Девушка с острова

      До позднего вечера было ещё долго, но на улицах Стохеса уже царил полумрак, который рассеивался благодаря уличным фонарям, расставленным вдоль каменных дорог, и факелам, прикреплённым к зданиям. Тёмные тучи сгущались над городом, а небо было тёмно-синим, пугающим. В воздухе висело напряжение, атмосфера была тяжёлой. И эта тяжесть ложилась на плечи каждого, кто находился в тот момент на складе, когда Ханджи выдавала свои теории заговора.       Матильда стояла поодаль, прислонившись бёдрами к пыльному ящику, и старалась не терять суть её монолога, но после такого потрясения, к которому она, как оказалось, всё-таки была не готова, и выматывающего разговора не погрузиться в свои мысли было сложно. В голове — настоящая каша и тысяча вопросов, которые остались без ответа. И должны были остаться таковыми до тех пор, пока Энни не выбралась бы из своего кокона и не согласилась поговорить. Вот только кристалл, в котором она спряталась, был прочнее алмаза — самого твёрдого минерала из всех, что были известны их миру. И сама она будто бы вся состояла из сиенита. Можно было бы сказать, что из гранита, вот только он, в отличие от него, огранке не поддавался. У Энни намёки на подобное были: как бы не старалась делать вид, что она вся из себя холодная и неприступная, иногда в ней прорывалось что-то тёплое и светлое.       Прорывалось и тут же гасло.       Виски неприятно пульсировали. В ушах слышался призрачный голос капитана Леви, который требовал от неё каких-то объяснений, вот только ответить ей было нечего. Она, как и все остальные, даже не догадывались о том, что Энни — та самая женская особь, которая передавила большую часть ребят, как переспелые виноградинки; которая размазала людей — солдат и мирных жителей — по всем поверхностям, не оставив от них ни следа, кроме кровавых пятен и странного, тошнотворного месива. И не верить ей не выходило, потому взгляд, который всегда говорит намного больше, чем слова, у неё был сначала неверящим, а потом и вовсе потерянным.       Он бы, наверное, помучил её ещё несколько минут. Спросил бы, кого она подозревает, потому что уже было ясно: Энни работала не одна, у неё наверняка были сообщники. Но и на этот вопрос капитан не получил бы ответа. Каждый сказал бы, что у неё был настолько отвратительный характер, что сработаться с кем-либо ей было бы весьма проблематично.       Нашёл бы ещё что-то, задал бы с десяток-другой вопросов, но не успели они оправиться от одного удара, как следом прилетел второй. Новость о прорыве стены Роза сотрясла весь город. Правда, долетела она до них с запозданием, потому что через пару часов их поспешили успокоить и заверить, что бреши, как и прорыва, не было. Титаны будто бы появились из ниоткуда.       Весь их мир будто бы сошёл с ума, и им приходилось держаться за остатки чего-то светлого и разумного, чтобы не повторить то же самое. Выходило так себе, потому что всё происходящее пугало, а полное непонимание всей ситуации вынуждало усомниться в том, что им было уже известно. Предательство Энни, взявшиеся будто из воздуха титаны, возможное пособничество врагам (а кто враг?) кем-то, кого ребята из сто четвёртого корпуса считали своими друзьями. Безмятежность и та самая атмосфера лёгкости и спокойствия закончилась как по щелчку пальцев. Мыльный пузырь, который окрашивал пространство в яркие цвета, лопнул, и они рухнули в самую грязь. Оглянулись, увидели, что вокруг царил хаос.       И их сознательно готовили к тому, что дальше может быть только хуже.       Запыхавшаяся Саша прервала Ханджи, передав ей пергамент с неизвестным содержанием, и приветливо улыбнулась Матильде. Она выдавила из себя подобие ответной улыбки, мысленно гордилась ею, потому что все узнали про её подвиг, и перевела взгляд на майора, чей взгляд пробегался по строчкам. По сведённым к переносице бровям и поджатым губам стало ясно, что ничего хорошего там не было.       Но то, что она сказала, повергло в шок абсолютно каждого. Матильда знала, что Ханджи была настоящей чудачкой, но не представляла, насколько сильно. Выдать теорию о том, что Энни работала при поддержке Райнера и Бертольда, было слишком даже для неё. Но она сделала это и подкрепила свои догадки задокументированными фактами.       Эрен, как и ожидалось, вспылил. Не успел оправиться от одного травмирующего события, как тут же свалилось ещё одно. Он не верил, бодался с Ханджи, хотя та даже не сопротивлялась и не вступала в спор, понимая, что это для него значило, пытался привести какие-то аргументы в их оправдание, искал поддержки в лице Матильды, но та безучастно смотрела перед собой, не моргая и не двигаясь. Сначала она хотела отреагировать так же, как и Эрен: громко, с криками и возмущением, — но после того, как Армин не нашёл слов, чтобы поддержать их, и вместо этого лишь усугубил положение, поддавшись сомнениям, передумала. С одной стороны, поводов для того, чтобы подозревать Энни в том, что она — женская особь, было предостаточно; что уж говорить, в глубине души Матильда понимала, что это правда. С другой — это был Райнер и Бертольд. Оба знали, какой ужас пережила часть ребят сто четвёртого корпуса; оба были теми, кто поддерживал их; оба являлись друзьями для каждого из кадетов их выпуска.       Она бы не поверила, даже тогда, когда Армин случайно привёл аргумент против них, вспомнив про ситуацию с женской особью, которая произошла в их первую вылазку за стены. Не поверила бы, если бы не одно «но»: Райнер всегда вёл себя странно. Постоянная путаница, несостыковки в его историях, постоянные ночные вылазки, когда все спали, странные слова, которые никто не слышал и не видел даже в самых старых словарях. Всё это наводило на некоторые мысли, которые приводили в отчаяние. И спасали в это непростое время только два вопроса: первый — откуда они пришли; второй — чего хотели. Ей очень хотелось бы узнать ответы, вот только Ханджи разрушила все планы, приказав вести себя так, словно им не передали на них информацию. Словно они не подозревали их в предательстве и совершении особо тяжких преступлений.       По пути к замку, где находилась вторая группа под командованием Мика, Саша громко рассказывала о своём подвиге, но не хвалясь им, а признавая свой страх перед огромным титаном. Иногда забывалась, из-за чего вылезал её деревенский акцент. В любое другое время Матильда бы умилилась, но в тот момент ей было совсем не до этого. Она, полностью погружённая в свои мысли, думала лишь о том, мог ли Райнер — её Райнер, которого она знала три года, которому доверилась так сильно, как никому другому, — сотворить такое. А Бертольд, который, казалось, и мухи не смог бы обидеть?       — Что думаешь, Элден? — тихо спросил Леви, равняясь с ней.       — Я не знаю, — честно призналась она. — Основания подозревать есть, но… Слишком сложно. Во время попытки прорыва стены Роза Бертольд и Райнер всё время были в поле моего зрения. Никто из них не мог разрушить ворота. И всё же…       — А не мешает ли тебе рассуждать твоя влюблённость?       Для неё это было сродни удару в солнечное сплетение. Такой вопрос выбил из груди весь воздух, но не потому, что был бестактным, а потому, что это было верным замечанием. Никто не верил в их предательство, потому что все будто бы были одной большой семьёй. Но для Матильды всё было иначе, потому что Райнер был для неё тем, в кого она влюблена. И, как ей казалось, он был тем, кого она любила.       Разумеется, это мешало мыслить. Разумеется, любые чувства позволяли посеять семя сомнений даже в том случае, если перед глазами окажутся факты. Разумеется, такое сильное чувство сбивало с пути, из-за чего ей не хотелось в это верить. Разумеется, она пыталась найти хоть какое-то оправдание, посмотреть на сложившуюся ситуацию с разных сторон, несмотря на то что ещё несколько минут назад допустила мысль о том, что Райнер и Бертольд были заодно с Энни.       — В таком случае я смею предположить, что половина сто четвёртого кадетского корпуса влюблена в него, — сухо ответила она, не желая признавать очевидного.       Грубо. Язвительно. Устало. Не так, как должна была ответить в её весьма шатком положении; особенно если учитывать то, что именно капитан начинал подозревать её в сговоре с Энни, а теперь ещё и с Райнером и Бертольдом. Но он в ответ только хмыкнул, не напоминая о правилах поведения и субординации. И правильно сделал, потому что и сам всем этим пренебрегал.       — Веди себя с ним так, будто ты ничего не знаешь, — попросил он таким тоном, будто она была настоящей дурой. — Так будет проще его поймать.       — Если будут основания, — добавила она, а сама уже понимала, что основания есть и много.       Леви раздражённо цокнул языком, покачал головой, но всё-таки согласился. Было видно, как он хотел что-то сказать, но вместо этого благоразумно решил промолчать. Все и так были на нервах. Никто не собирался в это полностью верить до тех пор, пока они либо сами не подтвердят свою причастность к происходящему, либо не увидят превращение собственными глазами.       Матильда поудобней перехватила поводья, сжала крепко-крепко, передавая своё беспокойство Рути, и глубоко задумалась. О том, что с ней будет, если вдруг окажется, что это правда, думать не хотелось, но мысли вновь и вновь возвращались к этому вопросу. Её не пугала мысль о том, что следующей, на кого упадут подозрения, окажется она; не пугала даже мысль о том, что велик риск быть замученной до полусмерти капитаном и майором. Зато пугали те, которые были связаны с Райнером и их отношениями. Если он окажется тем, кто был виновен в смерти её бабушки и дедушки, то что будет дальше? Убить — у неё рука не поднимется, да никто и не позволит. Жить с мыслью о том, что она по своей воли связалась с тем, кто был виновен в её долгих страданиях, откровенно говоря, не хотелось.       Хотелось отключиться от реальности и этого мира в целом. Мысли будто бы раздирали голову на две равные части. Виновны или нет? Если да, то насколько? Если нет, то тогда кто?       Рути фыркнула, потом протяжно заржала, слегка дёрнув головой. Пришлось взять себя в руки — и очень вовремя, потому что вдалеке виднелся полуразрушенный замок Утгард. Эхом доносились крики Кристы, зовущей Имир. Над огромными камнями клубился пар, исходящий от убитых титанов. Всюду будто бы царил настоящий хаос. Казалось, что все произошедшее — постановка в театре где-нибудь в центре Стохеса, но никак не реальные события.       Все находились на грани между отчаянием и надеждой: что Криста, которая решила не вовремя проявить свой интерес, стремглав побежав к ней, и встретилась лицом к лицу с уродливым созданием, что разведчики, так удачно пришедшие им на помощь. И выматывающие рассуждения о том, что будет дальше, на какое-то время прекратились. Крики спасённых и обрадованного своим первым убийством титана Эрена слышались будто бы через толщу воды.       Неспокойно было. То напряжение, что висело в воздухе, усилилось. Он весь будто бы пропитался керосином, и все ожидали, когда чиркнет спичка, превращая всё в округе в настоящий ад.       Зачистка территории заняла не так много времени. Матильда машинально выискивала титанов под завалами, ожидала, пока они начнут выбираться, и ловко перерезала им, дезориентированным, затылки. Ни одного косого взгляда, ни одного сомнения и поганой мысли — полная сосредоточенность на задании и не больше. К концу зачистки ей удалось понять, насколько отвлекала работа; и это натолкнуло на некоторые мысли о том, что вне зависимости от того, что произойдёт дальше, и если её не прижмут к стене, то она непременно погрузится в рутину с головой. Умереть в пасти титана или от своей руки из-за непрекращающихся давящих размышлений обо всём и сразу? И то, и другое было настоящим дерьмом. Но первое — полезное дерьмо.       Натянув на лицо маску крайнего недоумения и огромной обеспокоенности за жизнь товарищей, Матильда не могла скрыть своего вспыхнувшего интереса к Имир, которая, чтоб её, тоже оказалась титаном. Сомнения одолели её с новой силой, и она невольно вернулась к тем дням, когда казалось, что любой, в том числе и она сама, мог оказаться главным врагом человечества. Что если это действительно было так? Им были известны лишь крупицы информации — и то они были связаны с поведением титанов и их возможностями, но никак не с происхождением. Эрен до сих пор не помнил, как получил такую силу. Всё, на что он опирался, — это обрывки его кошмаров, из которых нельзя было сложить целостную картину.       Невольно наткнулась взглядом на Райнера и внутри что-то ощутимо, до боли дрогнуло. Повреждённая рука была забинтована — один из весомых аргументов, что такой силой он не обладал, ведь в таком случае ему ничего не помешало бы залечить её. Она облегчённо выдохнула, посылая ему слабую улыбку. Вот только он не улыбнулся в ответ; посмотрел на неё потерянно, а потом и вовсе отвернулся, поворачиваясь к ней спиной. И это уже насторожило.       Райнер своим поведением задачу совсем не облегчил, из-за чего она снова начала метаться от «нет, он не мог так поступить» до «чёрт возьми, это он, поэтому нужно как можно скорее схватить его», но уже сильнее, чем до этого. Потому что момент, когда всё могло покатиться к краю вообще всего, стремительно приближался, и ей было необходимо внести хоть небольшую ясность, чтобы или подготовить себя к худшему, или перестать сходить с ума без веской причины.       Но он этого не сделал. И это наводило на некоторые подозрения.       Обратный путь к стене казался настоящим мучением из-за того, что приоткрылись новые подробности в компании товарищей, но в целом ситуация казалась всё ещё неясной и из-за этого наводящей ужас. В голове — целый рой вопросов, начиная от того, как титаны попали на закрытую территорию, если проломов в стене не было, заканчивая тем, почему Имир не раскрыла свою тайну, когда узнала о том, что она не одна столкнулась с этим. Матильда не сошла с ума окончательно лишь по той причине, что позади неё сидела не менее ошеломлённая Криста, вцепившаяся ей в талию, чтобы не рухнуть с лошади. Не впасть в отчаяние позволил Конни, который подавал пример каждому, показывая свою жизнерадостность и одаряя ею других, даже несмотря на то, что его мать могла быть титаном, навсегда застрявшим в своём дьявольском обличии. Хорошо, что обездвиженная: так было безопаснее для всех.       Вот только он ещё не знал о подозрениях командования насчёт того, кого восхвалял весь оставшийся путь. И от его рассказов о том, как Райнер храбро сражался с титанами, пусть и несколько раз вёл себя крайне странно вместе с Бертольдом, становилось только хуже.       Матильда старалась не смотреть в его сторону, хотя иногда взгляд невольно скользил по его сжавшейся фигуре и останавливался на перебинтованной руке — последней надежде. Брови, сведённые к переносице, задумчивый взгляд в никуда и поджатые губы, — она никогда не видела его таким. Он будто бы догадался о том, что его ожидало; будто бы догадался о том, что его — или их — рассекретили.       Глядя на него, такого сосредоточенного, хмурого и будто бы находящегося в шаге от настоящего безумия, она его не узнавала. Кто угодно, но не её Райнер, с которым они проводили много времени, пока Шадис делал вид, что занимался важными делами, и закрывал глаза на все их проделки; кто угодно, но не её Райнер, которому она верила и вверяла всё, что у неё было. Это был не он. Это был кто-то не знакомый ей, чужой.       Ветер протяжно завывал, тянул свою жуткую песнь, наводил на всех ужас. Тёмные-тёмные тучи плыли над ними быстро, но просветления не ожидалось. Вообще нигде.       Матильда взглядом дала знак замедлившей Микасе, и она тут же схватилась за рукоять меча. Потому что по лицу Эрена, который разговаривал с ними, уже становилось понятно, что их опасения не лишены основания. Потому что грядёт что-то страшное. Потому что стоило готовиться абсолютно ко всему.       Ветер усилился, разрезал воздух и пронизывал напряжённые тела. Она глянула напоследок на Райнера, увидела затуманенный взгляд, прикованный к ней, попыталась улыбнуться ему, но вышло кривое подобие улыбки. Отвернулась, идя за остальными. Ей хотелось рухнуть на колени, закрыть голову и уши руками, спрятаться от всего и просто переждать бурю в стороне. Но приходилось идти. И каждый шаг отдавался тупой болью где-то в грудной клетке.       Что-то с громким звуком надтреснуло, а после рухнуло вниз, ударяясь о прочные стены; эхо распространилось на всю округу. Матильда вскинула руку, обвивая пальцами жёсткую рукоять, и резко обернулась, испуганно глядя то на Эрена, то на взмокшего Бертольда. Райнер стоял спиной к ней, низко опустив голову. Сгорбившийся, надломленный, но при этом преисполненный решимостью. Он вдруг впервые предстал перед ней осознанным человеком. Настоящим. Не братом, не верным товарищем, не любимым, не солдатом, а каким-то воином.       Упавший красный флаг — будто бы олицетворение всех её надежд. Надежд, которые рассеялись, словно туман над высокой травой у пруда после недолгого рассвета, когда Райнер, что-то говоря самому себе, начал разматывать слои ткани. Рассеялись, как рана на его предплечье, как тяжёлый пар, который она видела много раз, когда Эрен возвращался после испытаний.       Ничего не осталось.       Микаса отреагировала быстро, но недостаточно для того, чтобы уберечь всех от настоящей трагедии. Всюду слышались крики и скрежетание грубой подошвы сапог о камень; просили Эрена убежать, потому что теперь мотивы близких товарищей, которые перестали таковыми являться, были неизвестны. Но он стоял, не в силах пошевелиться. Смотрел на них с ужасом и искренним неверием. Стояла и Матильда, не способная втянуть носом воздух. Пыталась дышать через рот, но чувствовала лишь спазмы, перекрывающие доступ кислороду. Задыхалась, наблюдала за жёлтыми искрами с благоговейным страхом, с ощущением, будто весь её мир схлопнулся, оставляя после себя противное ничто.       Ровно две вспышки. Одна принадлежала Бертольду, а вторая — Райнеру.       Две знаковые фигуры предстали перед ней, когда их едва не снесло обжигающим паром, исходящим от Колоссального титана. Того самого, кто пробил стену Мария, когда она была настоящей малюткой; того самого, из-за которого её дедушка умер под давлением огромного булыжника — части ворот, которые защищали их сто лет. Сквозь плотное облако проглядывалась вторая фигура. Та самая, которая проломила вторые ворота. Она помнила его лучше остальных: массивный, непохожий ни на кого другого. Какой владелец, такой титан.       Грудную клетку вдруг сдавило с такой силой, что с губ слетел всхлип. Ей бы следовало поступить так же, как и остальные: схватить рукояти мечей, обнажить лезвия и попытаться ринуться в бой, чтобы хотя бы немного облегчить ношу Эрена. Но руки не слушались, как и всё остальное тело. Она будто бы погрузилась в состояние диссоциации. Казалось, будто бы всё это происходило не с ней. С кем-то, кто делил с ней тело.       Так не могло быть.       Но это произошло.       Бертольд, тот самый тихий и замкнутый Бертольд, который боялся убить надоедливого комара, пьющего у него проклятую кровь, действительно возвышался над ними и пытался защитить себя выпускаемым им жаром. А её Райнер… Просто Райнер возился внизу с Эреном, пока Ханджи и его близкие друзья всячески поддерживали его. Тот, кто знал о том, что она чувствовала из-за потери близких, был в этом виновен. И у неё появилось огромное желание освободить его от оков тугих мышц и просто посмотреть ему в глаза, чтобы увидеть в них хоть что-то. На раскаяние и стыд она не надеялась, потому что такой монстр не мог испытывать подобные чувства, ведь он врал. Нагло врал, глядя ей в глаза, и строил из себя того, кем не являлся. Обманул её, втёрся к ней в доверие, а она, идиотка, позволила себя одурить.       Матильда чувствовала себя оплёванной, грязной. И грязь эта была такой липкой, что ощущалась как вторая кожа, которую хотелось содрать. Она была бы не против содрать и первую, свою естественную; была бы не против, если бы кто-то из них в тот миг убил её, прекратив все мучения. Жить после осознания того, что этот мир настолько жесток, что даже те, кого ты считаешь близким, предавали, совсем не хотелось.       Словно завороженная она наблюдала за тем, как Эрен буквально разрывал Райнера на кусочки, пока он полз в определённое место. И не чувствовала ничего, кроме жалости и ненависти. Ко всем, но в особенности к себе. Допустить такую ошибку… Это было непростительно по отношению к самой себе.       Вот только никто не был застрахован от этого. Никто не знал, что такое могло произойти, потому что они всегда существовали в неведении. Оно всегда бесило её, но в тот момент всё, что она чувствовала, — это отвращение и огромную злость, которая была мощнее, чем тело Колоссального титана, впившегося своими прочными костями в не менее прочную стену.       Матильда всё это время не шевелилась, ощущая, как его швыряло из стороны в сторону. Не по своей воле, а по чужой. Чьи-то крики ощущались слабо и казались тихим шёпотом, доносящимся отрывками через сильный ветер, который вдруг успокоился. Но одно она поняла: Райнер не просто так полз в определённую точку. И это же поняли и другие.       Она действовала на автомате. Чувствуя вину, была готова пожертвовать собой ради спасения той, что могла привести других к долгожданной разгадке и победе. Когда Колоссальный вдруг начал завалиться вбок, как раз в то место, где боролись Райнер и Эрен, Матильда резко выпустила тросы, чтобы удержаться и не сорваться вниз, и резко перехватила Ханджи поперёк живота, накрывая её, ничего не понимающую и дезориентированную, своим телом.       Перед оглушительным грохотом, сотрясшим всё вокруг, Матильда всхлипнула и закрыла глаза, ощущая лишь нестерпимый жар и жгучую боль в груди, потому что её обманули. Обманули и предали.       

***

      Стало непривычно тихо. Не было ни весёлых криков, ни небольших стычек, ни беззаботных и тупых, абсолютно не несущих в себе какого-то смысла разговора. Такую тишину можно было бы назвать мертвенной, потому что в каждом что-то сломалось и превратилось в пыль. Никто даже не пытался разрядить обстановку и сделать вид, будто всё нормально, что такое могло случится и уже случилось, поэтому корить себя в чём-то — бессмысленно.       Но Матильда корила. Так сильно, что вполне осознанно возненавидела себя. Проводя несколько дней наедине с собой, разделяя компанию Саши только по вечерам, когда та возвращалась в комнату на ночной сон, она отслеживала цепочку событий, пыталась сопоставить известные ей факты, вспоминала всё то, что могло указать на то, кем они являлись. Кем являлся он. Из-за подорванного физического состояния — едва ли не в буквальном смысле — и громкой, разрывающей всё пространство вокруг и внутри себя истерики было сложно. Но потом, когда понемногу начало отпускать, а силы закончились, она поняла, как много упускала из виду. Все эти несостыковки в биографии, странные и загадочные истории, ночные похождения вдвоём, а иногда, как оказалось, втроём, скачки в настроении, непонятные слова, чьё происхождение оставалось неизвестным, указывали на то, что они были чужими.       Матильда успокаивала себя лишь той мыслью, что она была глупа и наивна; что если бы увидела в его лице раскаяние или какую-нибудь другую загадочную эмоцию, которая могла бы указать на причастность к тому, что он сделал, то точно догадалась бы. Но он оставался непоколебим, когда она рыдала у него на груди, рассказывая о своей незавидной судьбе и утрате тех, кого любила так сильно.       Выходило у неё, откровенно говоря, плохо, потому что факт оставался фактом: она была близка с ним, могла заметить, насторожиться, высказать свои опасения, но вместо этого влюбилась и позволила ему вытворять с ней всё, что только хотелось. Наверное, именно поэтому и закрылась от всего мира, не позволяя кому-либо увидеть её лицо, на котором читалось раскаяние и стыд. Выходила в туалет поздно ночью, когда никто не мог её перехватить, и целыми днями лежала лицом к стене, немо отказываясь от еды. Наказывала себя, причиняла ещё большую боль, которую, как ей казалось, заслужила.       Но дальше так продолжаться не могло. Никто бы не позволил ей умереть от голода или инфекции, которая могла попасть в раны. Одним утром, кажется, на четвёртый день после произошедшего, Ханджи влетела в комнату как ураган, снося на своём пути всё. Раздвинула занавески, впуская в комнату яркие солнечные лучи, отворила окна, параллельно с этим будя Сашу, а после сорвала с Матильды одеяло и буквально подняла её на ноги и отправила в душ. Через минуту почувствовала, как она шла следом за ней; друг другу ничего не говорили, но было понятно, что майор была благодарна за такой героический поступок, который спас ей жизнь, а постоянный контроль был обусловлен обычным страхом. В таком подвешенном состоянии она и правда могла вытворить с собой всё, что угодно. Её уже посещали подобные мысли, которые под натиском силы воли отгонялись за дальний рубеж.       Вот только с каждым часом и силы, и воли, и силы воли становилось всё меньше и меньше.       В душевой Ханджи помогла ей обработать полученные раны и ожоги, дала тысячу и один повод для радости, но добавила ко всему этому маленькую перчинку, которая всё отравила.       «На правой лопатке и чуть ниже грудины останутся шрамы от ожога», — тихо сказала она и поджала губы. Матильда слабо повела плечами, мол, останутся и останутся, но где-то глубоко внутри неприятно царапнула мысль о том, что это будет ей напоминанием о собственной наивности и беспросветной тупости, которые привели к настоящей беде. Своеобразное наказание и клеймо, которое не позволит забыть о произошедшем.       Под её же давлением пришлось спуститься вниз, где уже обедали те, кто уцелел после настоящей бойни во время погони. Матильда ещё не успела ознакомиться с материалами дела, но знала, что потери были и очень большие. Возможно, именно поэтому взгляды, устремлённые на неё, казались ещё более осуждающими. Её-то в тот момент не было — лежала на вершине стены, пытаясь прийти в себя. И не следовало забывать, что мысли о вине в случившемся посещали не только её.       Она неловко переминалась с ноги на ногу, заламывала пальцы за спиной, не зная куда податься: то ли к остальным, то ли прочь. Хотелось бы выбрать второе, но слабый толчок кончиками пальцев вынудил сделать шаг вперёд. Капитан Леви смотрел на неё без тени подозрений, раздражения и осуждения. Даже он понял, что её вины в случившемся не было; что она не знала о том, кем они являлись. Потому его мнительность сменилась мягким пониманием и едва уловимой поддержкой. Уж он-то знал, каково это — терять близких людей.       Ни один кусочек не лез в горло; даже пить не хотелось. Но под суровым взглядом капитана пришлось сжаться и заставить себя съесть немного овощного рагу и при этом не выблевать его обратно. Ладони сильно тряслись, из-за чего половина содержимого ложки не доходила до рта, и через несколько тщетных попыток доесть его она просто опустила руки — во всех смыслах — и голову, касаясь подбородком груди.       Сидящий рядом Эрен попытался донести до неё то, что он был не в себе; что внутри него сидело будто бы два разных человека; что этот монстр начал сходить с ума. Матильда тихо, но с удивительной для себя резкостью и силой дала ему понять, что не хочет слышать их имена. Но в особенности — его. Для неё эта история была закончена, а этап — пройден с позорным поражением.       И снова эта тишина, давящая так сильно, что под её гнётом хотелось сломиться.       Попыталась сбежать, уже даже встала из-за стола, как вдруг запястье крепко обхватила та рука, в которой она никогда не чувствовала силы. Одно мгновение — и щеку обожгло так, что к глазам невольно подкатили слёзы. Матильда несколько раз моргнула, вслушалась в окружающие звуки, но услышала лишь чьи-то громкие вздохи и шумное пыхтение перед собой.       — Боже правый, Матильда! Соберись ты в конец-то концов! Мы ничего не знаем, ничего не понимаем, а ты уже опускаешь руки из-за какого-то… Да из-за всех этих чёртовых предателей, которые даже не стоят наших страданий! Думаешь, другим легко смириться с тем, что люди, которых мы считали своими друзьями — и даже эту чудачку Энни, — оказались подлыми лжецами?! Думаешь, мне не грустно, что всё сложилось именно так?! Думаешь, мне не страшно от того, что нас ждёт дальше?! Страшно, очень страшно, Матильда… Самой плакать, выть и лезь на стенку хочется, но ведь от этого ничего не изменится. Энни не освободится из своего камня, а Райнер и Бертольд не вернутся к нам, чтобы всё объяснить и вернуть Имир.       Капитан Леви довольно хмыкнул, поддерживая её; Криста, которая оказалась Хисторией, прикрыла глаза, когда услышала об Имир. Матильда поджала губы, чтобы сдержать всхлип, медленно опустилась на своё место, пряча лицо за волосами, и извинилась. Перед всеми. И хотя Микаса заверила, что ей не нужно этого делать, она снова и снова повторяла это, раскаиваясь перед каждым.       — Ты не могла предвидеть этого. Никто не мог, — успокоил её и всех остальных Армин. А у самого в глазах столько боли и злости к себе, потому что он и сам чувствовал, что сделал недостаточно для предотвращения такой ситуации, что было видно без особых усилий. — Саша права: мы ничего не знаем и ничего не понимаем. А они знают. Мне кажется, они пришли откуда-то из-за стен. Будто бы из другого мира.       Помолчали какое-то время. Каждый варился в своём собственном котле из разрушающих мыслей.       — Но ведь… — тихо начал Жан и тут же запнулся, пытаясь подобрать нужные слова. — Ты ведь была с ним большую часть времени, была постоянно рядом. Неужели ты ни разу не заметила чего-то странного?       — Ты сам-то многое замечал?! — тут же вспыхнул Эрен. — Мы жили в одной комнате, общались так, будто были настоящими братьями, но тоже ничего не поняли, хотя было столько возможностей, столько…       — Заметила. Много всего. Но я даже не могла подумать о том, что они являются титанами. И уж тем более не могла подумать о том, что они настроены против нас, — призналась Матильда, потупив взгляд. — Тогда казалось, что все эти небольшие несостыковки и странности в их поведении — последствия пережитого кошмара. Но теперь я понимаю, как сильно заблуждалась.       Жан вдруг смутился, опустил взгляд в стол, приоткрыл губы и уже начал произносить слова извинений, как вдруг его прервал голос капитана, обдающий таким холодом, что Матильда невольно поёжилась:       — Он прав. Лично я больше не могу тебе доверять. Сначала ты не заметила странностей с Энни, потом с Райнером и Бертольдом. Со всеми ними ты так или иначе была близка. Совпадение это или нет — проверять мне не хочется. Мы уже не в том положении, чтобы тратить на это время.       Она распахнула глаза, задышала глубоко, чтобы не повторилось той сцены на стене, когда кислород едва попадал ей в лёгкие. Понимала, чем дело пахло. Понимала, к чему всё шло. Эрен тоже понял, потому и вскочил на ноги, в несколько быстрых движений оказался рядом с Жаном. Схватил его за воротник накрахмаленной рубашки, встряхнул хорошенько, начиная осыпать его проклятиями и обвинениями.       Взгляд у Леви был таким же ледяным и пронизывающим, как и голос. От него мурашки шли по коже, а внутренности невольно сжимались, как и вся она. Но было в нём что-то неуловимое, что-то, что было известно только одному ему.       Решимость. И будто бы гордость.       — Ты же всё понимаешь, правда? — тихо спросил он, и Матильда кивнула. — После обеда зайди ко мне в кабинет. Подпишешь пару бумажек — и можешь быть свободна.       Капитан поднялся со своего места, скрылся в коридоре, оставляя после себя шлейф привычной для него уверенности и хладнокровности. И она пропитывалась им. Медленно. Постепенно.       — Матильда, я… — начал Жан, окончательно растерявшись. Растерялся и Эрен, который не верил в то, что это произошло. Так и стояли, вцепившись друг другу в шеи и смотря на неё с искренним непониманием и отголосками сожаления. — Я правда не хотел… Я не знал, что всё… Что это обернётся вот так.       Она ничего не ответила. Тихо выдохнула, протёрла всё ещё дрожащими руками лицо и поднялась, чтобы быстрее покончить со всем этим.       — Так ведь нельзя, — прошептал Йегер. — Я поговорю с ним!       — Да что этот выскочка о себе… — гневно начала Микаса, но была прервана Ханджи, которая попросила всех успокоиться.       Краем глаза Матильда заметила, как она смотрела тем же взглядом, что и Леви. Встревожилась, не понимая, чего от неё все хотели. Но после её кивка и слабой, едва заметной улыбки решилась.       — Всё нормально, ребят. Спасибо вам, — искренне поблагодарила она и, больше не оборачиваясь, пошла следом за капитаном.       Каждый шаг, как и тогда, отдавался тупой болью в области грудной клетки. Внутри будто бы что-то надтреснуло, как тот самый красный флаг под напором ветра, но ещё не упало с таким же громким звуком в небытие. Воспоминания о былых днях, когда всё было неплохо, начали медленно забываться, как и имена тех, кто причинил ей такую сильную боль, которую нельзя было описать или сравнить с чем-либо.       Такое не забывалось. И не забудется никогда.