Девушка с острова

      Погода снова не радовала, хотя Ханджи предполагала, что после такой бури, из-за которой большинству не удалось должным образом выспаться — многие боялись громкого завывания ветра и оглушительных раскатов грома, — всё должно успокоиться. Вот только все разочаровались, когда отодвинули шторы, потому что на улице была такая серость, что выходить из тёплого замка совсем не хотелось. Капли дождя бились о кровлю крыши не прекращаясь и не замедляясь ни на секунду, а иногда издалека всё ещё слышался слабый грохот. Утром, когда капитан вышел на крыльцо и уныло посмотрел на лужи и ливень, было принято решение, что тренировок на свежем воздухе не будет. Это и радовало, и огорчало: среди деревьев было легче спрятаться от тяжёлого взгляда Леви и его колких комментариев, чем в закрытом пространстве.       Но и расписания тренировок почему-то не было, а вместо него — план по готовке и уборке комнат. Саша измученно вздохнула, заворочалась в постели, что всё ещё была не заправлена, когда Матильда сказала ей об этом. Она и сама была не очень рада такому стечению обстоятельств, потому что во время занятий всё её мысли были сконцентрированы на том, какие движения необходимо сделать для достижения лучшего результата. Во время уборки или простой рутины с неё спадали все ограничения, и она начинала думать обо всём, что волей-неволей подавляло. И ей казалось, что для неё было бы лучше сдыхать во время бешеного ритма и бесконечного движения по замкнутому кругу, чем делать монотонную работу и тоже умирать, но медленнее и от бесконечного круговорота сложных вопросов, на которых не было ответов, и навязчивых мыслей. Как назло, именно в этот день ей было о чём подумать, было много невидимых ниточек, за которые она могла случайно зацепиться и развить огромный клубок, смотать который — невероятно сложно.       Вопрос с Энни стоял остро, но это было не в её компетенции. Вопрос с Райнером стоял ещё острее, и, что самое печальное, она могла и должна была дать ему знак, проявить инициативу: отвести в сторону и поговорить, чтобы окончательно решить его.       Страх медленно окутывал Матильду, когда в голове всплывали картинки, как они разговаривают. Знала, что бояться его не стоило: Райнер никогда не посмел бы обидеть её — в этом она была уверена, — поэтому старался бы подбирать слова вне зависимости от ответа. И всё равно боялась, не зная причин возникновения этого первобытного чувства. Её пугал и отказ, и согласие, и неопределённость, вызванная молчанием с обеих сторон. Какой бы выбор не был сделан — это чувство никуда бы не ушло, потому что впереди было лишь будущее, сокрытое темнотой. До первой битвы, в которой она участвовала, чувствовала лишь небольшое волнение перед ним, которое можно было бы назвать приятным. Но после первых потерь и сильнейших потрясений — со времён падения стены Мария — она страшилась его. Раньше было сложно представить, что время принесёт ей что-то ужасное, однако теперь каждый новый день мог нести в себе что-то новое, опасное.       Предполагать, рассчитывать и анализировать все возможные исходы было той ещё пыткой и безумной глупостью, но Матильда сознательно шла на всё это, чтобы «подготовить себя к худшему». Первый итог, о котором она подумала, — это отказ. Именно об этом она чаще всего думала, представляя своё поведение после категоричного «нет». Ей казалось, что она бы закрылась на день в своей комнате, чтобы вдоволь наплакаться, а после вышла бы новой, посвежевшей и… опустошённой, но при этом готовой двигаться дальше, не оборачиваясь назад; казалось, что между ними возвысилась бы невидимая стена, которая спасла бы её от несбыточных надежд. От этого её сердце невольно замирало, а к горлу подкатывал противный комок, из-за чего дыхание учащалось. Исход горький, приносящий боль, но самый вероятный.       Второй — согласие, от которого было бы ещё волнительней, чем от отказа. О таком она фантазировала вечером, когда тяжёлая голова касалась холодной подушки, а свет, исходящий от керосиновой лампы, гас, погружая комнату во мрак ночи. Каждый раз её представления об их отношениях менялись: то она думала, что в них Райнер был бы очень заботливым, то о том, что он, наоборот, стал бы немного закрытее из-за смущения, то о том, что его поведение осталось бы таким же. В её мечтах он был слишком разным, но одно оставалось неизменным — его искренние чувства и желание сделать её счастливой. А ещё, когда сознание оставалось совсем на волоске от того, чтобы не померкнуть, ей представлялись их объятия где-нибудь за замком и бесстыдные, распаляющие поцелуи под деревом. О большем она не смела думать: слова лектора, что такая близость была чем-то запрещённым, всё ещё всплывали в памяти. И несмотря на то, что многие познали это ещё в Кадетском корпусе, она пообещала себе, что у неё это случится только тогда, когда в ней поселится полная уверенность в человеке.       Третий исход — самый неприятный, оставляющий противный осадок в глубине души. Забыть обо всём, сделать вид, что между ними не было ни странных взглядов, предназначенных только для них двоих, ни приятных моментов, невольно всплывающих перед глазами, ни интимных касаний. Сделать вид, что они очередные малознакомые друг другу люди, один из которых знал о другом почти всё. От представления этого становилось не по себе: она не понимала, как это вообще возможно, не верила. Потом вспомнила тех юных девчонок, которые во время обучения по-разному проводили время с парнями, а после этого делали вид, что между ними не было чего-то запрещённого, что они не общались так, словно были друг для друга всем, и поняла, что нет, это всё-таки возможно. Такое было сплошь и рядом, просто кто-то придавал этому значение, как она, а кто-то просто шёл дальше, отмахиваясь и говоря, что жизнь у человека одна, короткая, наполненная болью и страданиями, поэтому нужно попробовать всё, чего только душа потребует.       И вместо того, чтобы уже наконец-то поговорить, как Райнер сам научил её этому, Матильда предпочитала думать о чём-то таком, даже не предполагая, что всё может случиться совсем по-другому. Ей не нравилась эта неопределённость и при этом она боялась сделать первый шаг и всё решить. Она сжала руки в кулаки, едва сдерживаясь, чтобы не дать себе по лицу за собственную трусость и слабохарактерность, а после разжала их и закрыла лицо запястьями. В голове всплыл вопрос: как бы на это отреагировал её дедушка и мама? И тут же появился ответ: придушили бы, а после достали с того света и пинками отправили прямиком к Райнеру. Они оба были решительными, местами жёсткими, не выносящими робости, а она, по всей видимости, пошла в слабую духом бабушку. Было неясно, в каком направлении двигаться, и она решила просто остановиться и передать себя воле судьбы.       Её научили держать стальные мечи и небольшие жала кинжалов, пользоваться устройством пространственного маневрирования, тому, как держаться в седле и не выпасть из него через две минуты, основам механики, но не научили тому, как обуздать свои эмоции и что делать со своими чувствами. Это говорило о том, что у солдат не должно быть подобных «препятствий» или это школа жизни?       Одна часть говорила, что у солдат всё-таки не должно быть чувственной составляющей, потому что она — помеха, которую следует устранить, ведь с ней не стать идеальной убийцей, героем для человечества. Другая же, — что каждый человек должен чувствовать, проживать каждый день, наполнять его смыслом и просто верить в то, что дальше будет только лучше. Одна сторона боролась с другой; и казалось, что от ответа Райнера зависела вся её жизнь. И она с ужасом понимала, что раньше даже и не задумывалась над тем, что абсолютно всё будет зависеть от одного человека, от его воли, одного слова, сорвавшегося с его губ. А ведь поводов подумать над этим было много: один всегда подчинялся другому и так дальше, по замкнутому кругу, — и она знала об этом уже тогда, когда оказалась в имении Лунде. Только всё это забылось, скрылось под давлением новых событий. А теперь вспомнилось, и она поняла, что теперь её жизнь, материальная оболочка, зависела от главнокомандующего, а вот духовная — от парня, который ей был симпатичен. Чувствовать зависимость от чьей-то воли было неприятно, хотелось и самой стать тем, кто повелевает судьбами других, но уже стало ясно: ей не хватит духу. В ней не было той решительности, что и у Эрвина Смита и той же харизмы, скрытой привлекательности, как у Райнера Брауна.       Уже стало ясно, что она обычный исполнитель.       Послышался негромкий, но жёсткий голос капитана Леви, который выдернул Матильду обратно в реальность. Она осмотрелась по сторонам, увидела, как Саша с неприсущей ей злостью кинула две тряпки в ведро, схватила его и вышла из комнаты. Матильда постояла около минуты, борясь с желанием остаться в комнате, сославшись на плохое самочувствие, но всё же решилась и спустилась вниз. Встала поодаль ото всех, столкнулась с приветливой улыбкой Райнера, которая тут же пропала, всмотрелась в его вопросительный взгляд и тут же отвернулась. Он раздражал её, выводил из себя и с каждой минутой молчания это не отпускало, а только усиливалось. Злость быстро скатывалась с заснеженной горы, схожей с той, на которую они не так давно поднимались с инструктором Шадисом, а ком всё рос и рос, рассекая воздух. Развалится или нет, когда достигнет определённой точки?        Рядом с ней кто-то остановился и с тихим стоном прислонился спиной к стене. Матильда нехотя перевела взгляд вбок, и её брови непроизвольно потянулись вверх: на лице Жана, искоса смотрящего на неё, было несколько ссадин, а под скулой разрослось синевато-фиолетовое пятно. Она сразу поняла, что так сильно громыхало в другом конце замка, и почему капитан весь оставшийся вечер и сегодняшнее утро был таким недовольным. И ужаснулась, потому что раньше их драки напоминали петушиные бои, а не бойню, но теперь всё менялось — как минимум то, что Эрен имел способность к быстрой регенерации. Но вот Кирштейн такой силой не обладал, поэтому их драки стали напоминать гонение мяча в одни ворота. Она отвернулась, чтобы не смущать и не раздражать его, вновь проигнорировала вопросительный взгляд Райнера, который не подошёл к ней сразу только потому, что знал — спрашивать о причинах её поведения, а точнее о том, что он сделал, было бесполезно: рядом стоящий Жан не позволил бы разводить «сопли» в его присутствии, да и Бертольд в последнее время постоянно таскался за ним хвостиком. Догадывался или просто хотел быть ближе?       Капитан Леви с присущим ему занудством в сотый раз объяснял о необходимости поддерживать чистоту в месте, где они проводили почти всё своё время, из-за чего Петра мило улыбалась, поглядывая в сторону Эрена, словно мысленно говорила ему что-то. От этой картины Жан скривился и тяжело вздохнул, скрестив руки на груди. Потом он, кажется, начал говорить про дисциплину, и Матильда окончательно отключилась от реальности, даже не слушая, как двух заноз в заднице отчитывали.       Может стоило действительно отказаться от этой симпатии, запереть её где-нибудь в глубине себя, вырваться из-под крыла Райнера? Может стоило сделать вид, что ничего не было, махнуть рукой и сказать: «Всё в порядке, Райнер, просто не трогай меня без причины». Он ведь сомневался — это ли не знак, что не нужно начинать что-то новое?       Матильда почувствовала толчок, недовольно глянула на Жана, который кивнул в сторону кухни, как бы говоря, что настала их очередь дежурить, и она прикусила язык. Краткая вспышка боли немного отрезвила, и она медленно поплелась за товарищем. Позади послышался топот, а через мгновение тело покачнулось от того, что Саша прыгнула на неё со спины. Обернулась, увидела горящие глаза и широкую улыбку, поняла, что злость подруги отступила. Видимо, встала не с той ноги или устала от постоянных уборок, которые утомляли её. Между Матильдой и Жаном следом протиснулся Конни — схватил их под руки и весело зашагал вместе с ними, кидая в сторону Браус многозначительные взгляды.       С другой стороны девушку тоже кто-то обхватил за предплечье, останавливая. Конни издал странный звук и дёрнул Жана с край рубашки. Матильда же почувствовала подступающее недовольство: надоело, что каждый считал должным как-то задеть её, потрогать. Когда увидела перед собой Райнера, когда услышала перешёптывания друзей позади себя, то разозлилась по-настоящему. Райнер наклонился к её уху, шёпотом спрашивая:       — Я как-то обидел тебя?       «Нет, ты просто бесишь меня», — чуть не сорвалось с её губ. Но вместо этого вышло сухое:       — Нет.       Такое лживое и пустое, сказанное лишь для того, чтобы он наконец-то оставил её в покое. Райнер был везде: в мыслях, на тренировках, во время приёма пищи, отдыха и даже во снах. В каждой клеточке её тела был он, и у неё возникло такое чувство, будто она уже полностью пропиталась им. «Где Матильда, там и Райнер», — всегда говорили ребята, когда кого-то из них теряли из виду. Их нередко сравнивали с Микасой и Эреном, только в их случае Микасой был именно он. Такой же опекающий, заботливый и… раздражающий. Создавалось ощущение, будто у него в голове была лишь одна мысль, связанная с её состоянием, словно он и сам напрямую от него зависел.       — Смотрите, семейная драма, — прошептала Саша.       Матильда скривилась, выдернула руку и быстрым шагом направилась в сторону столовой. И Райнер всё понял. Он иногда задумывался, что слишком долго затягивает с ответом, но не догадывался, как сильно это влияло на них. Но что самое ужасное: он так и не определился, а совесть не позволяла ему оставить всё так, как есть. Это он позволил себе дать ей надежду, это он продолжил эту опасную игру, это он сейчас должен сделать выбор и принять последствия. Но не мог.       Райнер не мог позволить себе отношения с ней в этом отвратительном мире, где каждый день мог быть последним. Они ступили на опасную тропинку, на которой нельзя было поменять направление или вовсе сойти с неё; оставалось только одно: идти вперёд до самого конца, до того момента, пока сознание не померкнет, а на кладбище не появится ещё одна холодная бетонная плита. Они могли скрасить этот путь, могли успеть урвать от жизни то, о чём желали, но после гибели кого-то из них идти дальше было бы ещё сложнее. Стоила ли эта игра свеч?       Оборачиваясь на её детство, глядя на её взросление, он понимал, что хотел наполнить её жизнь счастьем, даже если оно будет кратковременным. И вместе с этим осознавал, что хотел сделать счастливым и себя: закрыть дыру посередине груди, заполнить своё одиночество кем-то, кому мог приоткрыть свою страшную тайну и найти в этом человеке понимание. Ему почему-то казалось, что именно Матильда является этим «кем-то». Именно по этой причине он не мог отказать ей, даже если очень сильно хотел бы. Жалость, сострадание, симпатия — всё, что угодно, но это не меняло сути.       О том, чтобы махнуть рукой на всё это и жить так, как жил до этого, даже не думал. Райнер не мог объяснить причин до тех пор, пока из кухни не вылетела испуганная Саша, а следом за ней громко смеющийся Конни.       — Совсем с ума сошли, — прокричала она, пригрозив кулаком двери. — И чего это на них нашло? Подумаешь, стырила пару булочек… Это всё ты со своими дурацкими шуточками! Знаешь же, как Жанчик ненавидит быть хуже Эрена, и всё равно дразнил его!       — Он до этого нормально реагировал, а сегодня что-то разошёлся, — ответил он, потирая ладонью затылок, а после остановился посреди столовой и, поигрывая бровями, закричал так, чтобы весь первый этаж услышал, — Слушай, а может они просто хотят остаться наедине, а?!       Райнер знал, что это была очередная издёвка со стороны Конни, но всё же это задело его. Они ведь и правда остались вдвоём, да и во время разбора полётов от капитана Леви почему-то стояли вместе. И тогда ему стало понятно, почему он не хотел отказать ей или остаться от этого в стороне: от мысли, что рядом с ней будет кто-то другой, а не он, его передёргивало. Представляя, что Матильда будет обращаться за помощью не к нему, а к кому-то другому, хотелось разбить этому «кому-то» лицо и предупредить, чтобы он никогда больше не подходил к ней. Жить с мыслями о том, что кто-то будет касаться её так, как не позволено ему, не хотелось. Это он, чёрт возьми, должен быть рядом с ней, чтобы любить, оберегать, целовать и наполнять её жизнь яркими красками. Только он и никто больше.       Первые десять-пятнадцать минут он делал вид, что его ни капельки не задели слова Конни, а его вмиг испортившееся настроение вызвано отвратительной погодой и недосыпанием из-за ночной драки Жана и Эрена. Не поверить такому хорошему парню было невозможно, но Бертольд, который знал его с самого детства, уже обо всём догадался. Всё заходило слишком далеко, поэтому следовало сорвать стоп-кран, чтобы он окончательно не слетел в пропасть, цепляя собой всех, кто стал для него нечто большим, чем простые «дьяволы». Однако сделать это следовало в каком-нибудь утаённом месте: ему всегда казалось, что у этих холодных стен замка есть глаза и уши.       Когда Райнер молча направился на кухню, он даже не удивился. Наблюдать за ним, таким неловким и, как ему казалось, влюблённым, было бы забавно, находись они в другом месте, казавшимся таким родным, и при других обстоятельствах. Сейчас же он мог только надеяться на краткое прояснение рассудка и усталое состояние Матильды, из-за которого она вполне могла отказать ему.       За дверью не было слышно ни единого звука. Райнер поборол в себе желание подсмотреть в замочную скважину, представив, как глупо будет выглядеть со стороны, и всё же слегка толкнул дверь, перед этим прочистив горло. И увиденное заставило его застыть от шока: Жан сидел в углу и чистил картошку, пока Матильда стояла спиной к нему и нарезала овощи; и всё это в гробовой тишине. На мгновение он почувствовал себя настоящим ревнивцем и до безумия влюблённым идиотом.       — Жан, тебя там, кажется, Конни звал, — сказал он. Разумеется, Конни никого не звал и, в общем-то, не хотел лишний раз пересекаться с Жаном, у которого настроение было ниже крепкого фундамента этого замка. — Правда, не сказал, зачем, но что-то важное, думаю.       Парень тяжело выдохнул, бросил нож и дочищенную картофелину прямо в большое блюдо и, не вытирая руки, вышел. Райнер сглотнул, почувствовал, как с плеч упал небольшой груз, но ему по-прежнему было тяжело. Он придумал, как спровадить его, но так и додумался до того, как приступить к главному — к разговору с Матильдой. А она не пыталась облегчить ему задачу, словно мстила ему за те дни, которые были для неё настоящей пыткой из-за его молчания: не пыталась начать диалог и в целом делала вид, будто находилась в комнате одна, хотя и знала, что это не так. Он не стал её винить и возмущаться, потому что и сам понимал — провинился.       Дверь с тихим скрипом закрылась. Нож замер прямо над сочным томатом и через несколько секунд вновь пришёл в движение. Матильда уже поняла, что на кухне всё ещё двое. На плечи легли тяжёлые руки, будто бы пригвождая её к месту, но она продолжила делать вид, что никого, кроме неё, нет. В ней уже не говорила обида, она просто устала от неясности настолько, что сил уже не оставалось. Тянуть этот груз и дальше больше не хотелось, поэтому для себя решила: если не даст ясного ответа в ближайшие дни, то придётся всё закончить и сделать вид, что он резко стал ей безразличен. Это было глупо, по-детски, но ничего другого придумать не могла. Как и он не мог придумать, как начать разговор. Их обоих не научили этому, бросив на произвол судьбы. Обожгутся — хорошо, в будущем будут знать, как и что следует делать или не делать, пронесёт — тоже прекрасно.       Слова крутились на кончике языка, не стремились сорваться с губ. Выстроенные в голове предложения перемешивались в настоящую кашу, а все адекватные мысли испарялись, стоило ему задуматься о том, к чему всё шло. И вместо того, чтобы попытаться хоть что-то сказать, Райнер совершил настоящую глупость, на которую, как ему казалось до этого момента, никогда бы не решился: он отстранился и встал рядом с ней, чтобы помочь нарезать ей овощи. Вот так просто, без лишних слов и действий, даже не давая намёка на то, что между ними что-то изменится. И он был готов поклясться, что услышал очередной разочарованный вздох в свою сторону.       Недосказанность душила обоих, но ни у кого не хватало храбрости, чтобы просто решиться. Матильда старалась дышать как можно тише, чтобы не выдать своё волнение и раздражение перед ним, но чем чаще их локти случайно соприкасались, тем труднее становилось держать себя в руках. Очередное случайное касание — и она не выдержала: с громким стуком припечатала нож к разделочной доске, из-за чего он невольно вздрогнул, резко повернулась к нему и подбоченилась.       — Я так больше не могу, Райнер! Мне уже надоело это терпеть, поэтому выбирай: либо мы здесь и сейчас обсуждаем то, что между нами происходит, и решаем, что делать дальше, либо я прекращаю с тобой близкое общение и иду дальше! Я не понимаю, сколько можно меня тревож…       Райнер не стал слушать гневную тираду, а просто обхватил её лицо мокрыми руками и прижался к манящим губам. Она протяжно замычала, попыталась вывернуться, упёрлась руками в его плечи, чтобы оттолкнуть, но всё бесполезно — не в первый раз решил проявить настойчивость и до конца устоять на своём. Когда ярое сопротивление прекратилось, он медленно отстранился, готовясь к нескольким ударам по лицу, но вместо этого она только покачала головой, устало выдохнув, завела руки ему за шею, приподнимаясь на носочках, и без капли осторожности снова поцеловала его. Он растерялся, не понимая, что ему делать, неловко опустил ладони ей на спину, как-то совсем осторожно, словно боялся сломать её, и тогда она прошептала:       — Ты можешь обнять меня покрепче.       Выполнил эту то ли просьбу, то ли нечто другое беспрекословно. В его руках она казалась совсем крохотной, но такой милой, что невольно хотелось затискать её до смерти или закрыть собой в необходимый момент. Одна ладонь скользнула вверх, прижимая к крепкому телу, пока вторая так и покоилась на пояснице. Матильда переместила руки ему на шею, провела большими пальцами под кадыком, отчего он дёрнулся, и позволила зайти себе немного дальше — приоткрыла рот, ожидая от него каких-нибудь действий, но их не последовало. И тогда она сама скользнула языком внутрь, услышала его удивлённый вздох и позволила себе улыбнуться прямо ему в губы.       — Ты уже с кем-то… целовалась?       — Я оставлю этот вопрос без ответа.       Матильда потянулась к нему и приподняла брови, когда он сам немного отстранился, не выпуская при этом из рук. Она попыталась ещё раз — снова неудачно. Тихо захныкала, задрав голову, а после прошептала неуверенное «да». Его хватка тут же ослабла, а с губ слетел очевидный вопрос:       — С кем?       — Прошу тебя, не заставляй меня рассказывать об этом.       — Прости, но нет, потому что иначе я просто сойду с ума, гадая, кто этот счастливчик.       — Это не он, а она… — прошептала девушка и спрятала лицо у него в груди, чувствуя, как жар подкатывал к нему. — Я целовалась с Сашей.       Райнер облегчённо выдохнул, а после подавился воздухом, когда до него дошло, что она сказала.       — П-подожди, что? Ты… Саша? Саша Браус? — Она страдальчески простонала, но ничего не ответила. — Зачем?       — А сам как думаешь? Не хотела опозориться перед тобой, думала, что у тебя уже был опыт в таких делах.       — У меня? Что за бред? — спросил он, пытаясь отлепить её от себя. Ему нестерпимо хотелось заглянуть ей в глаза, увидеть её смущение и показать своё. — С чего ты это вообще взяла?       — Девчонки в Кадетском корпусе всякое рассказывали про то, как… проводили время с мальчиками, вот я и подумала, что ты был среди них. Нет, я была уверена в этом, потому что ты многим нравился, за тебя даже чуть драки не устраивали.       — А ты?       — Нет, но я всё равно так или иначе участвовала в этом. — Он вопросительно хмыкнул, мысленно поражаясь таким открытиям. — Они ревновали тебя ко мне, поэтому приходилось объяснять им, что ты свободен, а я не буду мешать, если кто-то вдруг захочет попытать свою удачу. И каждый раз не верили, думая, что мы тайно встречаемся.       Этому Райнер не сильно удивился: во времена обучения многие девочки подходили к нему с признаниями в симпатии, пока их друзья хихикали за спинами и внимательно следили за его быстро меняющейся реакцией — от улыбки, говорящей о своём дружелюбии, до растерянности во взгляде, а после и до виноватого выражения лица, которое говорило об отказе. Некоторые парни жаловались на него и его «природное обаяние», рассказывая о том, как некоторые девчонки во время чарующей и пугающей одновременно близости называли их чужим именем — Райнером. Он смущался, иногда извинялся за это, хотя его вины не было, и мысленно клялся, что никогда и никому не разобьёт сердце. Однако слышать про то, что за него могли устраивать драки, было дико.       Получается, все вокруг уже давно понимали, что они небезразличны друг другу, и только они, два дурака, делали вид, что ничего не было?       Армин во время беговых тренировок, находясь на грани между жизнью и смертью из-за недовольства Леви — его результаты были не очень хорошими, — случайно обронил, что ему жаль Матильду. Райнер сделал вид, что не услышал этого, хотя сам едва с ума не сошёл, потому что в те дни она как раз уехала в Трост по каким-то важным делам. Ему тогда показалось, что его слова были связаны именно с этим, но только недавно он понял: все знали, что она к нему неравнодушна и страдала из-за этого. Получается, он один являлся законченным идиотом, который не видел и не хотел видеть очевидного?       Сколько они так бегали друг за другом и вместе с тем друг от друга?       Райнер тяжело вздохнул и уткнулся носом ей в макушку, мысленно проклиная себя. Он всегда был уверен в своих силах, никогда не позволял сомнениям взять над собой верх — но только не с ней. Он твёрдо стоял на своей позиции, прислушивался к своим чувствам, когда дело касалось других. Когда дело касалось её, он по неведомой причине осторожничал, пытался сгладить углы, не осознавая, что этим делал только хуже. Заглушал свои чувства, пытался найти зерно здравого смысла там, где его и быть не могло. Сколько она страдала, глядя на то, как он отталкивал её и при этом держал за руку, чтобы не ушла?       — Прости меня, пожалуйста, — прошептал Райнер, сдавливая её в объятиях чуть сильнее.       — Всё нормально.       Очередная маленькая ложь. Ситуация с Келдой всё ещё всплывала в воспоминаниях, однако Матильда убеждала себя, что это совсем другая история. Если бы она сказала, что затаила на него глубокую обиду, что-то бы изменилось? Ей казалось, что нет. Райнер только сильнее начал бы винить себя во всём, что можно и нельзя. А она этого не хотела, потому что понимала: никто не виноват, потому что их никто не научил выстраивать такие отношения. Они действовали наощупь, оступались, падали и поднимались, чтобы снова оступиться, набить очередную шишку и идти дальше.       Он не был виноват, Матильда это понимала, поэтому и пообещала себе, что какое-то время перетерпит это неприятное чувство, а после всё успокоится и будет так, как она и мечтала перед снами.       — Не смей мне врать, пока мы вместе, Матильда. Я хочу искренности, хочу, чтобы между нами не было никаких недоговорённостей. Хватит, намолчались уже.       От этого «мы вместе» внизу живота приятно потянуло. Она широко улыбнулась, прижалась к нему ещё сильнее, будто боялась, что кто-то запечатлит её довольное выражение лица и будет показывать первому встречному, хотя изначально это принадлежало бы только им двоим. Её даже не смутило это опасное «пока», которое могло бы выражать его неуверенность в своём решении. Для неё всегда был в приоритете результат, а не проделанный путь.       — Обижаешься?       Матильда ничего не ответила и, когда он немного отстранился, чтобы поглядеть на неё, только поддалась вперёд, следом за ним. Тут и глупый бы понял — обижалась. Райнер в очередной раз тяжело вздохнул и задумался о том, как бы исправить то, что он натворил, и вдруг услышал:       — Не переживай, это пройдёт. В конце концов, здесь есть и моя вина. Я же видела, что ты колебался, могла бы и сама подойти, чтобы всё разрешить. А я, дура, чего-то боялась и ждала, пока ты сам начнёшь разговор.       — Я и должен был…       — Нет, это не так. Это странно, что проблему создала я, а решать её должен ты. Даже не странно, а просто неправильно.       — Это не проблема, — решительно ответил он, но услышал лишь сдавленную усмешку. — Я же мужчина, поэтому должен делать первые шаги. И вообще любые шаги.       Матильда покачала головой, не соглашаясь, но и не отрицая, и всё же отлепилась от его груди. Она не думала, что он должен был бегать за ней только потому, что они отличались по половому признаку, но она бы соврала, если бы сказала, что ей было бы неприятно из-за этого. Разумеется, она жаждала внимания, особенно если оно исходило от него; однако, когда она сама сделала два первых шага, мир не рухнул. Для неё не имело принципиального значения, кто первым проявил инициативу, главное — они вместе. Это всё, что её волновало.       — Покажешь мне ещё раз, чему ты научилась с Сашей? — на выдохе спросил он дрожащим голосом.       Кто из них двоих смутился сильнее — неизвестно, но Матильда уверенно приподняла подбородок и отшатнулась, когда заметила его алые щёки. Она невольно прикоснулась к ним кончиками пальцев и тут же отдёрнула их: его кожа горела адским пламенем как при жаре. Показалось, что и сама выглядела не лучше, но тут же прогнала эту мысль, предпочитая отдаться другой; он ждал её реакцию, нахмурившись и закусив губу, избегал смотреть ей в глаза и желал провалиться сквозь землю от стыда.       Матильда считывала каждое его движение, каждую смену эмоций и думала, как ей действовать, чтобы окончательно не спугнуть его. Ладони заскользили по каменным плечам, а после резко хлопнули по ним.       — Расслабься, здоровяк! Просто повторяй за мной, хорошо?       Райнер громко сглотнул, потупил взгляд, но всё же утвердительно кивнул, стараясь не вздрагивать от каждого прикосновения. Ощутив горячее дыхание на своих губах, невольно затаил дыхание; от томительного ожидания, когда же их губы наконец столкнутся, всё внутри скручивалось, и он неосознанно сжимал её в своих руках. А Матильда только едва заметно улыбалась и наслаждалась такой реакцией, дразнила, но не сильно, чтобы не вывести его из себя и не навлечь беду. Она то замирала в считанных сантиметрах от него, из-под опущенных ресниц наблюдая за тем, как он нерешительно приближался к ней сам, то немного отстранялась, ощущая, как одна ладонь змеёй ползла вверх, по позвоночнику и к затылку. Специально выжидала, а он, сам того не понимая, вёлся на её провокацию.       Когда Матильда снова приблизилась к нему, он покачнулся в её сторону особенно резко и сильно и всё же добился своего — коснулся своими губами её. По всему телу тут же пробежалась лёгкая дрожь, а внутренний голос радостно и по-собственнически восклицал: «Моё, моё, всё моё!» Райнер послушался девушку и повторял каждое движение; он осмелился провести языком по её нижней губе и сладко промычал от этого приятного ощущения, пока она дрожащими пальцами цеплялась за его рубашку, чтобы не рухнуть вниз от усталости и чего-то нового, невыносимо тягучего и сладостного пробуждения какого-то нового, неведомого ей чувства. В перерывах между поцелуями он жадно глотал воздух, чтобы потом вновь затаить дыхание и прильнуть к ней.       — Ты можешь дышать носом, если что, — сказала она перед тем, как поцеловать его в щёку.       — Не могу, ты меня с ума сводишь, — прошептал он ей прямо в губы.       Райнер и сам удивился тому, что сказал: подобные, как ему казалось, пошлости его никогда не привлекали. Но ему казалось, что он и правда сходил с ума рядом с ней, потому что когда она была рядом, то у него вместо одной-двух мыслей было либо сразу десять, либо вообще ни одной. Он всё время думал о том, как не обидеть или не навредить ей, как вызвать на её лице улыбку и сделать немного счастливее. Сейчас же он не думал ни о чём, кроме их удовольствия, которое им пришлось познавать впервые. Погружаться в это состояние, когда все мысли спутывались в один непонятный клубок, а внутри всё приятно скручивалось от непонятного волнения, было дико и немного страшно. Они не понимали, как и что нужно делать, снова двигались в кромешной темноте и пытались выбраться из узкой пещеры неизвестности, шли вперёд, чтобы однажды выйти на свет и увидеть… Увидеть, что?       С каждой секундой движения становились увереннее, но при этом они не были лишены неловкости: они то и дело ударялись зубами, оставляли слюни где только можно, касались друг друга уже не с робостью и нежностью, а с неприсущей им грубостью, словно оба дорвались до чего-то очень запретного и потому очень желаемого. За дверью послышалась возня, которая привела их в чувство. Матильда уткнулась влажным — от его слюны — подбородком ему в плечо, незаметно вытерла о рубашку и отвернулась, не желая лишний раз показываться. Долгий скрип. Грохот упавшего тела и тихое шипение Конни, за которым стояли Жан и Саша, делающие вид, что случайно проходили мимо.       — А чем это вы тут занимаетесь? — спросил Конни, поднимаясь на ноги. — И зачем ты, Райнер, наврал Жану? Я его, вообще-то, не искал.       Матильда сжала его предплечье и тихо хихикнула. «Конечно, это не было дурацким совпадением», — догадалась она. Райнер окинул всех троих недобрым взглядом и молча приказал им выйти, но они или не заметили его предостережения, или сделали вид, что не заметили.       — Кажется, я понял, чем они тут занима… — начал Жан, протягивая каждое слово, но быстро замолчал и скрылся за стеной, когда в руке Райнера оказался капустный кочан. — Я понял!       — А я вот не очень. О чём это он? — поинтересовался Конни, смотря то на них, то на Сашу. — Эй, про что он говорит?       — Сама не понимаю, — ответила Саша и задумчиво потёрла подбородок. В одно мгновение её осенило, и она едва не засветилась, когда вскрикнула: — я поняла! Те самые уроки всё же пригодились, да?!       На этот раз веселился уже Райнер.       — Какие ещё уроки? У нас что, появилась какая-то новая дисциплина?! И вы мне не сказали?! Вот чё-ё-ёрт, капитан меня придушит. — Конни обхватил руками голову и возвёл глаза к потолку, а после прошипел: — предатели!       — О, не переживай. Этому нас капитан Леви вряд ли будет учить, — елейно прощебетала Саша, поиграв бровями. — И как тебе, Райнер?       Он ничего не ответил. Повисла неловкая тишина, наступили игры в гляделки: взгляды бегали от одного человека к другому. Жан всегда быстро схватывал информацию и отлично умел ей пользоваться, поэтому в спокойной обстановке до него тут же дошло:       — Вы что… Вы… О, зачем я это представил?! — Он прислонился лбом к стене, но через несколько секунд показался; забегал глазами от Саши к Матильде и захныкал. — Ты как от этой маньячки бешенством не заразилась?       — Чего-о-о? — возмущённо спросила Саша, поворачиваясь к нему. — Ну-ка подошёл сюда, ты, конина!       — Эх, ничего не понял, но это, наверное, и к лучшему. Ладно, пойду скажу Бертольду, что вы на кухне будете дежурить, а то он потерял вас там.       Дверь с таким же протяжным скрипом закрылась; послышались облегчённые выдохи и тихие смешки. Райнер мягко обхватил маленькую ладонь, оставил поцелуй на ней и переплёл их пальцы — каждый, а не только мизинец, как это было раньше. Матильда так и не показала своего довольного лица, только уткнулась носом ему в ямочку между ключицами и сжала его ладонь в ответ. То, что произошло несколько минут назад, они больше не обсуждали.       

***

      Бертольд всё понял во время ужина, а убедился в своих опасениях сразу после него. Они уже не пытались скрыть свои влюблённые взгляды, предназначенные друг для друга, но пытались не показывать свою связь открыто, будто сами не верили, что это произошло, или боялись, что всё в любой момент могло прекратиться. Но для него было несложно заметить изменения в поведении друга. Пару лет назад он без труда заметил его симпатию к ней, когда увидел, как они гуляли по вечерам, пока инструктор Шадис пил чай и делал вид, что никого не слышал и не видел, позволяя ребятам нарушить устав, а когда Райнер быстро остудил несколько парней, говорящих про неё откровенные пошлости, то сомнений не оставалось. Он никогда не рассказывал ему о том, что чувствовал к Матильде, в какой-то момент и вовсе переключился на Кристу, и Бертольд подумал, что всё прошло. Как оказалось, только ненадолго затихло.       Он всегда крутился рядом с другом, знал, что Райнер ему доверяет, как никому другому, поэтому для него было несложно заметить, как они быстро клевали друг друга в губы, пока все наблюдали за очередной перепалкой Жана и Эрена, как тесно прижимались друг к другу, немного отставая от остальных, как обнимались в пустых коридорах перед отбоем. Другие могли подумать, что их дружба стала сильнее, но он знал, что это уже было что-то другое, более опасное.       Бертольд не понимал, жалел ли Райнер о своём выборе или нет: сначала он находился в состоянии крайней задумчивости, потом находился в отчаянии — обводил бешеным взглядом комнату, будто искал любое местечко, через которое можно было бы сбежать, — но через несколько часов он, казалось, успокоился. А когда Матильда начала резвиться с Сашей, то что-то в его глазах смягчилось, и он только с улыбкой наблюдал за тем, как она с криками убегала в сторону Микасы, которая всегда могла быстро успокоить ненормальную подругу. Тогда стало ясно: его друг, которого следовало вытягивать из этого болота, медленно пропадал.       Ближе к ночи дождь стих. Они спрятались под раскидистыми ветвями высокого дерева так, что редкие холодные капли дождя, обжигающие обнажённую кожу, не могли достать их. Энни на их встречу не пришла ни через десять минут после полуночи, ни через тридцать, ни через пятьдесят, и им оставалось только гадать, в чём заключалась причина. Сошлись на том, что добираться до конспиративного Штаба было гораздо тяжелее, чем незаметно покинуть бараки на территории Кадетского корпуса. Бертольд, несмотря на слабое волнение за состояние девушки, был доволен и таким раскладом. Для начала он медленно объяснял другу, что он не разведчик и уж тем более не солдат, а воин. Воин священной Марлии, которому выпала тяжёлая судьба и такая же тяжёлая миссия. С каждым разом доносить до него эту правду становилось всё сложнее и сложнее, его истинная сущность прорывалась сквозь стены, которыми он себя оградил, всё реже, а моменты просветления становились короче.       Взгляд Райнера прояснился впервые с того момента, как они проломили ворота стены Роза и наблюдали за смертью Марко.       — Однажды ты разобьёшь ей сердце, — сразу начал Бертольд, смотря на тёмно-зелёную траву под ногами. — Я смог смириться с тем, что ты стал лучшим другом для многих ребят, потому что и сам понимал, что иначе нельзя. Но это… Райнер, подумай о ней. Однажды все они узнают правду. Представь, как тяжело им будет принять это. Представь, каким ударом это будет для неё. Стоит ли этот миг удовольствия её страданий?       Райнер смутно понимал, о чём ему говорил Бертольд, потому что…       — Для меня это ничего не значит. Это так, небольшая интрижка, чтобы разгрузить голову, — сказал он и как-то странно улыбнулся. — Мы варимся в этом адском котле почти пять лет, взрослеем среди этих дьяволов, растём и не знаем, когда всё это закончится. Лично я уже устал строить из себя того, кем на самом деле не являюсь, и мне нужен отдых, островок, чтоб его, для успокоения души. Понимаешь, о чём я?       Бертольд понимал это так же, как и тот факт, что его слова не были ни правдой, ни ложью. Если вспомнить, что он воин, то это было правдой; если вспомнить, что он стал солдатом, то это было ложью. Переключаться между двумя личностями было сложно не только Райнеру, но и ему самому. Наблюдать за тем, как его друг медленно скатывался прямиком в пропасть, было невыносимо, да и не особо-то и хотелось. Им нужно было как можно скорее вернуться домой, чтобы вспомнить, ради чего и кого они стали воинами и пошли сражаться. Вдохнуть родного воздуха, наполненного ароматом соли, пробежаться по берегу, почувствовать, как ноги вязнут в тёплом песке, а щиколотки обволакивает морская пена. Встретиться с родными, убедиться, что на их плечах красуются красные повязки, в центре которой красовалась белая звезда — символ Марлии, — обнять каждого, пропустить пару стаканчиков с верными товарищами в каком-нибудь душном баре на границе гетто. А после этого можно было бы попытаться выполнить намеченную цель, подойдя к ней со всей ответственностью, а не как в первый раз: возложить на маленьких детей такую непосильную ношу, ткнуть пальцем вдаль, приказав идти куда-то туда, и напитать их ложной информацией и пропагандой, из-за чего всё пошло под откос. В том числе и они сами.       Искалеченные, сломанные и нестерпимо уставшие. Хотелось просто оказаться дома, даже если там их ждали плевки в спину, косые взгляды от марлийцев и смерть из-за невыполненного долга. Целую жизнь отдать — лишь бы сбежать из этого проклятого острова, который, по злой насмешке судьбы, стал роднее холодной и презирающей Марлии.       — Мы скоро вернёмся домой, Бертольд, — тихо пообещал Райнер и, положив руку ему на затылок, прижался своим лбом к его. — Я не собираюсь помирать здесь и тебя с Энни не оставлю. Только прошу тебя: в момент, когда я начну окончательно терять себя, напомни мне, кем я действительно являюсь, не боясь обидеть меня. Прошу тебя только об этом, потому что мне кажется, что я начинаю сходить с ума.       — Хорошо, Райнер.       Они не стали обсуждать план ближайших действий, даже несмотря на то, что оба находились в нормальном состоянии и практически не притворялись кем-то другим, — без Энни это всё равно было бессмысленно, — поэтому просто сидели на влажной земле и смотрели на облачное небо. Вернулись, когда все уже спали мёртвым сном. Райнер остановился рядом с постелью Жана, невольно зацепившись взглядом за небольшой листок бумаги, на котором был женский силуэт. На мгновение его брови свелись к переносице, а руки невольно сжались в кулаки, но, приглядевшись, выдохнул: это была всего лишь Микаса.