Девушка с острова

      Волнение накатывало мягкими волнами — сначала небольшими, но ближе к полудню они превратились в одну огромную, сносящую всё на своём пути, напоминающее настоящее цунами. Райнер это явление видел лишь раз. Помнил, что волна на фоне его, маленького и беззащитного, была огромной — три-четыре метра в высоту. Но не помнил, когда именно и где он с этим столкнулся. Непонимание разрывало его на мелкие частички, потому что внутри стен не было крупных водоёмов. Длинные и витиеватые реки, разрезающие поля, каналы, делящие города, пруды и озёра, раскинутые на ярких зелёных лугах, — всё это было. А вот моря, которое так яростно мечтал увидеть Армин, нет. И вообще, странно это было — помнить о том, чего по сути не должен был видеть.       Ночное дежурство всегда заканчивалось в тот момент, когда начинался подъем — в шесть утра. Тем, кому не повезло, давали возможность поспать четыре часа и присоединиться к позднему завтраку, пока другие занимались чисткой оружия, стойл или уборкой. Райнер видел Матильду, уставшую и немного бледную, мельком, когда они возвращались с надзорных башен. Переговорить не смогли: сильная усталость сбивала с ног. Но к полудню она не спустилась. Не появилась и на обеде, когда аромат свежесваренного супа и булочек заполнил, наверное, весь замок. Леви не стал ругаться и расспрашивать, в чём дело, из-за чего Жан ещё долгое время возмущался. Позднее Саша назвала основную причину его спокойствия: ещё утром она, по просьбе подруги, попросила для неё небольшой отдых по причине отравления. Ни для кого это странным не показалось, потому что совсем недавно с этой же проблемой слегли Хеннинг и Рене.       Вот только Райнер ни черта не поверил в это, потому что знал: вечером еда была свежей, а иначе отравился бы кто-нибудь ещё, ночью она чувствовала себя нормально, а вот уже утром — не очень. Для достоверности своих опасений провёл дополнительное расследование: если она сказала, что отравилась, значит, у неё болел живот, а это означало лишь то, что вечером он сделал что-то не так. Был груб, неаккуратен, неосторожен, неподготовлен.       И он, как истинный джентльмен, после обеда решил подняться к ней, чтобы спросить о её самочувствии и попытаться как-нибудь помочь. Обстановка располагала как нельзя лучше: Саша решила прогуляться с Конни и Жаном и всем своим видом показывала, что у него будет немного времени на осуществление своей задумки (перед глазами всё ещё маячило довольное лицо и нелепые подмигивания, из-за которых можно было подумать, что её хватил удар; Конни так и сделал, испугавшись и начав звать кого-нибудь на помощь).       Комната была погружена в полумрак. Тонкие полосы солнечного света игрались на кроватях — занавески пропускали их через небольшие промежутки между тканью и стеной. Одна была неаккуратно заправлена, а на второй лежала Матильда. Пуховое одеяло, которое она натянула до самого носа, напоминало собой огромную вершину, белую шапку горы. Оно медленно поднималось и опускалось, и каждое мерное движение сопровождалось тихим сопением.       Райнер опустился на колено перед кроватью и, будто бы находясь под действием неведомого в полной мере до того момента наваждения, протянул руку к её лицу. Кожа у неё была излишне бледной, тонкой, из-за чего паутинка венок на едва трепещущих веках отчётливо прослеживалась. А ещё бархатной, без единого шрама, которые она могла бы получить в первой схватке с титанами, на тренировках или где-либо ещё. Были лишь несколько точечных пятен — следы после угревой сыпи, которая окончательно прошла около месяца назад.       На фоне широкой кровати и огромного одеяла Матильда казалась совсем крохотной; той, кого необходимо спрятать от всех невзгод, а не отправлять в самое пекло. Он прошёлся костяшками пальцев, которые ещё вчера были сбиты в кровь, а в тот миг — уже целыми, по щеке и дальше, к виску, отодвинул спутавшиеся волосы, чтобы рассмотреть её получше, и тихо вздохнул. Для него она теперь была самой прекрасной девушкой, за которую, как ему казалось, он должен был нести ответственность, ведь его возлюбленная — как непривычно было это осознавать — в очередной раз доверилась ему и зашла дальше, не забыв про него.       Внутри было только одно желание. В голове — одна мысль: быть рядом. Всегда. Райнер не сомневался в том, что она действительно этого заслуживала. Заслуживала не переживать всю боль, находясь наедине с собой, не страдать в одиночестве и от него; заслуживала, чтобы с ней всегда был надёжный мужчина, способный поддержать её в трудную минуту, способный любить и заботиться о ней; заслуживала быть счастливой. И он считал себя идеальным вариантом для неё.       Но была одна маленькая деталь, которая портила всю картину. Что-то, о чём он совсем позабыл, а вспомнить не мог. Незначительное, практически незаметное и неосязаемое, но играющее огромную роль не только в жизнях двоих, но и ещё тысячи людей. Он пытался зацепиться, найти, но это «что-то» было песчинкой в пустыне, одной пылинкой в настоящей буре.       Пустыня. Откуда он знал, что это? Буря — обобщающее понятие, собирающее в себе такое жутко явление как сильный порыв ветра, что мог привести к различным негативным последствиям, например к таким, как колоссальные разрушения, сильное опустошение на поверхности земли, штормам. Шторм — это то же, что и буря, но только действие происходит в море или океане. Море и океан. Почему он знал, что это, не выходя за пределы стен?       Райнер ненадолго задумался, забылся и прикоснулся к ней чуть менее осторожнее. Веки затрепетали чаще, грозясь вот-вот распахнуться. Он отдёрнул руку, положив её себе на грудь, которая начала вздыматься чаще, и ощутил бешеный стук собственного сердца. Работало, качало разгорячённую кровь. Матильда, к его счастью, не проснулась, а только перевернулась на другой бок, поворачиваясь лицом к стене, а к нему — спиной. Так было лучше, спокойнее.       Совокупность этих действий Райнер расценил как знак уйти, оставить её в покое, дать возможность немного отдохнуть и самому прийти в себя.       Им удалось встретиться только вечером, когда Матильда всё-таки спустилась на ужин. В огромной вязанной кофте, с косой, перекинутой через плечо, и немного помятой, будто сон отпустил её минуту назад, — для него она выглядела прекраснее, чем если бы на ней были самые дорогие наряды и лёгкий макияж, как у жён богатых и влиятельных господинов, которых он встречал на улицах городов. На её губах играла слабая, почти что незаметная улыбка, когда у неё интересовались самочувствием, голос напоминал тихий шелест травы, а во взгляде была теплота и лёгкая нега. Вот только его она постоянно опускала, смотря в центр стола или на свои ноги. Лишь раз они пересеклись взглядами и тогда на её щеках проявился слабый румянец. Наверное, думал он, это хороший знак. Во всяком случае, его не избегали и игнорировали, несмотря на то, что они часто занимались подобным.       Они сидели почти что друг напротив друга, и это огорчало Райнера, потому что возможность поговорить медленно исчезала прямо на глазах. Можно было бы попросить её ненадолго отойти вместе с ним, можно было бы попросить Конни поменяться местами, сесть рядом с ней и тихо поговорить или хотя бы справиться о её самочувствии, но смущение, которого по сути не должно было быть, останавливало. Никто бы не удивился тому, что они снова хотят быть наедине: все уже привыкли и наверняка догадывались, что между ними уже что-то большее, чем просто дружба. Но какая-то неловкость всё равно присутствовала и избавиться от неё было весьма затруднительно.       Проблема разрешилась сама собой, когда Конни захотел пересесть поближе к Армину, побоявшись жутко обрадовавшейся Саши, которая дорвалась до аппетитных пышных булочек, посыпанных сверху небольшим количеством сахара. Райнер без какого-либо страха подсел к Матильде, не обращая внимания на многозначительные взгляды своего лучшего друга. Она, немного удивлённая, тут же сменила свою реакцию на положительную, увидев его: посмотрела томным взглядом и мягко улыбнулась. Он был готов поклясться, что впервые видел её такой спокойной и преисполненной нежностью.       — И не побоялся ведь сесть рядом с нами, — с незаметной насмешкой сказала Матильда. — Отважный.       — Я просто подумал, что раз между мной и Сашей сидишь ты, то волноваться не о чем: весь удар в случае чего примешь на себя, — незамедлительно ответил он, будто ожидал этого комментария. Но искорки веселья окончательно пропали из его голоса, когда с губ слетел важный вопрос: — Как ты?       — Нормально. Живот немного тянет, но не так, как утром. Думаю, через несколько дней окончательно пройдёт. — Видимо, тревога и сожаления Райнера были слишком отчётливо видны, раз она поспешила его успокоить, положив ладонь ему на плечо: — Всё хорошо, правда.       — Прости, что был груб и неосторожен. Мне очень жаль, и я надеюсь, что в следующий раз… Ну, то есть… Я имел в виду, что если ты захочешь, чтобы это…       — Райнер, — тихо позвала она его, прерывая бессмысленные попытки как-то оправдаться и изменить ситуацию, — всё в порядке. Я не жалею о том, что произошло вчера. Более того, я рада, что ты был у меня первым, и надеюсь, что следующий раз тоже будет. И я знаю, что ты постараешься быть аккуратнее. Я верю тебе.       О своём желании, чтобы быть у неё ещё и последним, он промолчал, но с благодарностью посмотрел на неё и кивнул.       Они хотели поговорить о чём-то ещё, уже даже приоткрыли рты, чтобы одновременно сказать какую-нибудь ерунду, но их перебил звон посуды и громкие недовольства. Не стоило оборачиваться, чтобы понять, что именно происходило и кто это начал. Не проходило и дня, чтобы Жан и Эрен не устраивали настоящий балаган. Никто никогда не понимал, почему между ними были такие сложные взаимоотношения. Никто, кроме Армина и старшего брата всего сто четвёртого кадетского корпуса, потому что именно к ним эти двое бежали жаловаться друг на друга, словно были малыми детьми, а они их родителями.       Вся проблема заключалась в том, что никто из них не хотел принимать тот факт, что они взрослеют и меняются. Эрен в силу своего непростого характера не хотел видеть и принимать, что «лошадиная морда» менялась в лучшую сторону: ему это было удобно. Человек всегда хочет сделать кого-то виноватым, чтобы выставить себя в наилучшем свете, а он так хорошо подходил на эту роль из-за своего поведения в начале обучения в училище. Жан из-за своего самолюбия не хотел уступать «смертнику» и показать своё благоразумие, пойдя на контакт первым, ведь это для него сродни проигрышу.       Крики становились всё громче, а вопрос спора — понятнее. Речь шла о возможном разделении разведчиков на несколько групп, а вся причина недовольства Жана была лишь в том, что Эрен сказал: «Ты останешься здесь, слабак». Одна неосторожная фраза, брошенная лишь для того, чтобы задеть, а не показать истину (а это, вдобавок ко всему остальном, было неправдой), запустила очередной катаклизм, разрушающий всё на своём пути.       Микаса и Армин переглянулись. Второй поглядел на Райнера со скрытой просьбой в глазах и ему ничего не оставалось делать, кроме как согласиться помочь и с тяжёлым вздохом подняться со своего места. Матильда одними губами произнесла: «Удачи». Она потребовалась ему, как никогда раньше. Разнять их никогда не было чем-то трудным, но вот заставить перестать перекрикиваться между собой и дёргаться в его руках — задачка та ещё. В этот раз, казалось, всё было ещё сложнее: Эрен в последнее время стал задумчивее и нервнее, чем обычно, а Жан начал уставать от постоянных язвительных комментариев в свою сторону, что с каждым разом становились всё острее и обиднее.       — Хватит вам уже! — громко сказал он, подставляя себя под удар. — Мы должным быть единым механизмом, а не разлаженной машиной!       Сначала Райнер не понял, почему они оба затихли, а на лице Бертольда, по которому покатилось несколько капелек пота, застыл ужас. И только после вопроса вмиг успокоившегося Эрена о том, что такое машина, он понял, как сильно облажался. Дать ответ на этот вопрос ему бы не удалось, даже если бы он сильно захотел: помнил, откуда именно ему известно о чуде инженерии (и о самом инженерии — тоже), но ответить всё равно не мог. Рассказывать об этом ни в коем случае нельзя — хоть об этом он ещё помнил.       Из, казалось бы, безвыходной ситуации его спас Леви, который так удачно спустился к ним. Жан и Эрен, которых подвесил на своих руках Райнер, виновато опустили головы вниз, желая спрятаться от нечитаемого взгляда капитана. Он одним кивком приказал отпустить их и сделал небольшое объявление, пока Ханджи маячила у него за спиной, раздражая его. И все услышали то, чего так ждали, а некоторые и боялись: через два дня определённая группа должна была отправиться в город для сопровождения Эрена на допрос.       Это было ожидаемо. И именно поэтому Райнер сильно удивился, когда увидел на некоторых лицах друзей испуг, перемешанный с печалью.       

***

      Новость о том, что Матильда должна была присоединиться к части отряда, который направлялся в город не была для неё удивительной: недоверие из-за связи с Энни к ней было велико, её считали одной из соучастниц, несмотря на то, что она пережила в первой вылазке за стену, а приглядывать за ней в городе, пока проверялась теория с женской особью, было гораздо легче. Ей было неприятно и обидно, но она понимала, почему так сложилось.       Однако новость о том, что часть друзей должна остаться в крепости ошеломила не только её, но и остальных ребят, которых также отправят в город. Никто не стал проводить собрание, на котором объяснялись бы причины для такого решения, но ей и так стало ясно: подозревали не только её. Если до этого Матильда старалась не думать о предстоящем, отвлекалась, как и Эрен, то после этого не было ни одной свободной минуты, которую она не потратила бы на мысли о том, кто из оставшихся мог оказаться сообщником женской особи. Она гадала, размышляла, сопоставляла, но так и не смогла понять, кто именно был предателем. В какой-то момент пришлось махнуть рукой и успокаивать себя мыслью о том, что их могло и не быть, а данная мера — лишь подстраховка.       А потом, когда прошёл обед — в непривычной тишине, — к ней заглянул Райнер. Матильда в это время читала роман, который откуда-то достала Саша, чтобы скоротать свои скучные вечера, если Жан или Конни по какой-то причине оставались у себя в комнате. Язык, стиль повествования и сюжет, напоминающий собой настоящую сказку, завлекал её, из-за чего она с головой нырнула в книгу и оставалась в том прекрасном мирке около часа. Райнер не стал её тревожить, но забрался ей за спину так, чтобы она легла на него, а ему можно было пробежаться взглядом по страницам.        Райнер не просил, но Матильда всё равно начала читать вслух — тихо, чтобы не побеспокоить людей в соседних комнатах. Иногда прерывалась и начинала рассказывать о своей семье и детстве. Он внимательно слушал, иногда задавал наводящие вопросы или тихо смеялся с нелепых или забавных историй по типу того, как дедушка выкинул её, маленькую девчонку, в озеро, чтобы научилась плавать. «Чуть не утонула несколько раз, наглоталась воды, прокляла и его самого, и его дурацкие методы обучения и воспитания, но всё-таки добралась до берега. Не разговаривала с ним до самого вечера, но он смог задобрить меня фруктами и букетом полевых цветов. Это был мой первый букет, кстати», — тихо рассказывала она. Когда речь заходила о родителях, то её голос тут же пропитывался тоской, поэтому в такие моменты он лишь крепче сжимал её в своих объятиях и молчал.       Матильда вновь погрузилась в чтение, пытаясь сконцентрироваться на событиях в книге, но мысли постоянно уходили в другое русло, когда она заметила, что Райнер никогда не говорил о своём детстве и семье. Ей было известно лишь то, где он жил до падения стены Мария, и то, что он жил по соседству с Бертольдом и Энни. Одна догадка полоснула наотмашь, словно лезвие клинка, но она тут же отогнала её, коря себя за то, что только посмела об этом подумать. Они не могли, точно не могли. Кто угодно, но только не они. Не Райнер.       Когда рука на её плече ощутимо сжалась, она вновь начала читать, стараясь просто не думать ни о чём. В скором времени, когда главный герой совершил для девушки, в которую он был беспамятства влюблён, милый поступок, вдруг снова начала рассказывать:       — Забавно, но эта история похожа на ту, что случилась с моим отцом. Мой дед его сразу невзлюбил, потому что, по его словам, он был наивным идиотом, и вечно смеялся над ним, ни во что не ставил. Бабушка говорила, что он даже выступал против их свадьбы и просил мою маму найти кого-нибудь получше и поувереннее в себе. Он даже не пускал её на свидания или мимолётные встречи с ним, вот они и начали встречаться тайно. Как-то раз отец захотел сделать ей приятно и немного порадовать после очередной ссоры с отцом и ночью, когда шёл к ней, сорвал ей цветы. Хотел заглянуть к ней в окно и подарить их, но в кромешной темноте перепутал окна и постучался к бабушке с дедушкой. Он, конечно, жутко разозлился, но позволил ему исполнить задумку и попросил зайти утром для серьёзного разговора. Отец, значит, подошёл к дому и увидел, что ночью перепутал не только окна, но ещё и дома, поэтому сорвал цветы с бабушкиной клумбы. И знаешь что? После этого случая дед стал относиться к нему лучше, потому что «мне надоели эти сорняки, наконец-то кто-то от них избавился».       Райнер тихо засмеялся, но подозрительно промолчал, хотя места для вопросов было предостаточно, начиная от «как познакомились твои родители?» до «какие отношения между ними были после их свадьбы?» Это насторожило её и не зря.       Ближе к ночи, когда Матильда и Саша уже лежали в своих кроватях и готовились ко сну, к ним в окно кто-то постучался. Мысль о том, что это был человек допустили не сразу: заявляться к ним через окно было некому, ведь любой мог спокойно пройти через коридоры, пусть и под угрозой получить по самое не хочу от капитана, да и второй этаж — опасно. Подумали, что это была невезучая птица, врезавшаяся в стекло. Вот только стук повторился, а это уже мало походило на случайность или врезавшуюся беднягу. Когда они осознали это, то обе испуганно вскочили со своих мест и переглянулись между собой.       Разведывать обстановку и выяснять, что там происходило, решилась Саша, вооружившись своим длинным сапогом. Она резко отодвинула занавески и шумно выдохнула. Её рука легла на быстро вздымающуюся грудь, пока другая трясла сапог, будто бы угрожая неизвестному. Матильда не смогла долго терпеть и вскочила с кровати, чтобы посмотреть самой.       И замерла от увиденного.       Покрасневший не то от прохлады, не то от смущения Райнер как-то находился напротив окна и держал в руках большой букет полевых цветов, бегая взглядом от неё к створам, будто бы намекая открыть его. Матильда отмерла и чуть ли не подлетела к нему, пытаясь отодвинуть защёлки дрожащими пальцами снизу, пока Саша залезала на стол, чтобы сделать то же самое, но сверху. Руки мелко подрагивали, а пальцы и вовсе не слушались её, из-за чего она провозилась дольше, чем должна была. Но окно всё-таки распахнулось, и ночная прохлада тут же проникла в комнату, пронизывая их до неприятных мурашек.       — Какого чёрта? — тихо спросила она, не веря в то, что видела перед собой. — Ты с ума сошёл?       — Пока что нет, но парни снизу думают, что да, — ответил Райнер, быстро глянув вниз. — Я уже подумал, что ошибся окном, как твой отец, и постучался к Микасе.       — Я бы с удовольствием посмотрел бы на то, как ты убегал бы от неё из-за того, что случайно разбудил, — проворчал Жан, придерживая лестницу. Бертольд напротив него хихикнул. — Давайте быстрее, пока капитан не увидел нас и не начистил всем шеи.       Райнер опомнился, вздрогнув, и протянул букет, спрятав от неё взгляд. В свете тусклой лампы его лицо было плохо видно, но сомнений не было: он покраснел ещё сильнее. Что-то внутри неё приятно дрогнуло, натянулось до предела. Матильда боязливо приняла цветы, будто бы всё ещё находилась в каком-то неверии и приятном шоке, зато уверенно поблагодарила, быстро поцеловав его, чтобы не смущать ни его, ни друзей вокруг. Она почувствовала губами его улыбку и сделала то же самое в ответ, окончательно перестав стесняться перед ним.       В одном окне, находясь вдали, примерно в том месте, где были мужское крыло и кабинет капитана, загорелся цвет. Жан испуганно ойкнул и шикнул на них, требуя, чтобы они прекратили свои «телячьи нежности», от которых, по его словам, тошнило. Райнер пожелал им спокойной ночи и, не дожидаясь каких-либо ответов, начал быстро спускаться вниз. Им ещё предстояло вернуть лестницу на место и незаметно вернуться в спальни, а сделать это было очень сложно: у Леви был прекрасный слух, улавливающий любой звук, даже тихий скрип половицы.       Из растерянности её вывела Саша, которая начала закрывать окна. Матильда в это время рассматривала пёстрые лепестки, затаив дыхание. Ромашки, дельфиниум, цикорий, горечавка, васильки, валериана, лаванда, колокольчики, — она на мгновение задумалась, что Райнер собирал такое количество цветов несколько часов и за пределами территории, прилегающей к замку. И сразу же загрустила, когда поняла, что это было своеобразным прощальным подарком и последней встречей, потому что на рассвете, когда оставшиеся разведчики ещё будут спать, они отправятся в город, не имея ни минутки не прощание.       

***

      Тревога сжирала изнутри, пережёвывала внутренности, противно чавкая. Она выделялась и скапливалась в воздухе. Она, невидимая, давила со всех сторон, брала в тиски и сжимала, выкручивала, перемалывала каждого, к кому только посмела прикоснуться. От неё к горлу подпирался противный ком, неприятно стягивало живот, а острые боли пронзали грудную клетку, из-за чего дыхание невольно перехватывало.       Матильда и Гретхен — молодая девушка, числящаяся разведчицей, но пребывающая в городе, — сидели так близко друг к другу, что между ними оставалось несколько сантиметров. Так теплее, так легче справляться с гнетущими мыслями, от которых стыла кровь в венах, а цвет кожи напоминал белую накрахмаленную простыню. Гретхен ничего не говорила, и Матильда тоже ничего не говорила. Так и сидели вдали от остальных и в абсолютном молчании, думая о своём. Она только надеялась, что первая вспышка, пронзившая раскалённый от напряжения воздух, и оглушающий взрыв, похожий на те, что в последнее время ей удавалось слышать слишком часто из-за опытов своего товарища, не была от превращения Энни в титана. Надеялась, что это был кто-то другой.       Вот только через какое-то время раздался второй взрыв.       Весь состав поделили на несколько отрядов: первый должен был заманить женскую особь в ловушку, второй — обезвредить её, если первому не удалось бы выполнить свою задачу, третий — для подстраховки, а четвёртый — резерв. Они оказались в последнем, сидя на каком-то складе на окраине Стохеса. Наверное, именно поэтому обе вздрагивали от каждого сотрясания земли, криков людей и грохота из-за разрушений построек. Когда завопил титан Эрена, то обе вжали головы в плечи. Матильда поняла практически сразу, что это — плохой знак.       Каждый оглушающий звук — удар в солнечное сплетение, каждый шорох — неприятное сжатие органов внутри. Они сидели, как туго натянутые струны, что в одну секунду могли лопнуть, до тех пор, пока к ним не прибежал один из третьего отряда, сообщив новость о том, что женская особь была поймана.       Они рассекали воздух, вслушиваясь в порывы ветра и шипящий газ, выпускаемый из-за действия устройства пространственного маневрирования, пролетали мимо обломков разрушенных сооружений и зданий, не затронутых во время боя двух титанов. Мысли в голове метались от «интересно, кто это» до «лишь бы не она» с космической скоростью. Матильда не верила в бога и относилась с долей пренебрежения к такому новому явлению как религия, но в тот момент она молилась. Неправильно, потому что ни разу не посещала службу, но видела, как некоторые это делали, но искренне.       Молитвы не были услышаны. Бог от неё отвернулся.       Первое, что бросилось в глаза — огромный скелет, покрытый в некоторых местах лоскутами кожи и крепких мышц. Второе — огромный кристалл, который пытался разбить Жан. Подходить было страшно, каждый шаг был медленнее другого, будто это могло что-то изменить. Слишком поздно, да и вряд ли на это был шанс.       Клинки Жана разбивались о прочный материал, в котором всё-таки находилась Энни. Невидимые тупые лезвия, похожие на те, которые валялись у неё под ногами, полоснули по сердцу, когда она увидела её умиротворённое лицо за огромным слоем — прозрачным, но непреодолимым. Невидимые границы, установленные некогда «подругой», перестали быть таковыми и стали приобретать очертания кристалла, в котором она себя заточила, в очередной раз закрываясь ото всех.       Три пары глаз уставились на Матильду, намекая на то, что ей придётся давать объяснения, но она не видела ни их, ни титана в пробитой стене, ни ребят, столпившихся рядом. Всё было размыто, будто она смотрела на мир через этот проклятый кристалл, в котором была заключена Энни.