда согласно промычала и вдруг спросила:       — У вас какие-то проблемы?       Улыбка мгновенно исчезла с её лица; кожа побледнела так, что под глазами начали отчётливо прослеживаться тёмно-розовые круги под глазами. Теперь настроение было испорчено и у неё.       — Ничего серьёзного, не бери в голову, — ответила она, махнув рукой. Но тон, которым были произнесены эти слова, напоминал что-то между отчаянием и смирением. — Я писала тебе, что у мамы небольшие проблемы из-за роста конкуренции и уровня преступности. Ну, это и есть те самые проблемы.       — Судя по тому, что я видела, это уже не «небольшие проблемы». Выбитые окна, письма с угрозами, сомнительные личности — это уже не шутки. Может, вам следует нанять охрану?       — Да, мы уже озаботились этим вопросом.       — А что говорят в Полиции?       Келда громко вздохнула и отвернулась в сторону центра.       — А что они могут сказать? Походили, посмотрели, позадавали вопросы и всё. Эти отморозки и палец о палец не ударят, пока не предложишь им круглую сумму. Да и в этом случае могут забрать деньги, а после развести руками в стороны.       После этих слов ненависть к служащим в Военной Полиции у Матильды возросла. Её раздражала их безответственность, наглость и беспочвенная самоуверенность. Они сидели в отделениях, играли в карты, выпивали и изредка прогуливались по улицам, делая вид, что занимаются важным делом. И тем не менее они считались элитой, почётными членами общества; получали хорошее жалование и большое количество привилегий. Те же солдаты Гарнизона делали куда больше, чем эти индюки, как она вместе с Эреном любила их называть.       И даже здесь прослеживалась поганая несправедливость: те, кто жертвовал своими жизнями ради светлого будущего человечества, были обычным кормом для титанов и изгоями в обществе, а те, кто целыми днями сидел в уютных казармах и никогда не сталкивался с кем-то, кто был опаснее обычного пьяницы, получали все почести. Почему всё складывалось именно так? Кто придумал такую закономерность?       — Но я верю, что всё наладится! — оживилась Келда и хлопнула в ладоши. — Это лишь временные трудности. Ну, теперь расскажи, как ты? И во всех подробностях!       Матильда набрала в грудь воздуха и начала монотонно рассказывать о своих успехах и неудачах, которые преследовали её три года. Она говорила о том, какими суровыми были тренировки и абсолютно ужасными особые сборы для работы в команде, особенно — зимние, во время которых кадеты могли умереть и умирали; о том, что ей удалось сблизиться с четырьмя странными и абсолютно непохожими друг на друга ребятами — имён называть не стала по соображениям безопасности; о том, как первое время было тяжело привыкнуть к подобному ритму жизни, а после всё стало таким привычным и родным. Она не стала вдаваться в подробности того, что ей действительно нравилось проводить по большей части беззаботные деньки в окружении таких разных ребят, не стала говорить, что успела привязаться к ним за эти года.       А ещё Матильда не стала рассказывать о своём состоянии в первые месяцы обучения в училище: о том, сколько травм было получено, и о том, что чувствовала брошенной и одинокой, из-за чего хотелось взвыть и повеситься на тросе от устройства пространственного маневрирования. Кис Шадис во время их последнего ужина в пределах училища сказал, что они всё ещё зелёные сопляки, у которых есть знания, но не опыт. Она бы с ним поспорила. Да, они ещё не закалялись в бою, но у них уже были определённые умения и сноровка в различных областях жизни.       Её первый опыт откровений с Райнером показал, что лучше молчать, чем вываливать проблемы на других людей, у которых и своих забот полно. Он ни разу не упрекнул её за это, не делился этой болью с другими, как и обещал, более того, не раз открыто выражал желание повторить тот вечер, когда видел её подавленное настроение. Вот только она до сих пор помнила ту неловкость и страх, то отвратительное чувство, которое нельзя было описать одним словом: то было и вина, и сжигающая всё на своём пути ненависть к себе, и презрение к собственной слабости. Её предел — пожаловаться на что-то или кого-то, но полностью раскрывать свою душу, как в тот вечер, — никогда. И как бы Браун не пытался достучаться через забетонированные двери, у него ничего не выходило.       Наверное, именно поэтому ей так была близка по духу Энни, которая полностью понимала и разделяла её позицию. Многие шутили над их образовавшейся связью, которую можно было бы назвать странной, но они даже не догадывались о силе единства между ними. А Матильде ко всему прочему льстил тот факт, что ей удалось так близко подобраться к ней, когда остальных она прогоняла ещё тогда, когда им в голову приходила мысль хотя бы просто познакомиться с ней. Исключением из правил был разве что Эрен, к которому она тоже была расположена положительно.       Келда осторожно коснулась её руки, когда рассказ оборвался на самом интересном. Хотела попросить продолжить, но остановилась на полуслове — Матильда сидела неподвижно, грудь почти незаметно поднималась и опускалась, словно она и не дышала вовсе. Стеклянный взгляд был направлен куда-то вдаль. «Что же ей пришлось пережить в этом военном аду? Почему бедные дети должны так страдать?» — подумала она, проникаясь ненавистью ко всем силовым структурам.       — И куда ты хочешь пойти дальше? — осторожно начала Келда.       Матильда вздрогнула, будто вернулась в реальность, и быстро повернулась к ней, натягивая на себя маску беззаботности.       — Для того, чтобы поступить в Военную Полицию мне не хватит баллов, поэтому… буду служить в рядах Гарнизона.       Ложь. Одна маленькая ложь, которая спасла бы Келду от лишнего волнения, а её — от бесконечных и тщетных попыток переубедить от самой опасной затеи, которая могла только прийти в голову.       Одна маленькая ложь, которая будет во благо всем, но почему ей стало так омерзительно от самой себя? Всего пять слов, а ощущения — будто целая выдуманная история, сотканная из неправдивых фраз. Хотя, рано или поздно это вылилось бы в самый настоящий обман, длящийся до тех пор, пока правда не вскрылась бы наружу.       Матильда дёрнула уголком губ и повела плечом, словно пыталась что-то стряхнуть — остатки совести и чести, которые нашёптывали ей, что так нельзя, что эта прекрасная и добрая девушка должна знать правду. Но не сейчас, решила она. Огорчать её новостью о том, что она однозначно вступит в ряды Разведкорпуса, не хотелось — у неё и без этого были поводы для беспокойства: проблемы с матерью, постоянный страх за её и свою жизнь из-за поступающих угроз, проблемы с лавкой.       — Жаль, что тебе не удастся попасть в Военную Полицию, но, возможно, это и к лучшему. Кто знает, кем ты вырастешь среди таких негодяев, которые там служат, — сказала Келда и широко улыбнулась ей. — А Гарнизон — дело хорошее. Будешь служить, получать жалование и при этом находиться в безопасности. Во время увольнительных сможешь приезжать к нам в поместье. Ох, это было бы прекрасно…       Матильда отвернулась от неё, чтобы скрыть своё разочарование, сжала руки в кулаки, зажмурившись, и выдохнула. Пусть мечтает, сколько душе угодно, пусть обманывается — так будет лучше, думала она и обещала, что признается во всём, когда они распрощаются, в письме.       — Ты в порядке, милая? — спросила Келда и приобняла её за плечо. — Ой, ну какая же ты красивая. У меня больше не осталось сомнений, что за тобой бегает толпа ухажёров…       Щёки Матильды покрылись слабым румянцем, на губах застыла слабая улыбка перед тем, как она сказала:       — Я умираю с голоду. Не хочешь где-нибудь перекусить?       Келда сделала вид, что не заметила эту нелепую попытку сменить тему, и с охотой согласилась.       

***

      Жизнь — очень изменчивое, опасное и оттого прекрасное явление. То же можно сказать и о времени, которое нередко утекает сквозь пальцы, оставляя после себя лишь воспоминания и разрушительное ощущение жалости из-за его бездумной траты.       Ещё вчера Матильда радовалась времяпрепровождению с Келдой и ела сладкие булочки, а уже сегодня висела над кучей титанов, отвлекая их от Эрена и переживая весь ужас, которые произошёл с ней ранее. Меньше чем за сутки весь её мир снова перевернулся с ног на голову: сначала огромный титан, который появился будто бы из ниоткуда и исчез в никуда, потом — пробитие ворот и волна гигантов, хлынувшая в город. История пятилетней давности снова повторилась, вот только человечество ещё не оправилось после предыдущего поражения, чтобы если не дать отпор, то хотя бы выстоять перед вновь нависшей угрозой. Для неё всё это повторилось снова за исключением некоторых вещей: не было Бронированного титана, вместо смертей родных — гибель товарищей, а нечеловеческий страх, который она испытывала тогда, притупился и преображался гнев, а он — в убийство гигантов. Кажется, она успела убить четверых перед тем, как её запихнули в группу камикадзе, что должны были отвлекать внимание титанов на себя. Многие считали себя обыкновенными кусками мяса, но ей так не казалось. Она вообще ни о чём не думала, все мысли спутались в один большой клубок: за такой промежуток времени произошло слишком много событий. Была жива — это главное.       Огромные существа, чем-то похожие на уродливых людей, тянули свои поганые руки к ним, скалили зубы, которыми несколько минут назад перемалывали кости молодым кадетам и опытным солдатам гарнизона. В груди что-то загорелось, растеклось по всему телу, словно магма. Если бы она только могла, то перебила бы всех этих ублюдков, отомстив за каждого погибшего. Вот только простого убийства было мало, от него ничего не изменится. Она понимала это, потому и злилась: на себя, на сложившуюся ситуацию, на весь мир.       Матильда на минуту отвлеклась от слежки за титанами и посмотрела на дыру в воротах, через которую просачивался свет, что напоминало собой врата рая; только это место казалось настоящим адом. Осмотрелась, выискивая на крышах знакомые макушки, но никого не находила. Она сглотнула вязкую слюну и взмолилась, чтобы её друзья остались в живых. Практически всё время она держалась рядом с Энни, Райнером, Бертольдом и Марко, но в последний момент их разъединили. В момент, когда Эрен появился из затылка странного титана. От этого воспоминания у неё закружилась голова; ей и думать не приходилось о том, что однажды увидит нечто подобное. И она уж точно не могла подумать о том, что будет рисковать своей жизнью ради того, чтобы помочь титану.       Девушке было жаль болтающегося рядом с ней Армина, который меньше чем за час успел похоронить своего лучшего друга, поскорбеть о нём и узнать, что он жив и является титаном. Однако он не показывал, что чем-то опечален или недоволен, скорее, был задумчивым, как и всегда.       Жутко болел левый висок, часто темнело в глазах и что-то щемило под рёбрами.       Казалось, что весь мир сходил с ума и Матильда вместе с ним. На следующий день, после того, как пробитые ворота были закрыты огромным булыжником, ей пришлось ходить по улицам города и опознавать всех павших в бою. Она с холодным равнодушием рассматривала большие слюнявые комки из человеческих останков, с долей брезгливости — засохшую кровь, оторванные конечности и располовиненные тела. Узнать кого-то из бывших кадетов было сложно, погибшие оставались безымянными жертвами жестокости этого мира.       Тошнило.              Матильда со всех сторон слышала извинения выживших и сожаления о том, что это не они оказались на их месте. Извинения казались ей смешными, потому что мёртвым было уже всё равно, а сожаления раздражали её, потому что обесценивались жизни тех, кто уже умер. Она обернулась, услышав знакомый голос, и увидела стоящую над рядом трупов Энни. Даже она за что-то извинялась. Даже она. Из-за её спины показался Райнер. Матильда заглянула ему в глаза, сталкиваясь с жёстким взглядом, и поняла, что он думал о том же. Его тоже бесили все эти пустые слова, от которых ничего не поменяется; он в принципе был сторонником того, что живые всегда будут важнее тех, кого уже нет рядом. С его губ слетели жестокие слова, показывающие всё его равнодушие, от которого стало не по себе даже Бертольду, и он продолжил делать то, что был должен.       Огонь — самая неконтролируемая и потому опасная, самая чарующая своей красотой и манящая своим теплом стихия. Жан смотрел на него; обгоревшее тело, сжираемое огнём, приковывало к себе взгляд. Это был Марко или всё же кто-то другой?       На алтаре смерти лежала дань за краткий миг спокойствия и сомнительной безопасности. Двести семьдесят человек отдали свои жизни ради того, чтобы люди продолжали грызть друг другу глотки из-за своих эгоистичных желаний. Горожане не сплотились пять лет назад, когда случилась первая трагедия, не сплотились и сейчас, показывая пальцами на служащих в Гарнизоне или Разведкорпусе. Орали во всю глотку, что они должны умереть, но защитить их, а после плевали им в спину и проклинали — своеобразная благодарность.       Сотни человек оказались в пастях титанов, сотни человек оказались здесь, горящие в адском пламени, но никто так и не хотел понять, что нужно сделать, чтобы Парадиз стал сильнее. Стремление к собственному счастью и достатку застилало глаза. Злость и ненависть тяжёлой дымовой завесой опускались на города и сёла так, что разглядеть что-то хорошее и светлое было практически невозможно.       Впервые во время ужина было так тихо. Сказывалось и отсутствие Эрена, и глубокое потрясение всех присутствующих. Энни и Матильда теперь сидели вдвоём: Мина Каролина догорала на площади вместе с Томасом Вагнером. Есть не хотелось от слова совсем; девушка взяла тарелку со своей порцией и поставила перед Сашей, которая тихо поблагодарила её за это и продолжила ковыряться в тарелке. Вернулась на своё место, отпила горячего чая и тихо сказала:       — Я слышала, как ты извинялась перед тем чьим-то телом. — Энни нахмурилась, сжала ложку в руке так, что послышался тихий хруст. — Не вини себя, Леонхарт, они знали, на что шли, и должны были понимать последствия своего выбора.       — Забавно, — прошептала она, — мне всегда казалось, что эти слова буду говорить тебе я. Я в норме, Матильда. То, что ты увидела и услышала, было лишь минутной слабостью.       — Как скажешь.       — Почему ты так спокойна?       — Для меня это всего лишь кошмарный сон, который я уже видела раньше, пять лет назад. — Девушка заглянула в её голубые глаза, а после выдала ей свою тайну: — и кто сказал, что я спокойна? Мне не по себе от увиденного, но я знала, что мне предстоит, и готовила себя к тому, что придётся видеть горы трупов.       — Поэтому ты два дня не можешь заснуть и рыдаешь в подушку, думая, что никто не услышит и не заметит? — Матильда распахнула глаза и застыла, словно её застали во время совершения преступления. Хотя, ей казалось, что именно так всё и было. — Неплохая попытка показать, что ты сильная, я даже почти поверила. Вот только не понимаю, зачем ты это делаешь. От того, что ты походишь грустная и поноешь о том, как тебе будет не хватать ребят, мир не рухнет, а ты не будешь выглядеть в глазах других слабой. Если только в моих.       Матильда молча поднялась и направилась прямиком в женское крыло. Ей бы хотелось согласиться с её словами, признать в них истину, вот только самовнушение, которым она занималась несколько лет, дало свои плоды — не верила ни единому слову. Каждое проявление эмоций — слабость, а за неё, как правило, презирают.

***

      Огонь — символ очищения. Огонь — символ разрушения. Огонь — символ истязаний. Огонь — символ наказания. Несколько десятков кадетов стояли перед небольшим возвышением, держа плечи расправленными, а вокруг них горели факелы. Эрвин Смит — живая легенда — произносил речь, которая должна была вселить в молодых ребят уверенность. Вот только правда не всегда является приятной, иногда она может пугать, иногда — ранить. Каждое его слово именно пугало и вселяло уверенность одновременно. За таким командиром хотелось идти, потому что на подсознательном уровне казалось, что он никогда не принесёт в жертву их жизни понапрасну.       Когда он попросил остаться тех, кто был действительно готов умереть ради светлого будущего всего человечества, у Матильды слегка затряслись колени. Не от страха, а от предвкушения и какой-то радости — до исполнения её первой мечты оставалось ровно два шага. Энни слегка толкнула её плечом и сухо сказала:       — Береги свой зад, Элден.       Что-то внутри неё оборвалось. Матильда знала, что Энни хочет вступить в ряды Военной Полиции, но всё равно наивно надеялась, что она передумает и останется. Ей бы хотелось, чтобы она осталась. Но она не смела даже попросить её об этом, а потому пришлось только выдохнуть и ответить ей вслед:       — До встречи, Леонхарт.       Энни слегка обернулась, показывая лишь свой профиль, и слабо улыбнулась ей.       Главнокомандующий Разведкорпуса поблагодарил каждого оставшегося перед ним и отдал честь. Матильда не колебалась ни секунды, чувствуя бешеный стук сердца. «Наконец-то», — подумала она и поглядела на чёрное небо, усыпанное ослепительными звёздами. Надеялась, что родители и бабушка с дедушкой на том свете видели её первое небольшое достижение; надеялась, что они хоть немного, но гордились ею.       Ночь посвящения была закончена. Кончики пальцев рук всё ещё подрагивали, но волнующий всё естество трепет отступил; ощущалась долгожданная безмятежность. Матильда подошла к Райнеру и Бертольду и насмешливо спросила:       — Разведкорпус? Серьёзно?       — Только не спрашивай, почему мы решили остаться здесь… Мне и так не по себе, — тихо попросил Бертольд.       — Решили, что должны помочь человечеству любой ценой. Каждая жизнь товарищей, которая была отдана в недавней битве, не должна быть напрасной, — спокойно ответил Райнер. — Что толку от просиживания штанов в канцелярии и кабинетах? Наши знания и умения нужны здесь!       Матильда вскинула подбородок и посмотрела на него с таким восхищением и уважением, что его можно было с лёгкостью перепутать со слепым обожанием. Райнер слегка смутился от этого взгляда и повернулся к Бертольду, всем своим видом умоляя, чтобы тот как-то разрядил обстановку, но он только пожал плечами. Ситуацию спасла Саша, которая вцепилась в её плечо, привлекая внимание, и крепко прижалась к ней, как напуганный ребёнок к матери.       — Мата, я так боюсь… Божечки, зачем я только осталась здесь, — пропищала она и крупно задрожала. — Что же теперь делать?       Девушка погладила её по спине и, извинившись, отправилась вместе с ней к штабу. Саша всё время что-то бормотала о своей деревне, родителях и мясе, иногда находила силы для того, чтобы пошутить, хотя сама была белее снега и вот-вот могла упасть в обморок. Она настолько сильно переволновалась, что не смогла заснуть до тех пор, пока Матильда не взяла её за руку и не начала напевать колыбельные, которые запомнила из детства. В эту ночь Саша даже не храпела.       Матильда легла почти сразу после того, как она уснула, вот только и у неё самой сна не было ни в одном глазу. Произошло столько событий за несколько дней, что становилось дурно, а от осознания того, сколько всего ещё было впереди, кружилась голова. Но так или иначе первый шаг был сделан, оставался ещё один, последний — выйти за пределы стен.

«Дорогая Келда!

Я хочу извиниться перед тобой за то, что соврала тебе. В последнюю нашу встречу я сказала, что буду служить в рядах Гарнизона. Это была ложь. Сегодня ночью я вступила в Разведкорпус, а уже через два дня меня определят в один из отрядов и отправят в одну из Штаб-квартир.

Моё решение не было спонтанным, ведь вступление в Разведкорпус — моя мечта с самого детства. Я ни о чём не жалею и даже радуюсь тому, что не испугалась в самый ответственный момент.

Прости, что не сказала тебе сразу. Я боялась, что ты начнёшь меня отговаривать, да и расстраивать тебя не хотелось. В последние дни на тебя свалилось слишком много всего и добивать тебя таким заявлением было бы настоящей подлостью. Мне хотелось признаться сразу после твоего отъезда, но случились непредвиденные обстоятельства, из-за которых я не могла написать ни строчки.

Я надеюсь, что ты поймёшь меня и простишь. И да, те булочки с ягодной начинкой были превосходны!»