Девушка с острова

      Яркое солнце слепило глаза, но Матильда всё равно смогла разглядеть расплывчатые из-за влаги фигуры кадетов. Уставшие, уже сто раз пожалевшие о своём решении пойти в силовые структуры, перепуганные из-за сурового взгляда инструктора. Ей было их жаль, потому что Шадис был настроен к ним куда менее положительно, чем к её корпусу в своё время. Возможно, ещё не привык к ним; возможно, решил использовать метод «сначала побольше кнута, а потом немного пряников», чтобы закалить их характер; возможно, понял, что привязываться к ним, ещё детям, которые захотели рано вырасти, нельзя.       За последние месяцы, что она провела на полигоне, он нередко вспоминал о его, как сам признавался, счастливых годах, когда они учились под его строгим руководством. «Лучший выпуск», — говорил он и ни капли не преувеличивал. «Ага. Четыре титана, Аккерман и, возможно, девчонка с королевской кровью. И правда, это лучший выпуск не только за всё время, что вы здесь провели, но вообще за всю историю», — отвечала она с явной насмешкой. Такой же наигранной, как и все остальные эмоции, которые ей приходилось показывать, чтобы не донимали с вопросами.       Шадис был наслышан о том, что у них произошло, но, несмотря на свою напускную бестактность, лишних вопросов задавать не стал. Только иногда забывался и начинал вспоминать, как они проказничали, когда он делал вид, что занимался важными делами. Матильда его не останавливала — всё-таки ему эти моменты грели душу, — но и особого удовольствия не испытывала, потому что она, в отличие от него, про всё это старалась забыть.       Первые дни, когда кадеты только-только начали приезжать на учебную военную базу, ей было тяжело. Она проходила мимо полей, усыпанных песком, где они оттачивали своё мастерство ведения рукопашного боя, мимо огромных сооружений, которые позволяли тренировать владение своим телом, мимо бараков и общего здания, где они творили глупые вещи и забавлялись с этого, мимо лесов, в которых осваивали управление устройством пространственного маневрирования. Потом стало легче, потому что понимание того, кто именно был виновен в большинстве бед, не позволяло тосковать по былым временам. Да и забот прибавилось, некогда было. Всё-таки возвышаться над бедными, пусть и наглыми подростками, следить за ними и за тем, как они неправильно выполняли упражнения, подсказывать им, давать напутствия днями напролёт было непростым и выматывающим занятием.       Но ещё более непростым и выматывающим занятием были постоянные допросы. Матильда уже некоторое время находилась вдали от Разведывательного корпуса, официально оставила своё место и ушла на гражданку, а после — инструктором в Кадетское училище, однако её не перестали донимать вопросами. Сначала ей казалось, что это из-за близкой связи с предателями, которые скрылись от полиции, но потом дело приняло другой оборот. И в один момент Разведывательный корпус закрыли, а его участников признали врагами человечества. Абсурдно и просто уму не постижимо, как кто-то додумался до такого. Однако факт оставался фактом: корпус, где она служила, признан вражеским, все его участники находились в розыске, главнокомандующего Смита арестовали и планировали приговорить к смертной казни, Хисторию как члена королевской семьи хотели схватить, чтобы дальше поставить знак вопроса над её судьбой, а Эрена — убить, потому что тот нёс опасность для всего человечества.       Люди иной раз не доедали и находились в состоянии лёгкой паники, вокруг царил хаос, Военная полиция сходила с ума, почувствовав вседозволенность, а они занимались такой ерундой вместо того, чтобы решать действительно важные проблемы.       В этом была вся гниль их мира. И тогда, и сейчас.       Впервые за долгое время ей повезло. Если бы она задержалась на неделю-другую, то сейчас бы не стояла рядом с инструктором, глядя на бестолковых ребят, которые напоминали слепых котят, ищущих материнской любви и заботы, а пряталась бы чёрт знает где и в каких условиях или же разделяла бы камеру с Эрвином Смитом. Но она успела подписать рапорт на увольнение и покинуть Разведывательный корпус. От частых столкновений с полицейскими её это, конечно, не уберегло, но минимизировало урон, который могла бы получить.       В тот день за ней пришли новые лица, но всё в той же форме, от которой уже тошнило. Удивительно было то, что вместо трёх-четырёх человек на допрос её сопровождало лишь двое: коренастый мужичок, который прятал свою взмокшую лысину за фуражкой, и высокий худощавый парень, которому, как ей показалось, едва-едва перевалило за восемнадцать. Первый явно был опытнее, потому и строил из себя важного, а вот второй только-только выпустился — его даже Шадис узнал. Может, именно поэтому его глаза так сильно блестели, а по виску стекало несколько капелек пота. Она бы на его месте тоже испугалась.       Проходя по полупустым улочкам, Матильда ощущала слабую тревогу, зародившуюся в груди и распространившуюся по всему телу. Офицер и его помощник молчали, изредка перекидывались многозначительными взглядами и одаривали ими и её. Не нравилось ей и то, что мужчина показывал всё своё презрение к ней, словно она была настоящей преступницей, вырезавшей целое село или его семью. Впрочем, практически все в Военной полиции смотрели на остальных именно так — свысока, с нескрываемым пренебрежением.       Здание Главного штаба она уже видела и не раз. Первый был, когда пыталась найти её, чтобы она помогла в деле с Келдой; все остальные — в последние недели, когда полицейские, ненависть к которым у неё была с самого детства и с годами только укреплялась в сердце, приводили её на допросы. Всё та же роскошь: резные и величественные колонны, красивые, притягивающие взгляд и выбивающие вздохи восхищения росписи и орнаменты, облагороженные сады и журчащие фонтаны, обустроенный внутренний двор. Создавалось ощущение будто она к самому королю идёт, а не к противным мужчинам, которые будут мучить её час-другой.       А вот здание Разведывательного корпуса вызывало уныние и тоску. Из окон не виднелись огоньки горящих ламп, рядом не ходили люди и разведчики, флаг был спущен, — всё указывало на то, что они теперь в изгнании. А ведь некогда они являлись последней надеждой человечества.       Матильда горько усмехнулась, поняв, что в последнее время все надежды начали рушиться прямо на глазах.       Внутри всё казалось таким же изысканным, как и снаружи. Огромные коридоры, окна от пола до высокого потолка, огромные навесные подсвечники, выполненные из золота, красные ковры, простирающиеся по всему коридору, которые контрастировали с белым мрамором, такие же огромные колонны, которые подпирали потолки с фресками, где были изображены, как это тогда называлось, ангелы. Где государство и силовые структуры — там и новое явление, которое называлось религией. За этим наблюдать было ещё забавнее, чем за тем, куда вливались деньги налогоплательщиков.       Матильда никогда не была на верхних этажах: её постоянно спускали в подвал. Ещё помнился первый испуг, потому что тогда казалось, что её повели на пытки, а не на обычную беседу. Со временем этот страх испарился, а все движения были доведены до автоматизма. Она по этим знакомым коридорам, которые напоминали те, что были в подвале конспиративной квартиры Разведывательного корпуса, могла с закрытыми глазами пройти и не потеряться.       Завели в уже знакомую комнату, где тянуло сыростью и плесенью. Всё та же одинокая лампа, покачивающаяся с тихим скрипом, — единственный источник освещения; всё тот же одинокий стол и два стула, стоящие друг напротив друга. Матильда села на тот, что был ближе. Офицер дёрнул пухлой щекой, скривился и сел на другой, устало выдохнув. «Утомился, бедный», — подумала она и мысленно плюнула ему в наглое лицо.       Список вопросов был тем же, что и до этого: когда она покинула Разведывательный корпус; по какой причине; что её связывало с ними; что ей известно о выжившей части разведчиков, а именно об их месторасположении; об их планах и дальнейших действиях. Вот только даже если бы Матильда искренне захотела, то всё равно не ответила бы. Ей было известно не больше — и даже меньше, — чем им. Однако три раза в неделю её из раза в раз доставляли сюда, чтобы задать одни и те же вопросы и в конце припугнуть. Оказывали психологическое давление, которое иногда могло перейти и к физическому, но в лёгкой форме.       Выходило у них не очень. И они это знали, потому и злились, страдали от бессильной ярости. Ничего не могли с этим поделать, потому злились ещё сильнее.       — Эй, Вайль! Долго ты ещё там будешь торчать? Или нам без тебя начинать раскидывать карты? — послышалось из-за двери.       Матильда свела брови к переносице, припоминая эту фамилию. Глянула на него с подозрением, но только убедилась в том, что никогда не видела этого Вайля, который пообещал присоединиться к ним через десять минут. Копалась в воспоминаниях, заглянула в самые неприятные и вспомнила, где и от кого слышала её. Но больше всего пугали обстоятельства, при которых она впервые услышала фамилию.       — Извините, а вас случаем не Чарльз зовут? — тихо поинтересовалась она.       Мужчина перестал перебирать листы бумаги, снова дёрнул щекой, нахмурил свои густые брови и вцепился в неё пристальным взглядом. Прочистил горло и ответил таким премерзким голосом, что ей не удалось скрыть своего отвращения, что ярко отпечатывалось на лице:       — Допустим. А в чём дело?       Она почувствовала, как это «допустим», брошенное так небрежно, выбило из неё весь воздух. Всё сходилось: он полицейский, звали Чарльз Вайль, занимал не последнюю должность в структуре Военной полиции. После тех событий, которые произошли не так давно, Матильда перестала не обращать внимание на мелкие детали, стала бдительнее, начала всюду искать подвох. Потому в ней поселилась уверенность, что таких совпадений не бывает. А если и бывает, то ей несложно принести искренние извинения.       — Скажите, пожалуйста, а как давно полицейские, которые клянутся защищать граждан и их интересы, становятся теми, от кого их и нужно оберегать? — едва ли не выплюнула она, сжимая сидение стула ладонями так, что дерево неприятно заскрипело. Мужчина вскинул брови, растерялся на мгновение, смотря то на своего помощника, потупившего взгляд, то на неё, взъерошенную и готовую броситься на него в любой момент. — Фамилия Лунде вам о чём-нибудь говорит?       За толстыми стенами послышался шорох — настолько едва уловимый, что его можно было списать на слуховые галлюцинации. Матильда не обратила на него внимание, потому что оно было приковано лишь к этому коренастому мужику, который теперь вызывал не отвращение, а лютую ненависть. По глазам видела, что знал он их. Разумеется, он запомнил своих жертв. Всё-таки они были далеко не последними в обществе, да и заплатили за них хорошо.       — Что-то припоминаю, — ответил он играючи. — Ну-ну, милочка, вы сейчас не в том положении, чтобы вспоминать старое и позволить гневу взять над вами контроль.       — Какое, к чёртовой матери, положение? — прошипела Матильда, приподнимаясь со своего места. — Ты, жалкое и алчное создание, убил их, потому что тебе заплатили! Они обратились за помощью, потому что им начали присылать угрозы из-за их деятельности со стороны конкурентов, которые потом подкупили кого-то из вас, полицейских, и вы их убили! Изнасиловали и убили!       Насмешливый взгляд бусинок-глаз сменился серьёзным, недовольным. Предупреждающим. Но плевать ей хотелось на эту скрытую угрозу во всех его жестах и мимике — она не могла оставить всё это просто так.       — Вы забываетесь, Элден. На вашем месте я бы…       — Но ты не на моём месте, ублюдок. И никогда не будешь, — выплюнула она, нагло перебивая его и вызывая у него гнев. — Ты хоть понимаешь, какие страдания причинил их близким? Понимаешь или нет?! Отвечай!       Он помолчал какое-то время, почмокал губами. Кивком указал помощнику на выход, но тот упрямо покачал головой, решая остаться с двумя дикими зверями в одной клетке. Никто возражать не стал.       — Ты, милая моя, совсем не знаешь, как устроена жизнь. Сильные пожирают слабых, знаешь ли. Это первое правило. Тот, у кого больше денег, всегда имеет преимущество перед теми, у кого их меньше или вовсе нет. Это второе правило. Эти дуры решили проигнорировать оба сразу, за это и расплатились. Мне плевать на них. Я просто сделал то, что должен был.       — Ты должен был их защища…       — Выброси этот бред из своей маленькой головы, женщина! Все эти речи про то, что сильные должны защищать слабых, что полицейские должны вставать на сторону закона и справедливости, — не больше, чем бред сумасшедшего идиота. Не бывает такого, дура! Не бы-ва-ет. И не будет, потому что это — несбыточная утопия и влажные мечты слабаков.       Матильда тяжело задышала, сжала края стола, намереваясь в любой момент опрокинуть его, чтобы отвлечь и выбить из этого пессимиста и мерзавца всю дурь. Но сил не было. Она подпитывалась лишь своей яростью, но как надолго её могло хватить?       — И не ты ли причастна к смерти моего товарища и соучастника, м? Отто Боррель. Его зарубили, как какую-то свинью на скотобойне, — спросил он и опёрся руками на стол. Тот же допрос, но перетёкший в другое русло. — Нашли тело в канале, под мостом. Такое чувство, будто его на фарш хотели пустить. Я знаю группу людей, которые могут такое сотворить. Вы, суки-разведчики, машете своими клинками только так.       — Собаке собачья смерть, — ответила она. — Не знаю, кто это сделал, но я благодарна этому человеку. Будь на его месте — поступила бы точно так же, потому что вы, падали продажные, иной участи и не заслуживаете.       — Закрой рот, — рыкнул он и хлопнул ладонью по столу. — Не тебе, предательница, говорить об этом!        Помощник испуганно пискнул, подбежал к ним, вставая сбоку, чтобы если что расцепить их. Таращился на них, разъярённых и готовых накинуться друг на друга, во все глаза и понимал, что даже если и сцепятся, то ничего он не сделает. Не сможет.       — Предательница? — переспросила Матильда и вдруг рассмеялась так, что можно было с уверенностью сказать: она находилась на грани истерики. Замолчала вдруг, глядя на него пылающим от ненависти взглядом. — Это вы, ублюдки, главные предатели. Вся королевская семейка, которая вот-вот развалится, и вы, рабы, которые служите им. На вас махнули рукой, как и на остальных жителей, вот только всё отличие между нами заключается в том, что у вас чуть больше возможностей для прикрытия собственного зада. Но суть остаётся та же: вы такие же сломанные шестерёнки в одном огромном механизме, который вот-вот перестанет работать.       — Ты же понимаешь, что я могу сейчас…       — Ты ничего не можешь, — прошептала она. — Жалкое подобие человека. Настоящее ничтожество, которое пытается выбраться из дерьма, наступая на других людей. Грязное животное. Жестокое создание. Ты вместе со своим дружком, который сейчас лежит на глубине трёх метров — и там ему самое место, — изнасиловал ни в чём не повинную девушку, а после убил её и женщину, являющуюся ей матерью. И сделал это с особым изыском — удушил.       Чарльз сжал зубы, стиснул в руке бумагу, но останавливать её не стал.       — Я не собиралась вам мстить, убивать, причинять боль и страдания. Мне просто хотелось понять, чувствуете ли вы хоть немного вины за содеянное. Ждала этой встречи какое-то время, потом смирилась, что этого не произойдёт, и забыла. Но теперь — это явно какое-то благословение и удача — вспомнила. И поняла, что ни черта вы не раскаиваетесь. Бездушные существа. Вы ничего не чувствуете.       — И это ли не прекрасно? — спросил вдруг он, показав свои жёлтые зубы, когда широко улыбнулся. — Хочешь, я открою тебе один маленький секрет? Покажу тебе реальность такой, какая она есть? В каждом из нас есть то самое сокрытое. Человеческая жестокость и беспощадность не знает границ. Вы ещё молодые, не понимаете, как устроен этот мир. Но я знаю. Знаю и то, что каждый преследует свою цель. Но не все готовы за ней пойти, поэтому таких и сжирают. Они не нужны этому миру, который так же жесток. Естественный отбор, милая.       Матильда приоткрыла губы, слабо отшатнулась, выдавая свою растерянность. Мужчина заметил и решил воспользоваться этим.       — Мы, люди, жестокие по своей натуре. Алчные, безбожные, кровожадные и нещадные. Мы получаем удовольствие от страданий — своих или чужих. И именно поэтому я бы снова повторил тот эпизод, даже если бы мне не заплатили. А знаешь, почему? Потому что она была чертовски хорошей…       — Замолчи, — прошептала она, раскрыв от ужаса глаза. — Если хочешь жить — замолчи.       — Её крики были усладой для ушей. А эти мольбы…       Снова послышались шорохи. Матильда резко обернулась, но никого не увидела.       А он всё продолжал и продолжал рассказывать о том, как страдала сначала Келда, а потом и её мать. Говорил с искренним удовольствием, прикрывая от него глаза, погружался в воспоминания того дня, из-за которых она в то время не могла заснуть. И сомнений не было: он бы действительно повторил это, если бы ему выдалась такая возможность.       — Уверен, ты будешь кричать ещё слаще, — вдруг сказал Чарльз, и это привело её в себя. — Сопляк, выйди отсюда и проследи за тем, чтобы никто нам не помешал. Если скажешь кому-нибудь, что здесь происходит, — вылетишь отсюда со свистом. И поверь, ни на одну работу тебя больше не возьмут. Станешь настоящим изгоем. Пшёл вон!       Сказать, у кого от этого рухнуло сердце в пятки, было сложно. Паренёк, и так опешивший и напуганный всей этой ситуацией, стоять без поддержки не мог, не говоря уже о том, чтобы выполнить его просьбу. Матильда тоже ощутила липкий страх, который прошёлся по каждой клеточке её тела. Вот только она, в отличие от него, могла попытаться за себя постоять. И было уже всё равно на то, что после такого она с большой вероятностью окажется на одном эшафоте с Эрвином.       Хотелось сказать ему многое. Хотелось вылить на него всю желчь, которая скопилась в ней за всё время, облить ядом, отравляющим её кровь, смешать с грязью, осыпав сверху настоящими пошлостями, большинство из которых были связаны с тем, что он наверняка испытывал неудачи с противоположным полом, раз предпочитал брать женщин силой. Хотелось убить его, но остатки здравого смысла кричали, что бросаться на него первой ни в коем случае нельзя. Хотя какая теперь разница — в любом случае её поймают и казнят. Самооборона или убийство по своему желанию — было всё равно. Уж она-то знала, что её в любом случае прижмут к стенке, а там либо пытки и расстрел в одной из соседних комнат, либо пытки, длительное заточение по соседству с Главнокомандующим и казнь, осуществляемая через повешенье.       Всё одно теперь. Но для того, чтобы умереть с чистой совестью, она решила подождать до тех пор, пока мужчина не потянется к ней сам.       Чарльз шуганул своего помощника, резко приблизившись к его лицу и рыкнув на него. Он, как и ожидалось, дёрнулся в сторону, подбежал к двери, но выбегать из комнаты не стал. То ли боялся, что не сдержится и позовёт кого-нибудь на помощь, а потом станет тем самым изгоем, как ему и обещали, то ли надеялся, что при нём ничего не случится, то ли просто растерялся, не зная, куда податься. Вот только он ещё не знал, что такие, как Вайль, любили показывать своё положение и «учить сопляков», показывая им практику, а не преподавая теорию. Хотя, некоторые любили совмещать.       Толстые пальцы едва смогли расстегнуть верхние пуговицы на белоснежной рубашке. Лицо его покраснело то ли от натуги, то ли от предвкушения, а бусинки смотрели на неё с такой ненавистью, словно она лично перешла ему дорогу. Нет, своей вины он даже не ощущал. Как был уверен, что поступил правильно, взяв деньги, изнасиловав девушку и убив двоих женщин, так и остался. И от того, как сильно он ощущал себя правым и всемогущим, было противно.       Сколько таких было в этом прекрасном архитектурном сооружении, скрывающим за своей красотой всю гниль? Сколько таких было вообще?       Мужчина обхватил её запястье влажными от пота пальцами и дёрнул на себя. Ахнув от удивления — силы в нём было хоть отбавляй, — Матильда пошатнулась, сделав несколько шагов ему навстречу. Только в тот момент до неё окончательно дошло, что её ожидало. И сердце гулко застучало. Пульсация крови ощущалась в ушах и слышалась как шум мощного потока воды. Растерянность в её глазах, по всей видимости, отражалась слишком хорошо, потому что он широко улыбнулся, распространяя кисловатых запах, и восторженно прошептал:       — Именно это мне в вас и нравится. Твоя подружка смотрела с таким же неверием и паникой, а через несколько минут уже вопила, потому что оказалась идиоткой, не способной сделать то, что должна и умела лучше всего: раскрыть свои объятия для настоящего мужчины.       Это было похоже на щелчок спускового крючка.       Чарльз обманулся её худощавым телосложением, подпустил слишком близко к себе и, поверив в свою неуязвимость, не услышал странных звуков у выхода, не заметил странной возни едва ли не под самым носом. Парень не выдержал потяжелевшего от давления и опасности воздуха, тщетно попытался отворить дверь и начал орать, что есть силы, привлекая внимание своего начальника. Он запыхтел, дёрнулся в его сторону, но широко раскрыл глаза, когда заметил в полумраке блеск стали. Выставил руку, блокируя её удар ножом.       — Ты что творишь?!       — Ты же сам сказал, что сильные пожирают слабых. Или ты, или я — другого не дано, — тихо сказала она, мысленно содрогаясь от своего бесцветного тона.       Привычной дрожи в руках не было; вместо этого — сила. Матильда попыталась надавить, сломить его сопротивление, но силы в нём было ещё больше, чем она ожидала. Застыла на несколько секунд, замечая краем глаза, как запертая дверь задёргалась. Поняла, что это было её последним шансом. И он тоже понял, потому и закричал так громко, что всех ненадолго оглушило.       Нож из обратной хватки полетел вниз, в раскрытую и готовую словить его ладонь. Рукоять идеально легла в неё, и она одним мощным движением загнала его в грудь. Отстранилась ненамного, надавала посильнее, вгоняя нож по самую рукоять. С трудом вытащила. И ударила. И снова. И снова. И снова. С проклятиями, перемешанными с криками. С всхлипами, перемешанными с утробным рычанием.       Матильда остановилась только тогда, когда противные бусинки перестали показывать, что он жив. Стеклянный взгляд, в котором отражались крупицы удивления и страха, привёл её в чувства. Грузное тело безвольно свалилось на каменный пол, расползлось, как желе.       Сделала несколько шагов назад, приподняла окровавленный нож на уровне своих глаз и едва подавила вскрик от ужаса. Ладонь, которая до этого уверенно сжимала рукоять и наносила точные и сильные удары, снова задрожала, но уже с большей силой. Все остатки сил покинули её тело, и она рухнула на колени, выронив несчастный нож. Лезвие с громким звоном столкнулось с камнем, но этот звук ощущался не так отчётливо, как её шумное дыхание и тихие всхлипы, заглушаемые руками, парня.       Надеялась, что получит облегчение после его смерти, но вместо этого на душе, наоборот, скреблись кошки. Выпускали когти, царапали не больно, но ощутимо.       — Я окончательно убедилась в том, что вам всё равно на жизни простых граждан; что вы, несмотря на все ваши клятвы, готовы защищать только себя и ваших близких. Поэтому я не буду убеждать вас в том, что это была самооборона, не буду говорить, что в углу сидит напуганный свидетель. Вам ведь всё равно, не так ли? Вам же нужно выплёскивать куда-то свою жестокость и энергию, которая скапливается, пока вы сидите на задницах ровно в своих уютных кабинетах в ожидании заказов. Убьёте меня сейчас, пустив пулю в висок, или оттянете удовольствие, устроив публичную казнь, — мне уже всё равно.       Вторым свидетелем всего произошедшего оказался Найл Док, к которому она и обратилась. В тот день ей и правда везло: сначала встретилась с ублюдком, которого так давно хотела увидеть, а потом убила его на глазах Главнокомандующего Военной полиции.       Затаив дыхание, Матильда ожидала своей участи. Сидела, склонив голову к груди, положила руки, окроплённые кровью, себе на колени, но так, чтобы не запачкать белые штаны, и ждала. Долго и терпеливо. Сжимала зубы и слабо дёргалась от малейшего шороха, предполагая, что это был звук ружья, из которого в неё могли выстрелить, но стоически выносила своеобразную пытку.       И каково же было её удивление, когда вместо пули ей предложили руку.       Матильда приподняла голову, глядя то на протянутую широкую ладонь, то на спокойное выражение лица Найла. Глядела и не понимала, что ей делать: радоваться и позволить ему помочь или же вспылить и показать напоследок свой характер, который только-только, с явным опозданием, начал проявляться. Посмотрела в его тёмные глаза и решила довериться.       Кабинет Главнокомандующего Военной полицией значительно отличался от кабинета Главнокомандующего разведкой. Она помнила тот полумрак, царивший в кабинете Смита, те скрипучие половицы и большие шкафы, забитые книгами, документами и картами. Сидя в светлой комнате, смотря на настоящие изыски дизайна кабинета, ей было неуютно. И это преумножалось, когда она видела удивительно хорошее отношение к себе. Такое, будто ничего и не произошло. Будто не было откровений, наводящих ужас. Будто не было кровавых картинок и бездыханного тела.       Чистый нож, который, кажется, Найл вытер о форму умершего офицера, был сокрыт за высоким голенищем сапога, словно его и не вынимали. Кровь на ладонях исчезла, но на смену ей пришла порозовевшая кожа от длительного трения о ткань. И лишь маленькое красное пятнышко на белоснежных брюках с неровными краями напоминало о произошедшем.       Матильда старалась на него не смотреть, чтобы не погрузиться в очередную истерику. Первую, которая произошла сразу после того, как она вложила ладонь в чужую, широкую и тёплую, удалось заглушить; вторую, которая подкатила в коридорах подвала, — тоже. Но вот эту она могла и не пережить, потому что в тот миг казалось, что красивый заголовок под названием «Жизнь» вот-вот перечеркнётся красными кляксами, похожими на те, что цвели на сером камне прямо под ними.       Старалась не смотреть и на ковры. Вообще избегала любого столкновения с красным цветом, потому что каждый раз это отдавалось тупой болью в животе от жуткого волнения. И дыхание сразу спиралось, потому что сразу возвращались воспоминания о том, что она убила человека. Не титана, не дикое зверьё, которое могло напасть на неё, не надоедливое насекомое, а кого-то, кто был подобен ей. Человека. Наглого, беспринципного, ужасного, такого же убийцу, но человека.       — Я ведь стала такой же, как и он, — прошептала она. Раскрыла глаза, когда поняла, что сказала это вслух, и сцепила между собой пальцы в прочный замок. Хоть что-то прочное в последнее время, помимо неприступных стен. — Извините, вырвалось.       На белом столе нашлось место для двух стаканов. Один наполнился водой, второй — янтарной жидкостью, напоминающей разбавленный чай. Вода была для неё, однако она не решилась хотя бы попытаться обхватить стакан. Руки её совсем не слушались — и ей стало страшно, потому что полное отсутствие контроля над своим телом и мыслями пугало до чёртиков, из-за чего не получалось просто попытаться успокоиться. Да и как тут можно взять себя в руки, когда этажом ниже лежал труп, а она, настоящая преступница, сидела в тот миг напротив Главнокомандующего полицией, его начальства и по совместительству главного свидетеля произошедшего?       Всхлипнула, задрожала всем телом и тут же зажмурилась, стиснув зубы и заломив себе указательный палец на левой руке. Попыталась предотвратить своё падение в пучину сумасшествия, оставаясь ровно на той грани, когда это казалось ещё возможным.       — Перестань. Болью ты себе не поможешь, — попросил Найл, отворачиваясь в сторону окна, который не скрывал вид на красиво облагороженный сад. По каменным дорожкам расслабленно прогуливалось несколько офицеров без винтовок на плечах — отдыхали.       — Это смотря с какой силой её причинить, — тихо отозвалась Матильда и шмыгнула носом.       Он фыркнул, но переубеждать её не стал. По осунувшимся плечам, тенями под глазами и безучастным взглядом, направленным куда-то вдаль, она поняла, что ему было не до споров. Ему бы поскорее решить с ней проблему, выяснив всё необходимое, да вернуться к работе, а не читать ей морали и учить жизни. Хотя кое-чему всё-таки стоило, чтобы внести ясность в произошедшее.       — Я люблю проводить время и разговаривать с вами, молодыми людьми. Вы напоминаете мне жёлтеньких птенчиков — само очарование в этом мире. Знаешь, почему? — Она отрицательно помотала головой и вцепилась в него взглядом, чтобы не упустить ни одну эмоцию. И чтобы случайно не увидеть красный цвет. — Вы в большинстве своём являетесь воплощением всего светлого в этом мире, потому что он вас ещё не поглотил целиком. Вдохновлённые, сильные, способные на многое и осознающие это, местами наивные, но чистые и светлые. Искренние. Даже если вы испытываете злобу или ненависть, то вы всё равно делаете это откровенно и неподдельно. По-настоящему… Матильда, этот мир очень жесток. Очень.       — Я знаю, — прошептала она. — Я уже знаю.       — А я знаю, что ты знаешь, — ответил он и дёрнул уголком губ. Попытался её хоть как-то растормошить, но она как сидела в неудобной позе с переплетёнными намертво пальцами, так и осталась. — Знаю, что ты пережила, потому и внимание к тебе было столь пристальным. Сама понимаешь, такие совпадения — настоящая редкость.       — Понимаю.       — Но я начал не для этого. Не хочу всё сводить к тому, о чём уже читал в твоём личном деле и протоколах допросов. Хочу сказать тебе, что наш мир несправедлив и жесток, потому и люди, живущие в нём, такие: они должны подстраиваться. Без этого никак, ведь иначе мы все просто погибнем. Но иногда люди переступают невидимую грань и превращаются в настоящих чудовищ, которые могут быть пострашнее титанов. Вы, молодые, сопротивляетесь и гнёте свою линию, не отступаясь от желаемого. А вот я работаю с настоящими ничтожествами, которые эту грань уже давно переступили. Поэтому и ненавижу разговаривать со сверстниками или старшим поколением, у которых вместо мозгов — настоящая каша. Разумеется, всегда есть исключения, но в последнее время они так редки, что я уже разочаровался во всех. Жестокие, озлобленные, скупые на искренность и эмоции, циничные и жадные. Лицемеры.       — И почему же они такими становятся? — с искренним интересом спросила Матильда, поддавшись немного вперёд.       Найл какое-то время молчал, продолжая смотреть вдаль. Потом сказал тихо, но уверенно:       — Потому что нам лгут. — Её лицо вытянулось, и она опасливо оглянулась по сторонам. — Не переживай, нас не прослушивают. И я не планирую говорить с тобой о политике, потому что ты ничего в ней не смыслишь. И даже не представляешь, какой бардак творится наверху и внутри. Из этого вытекает ошибочное, но распространённое суждение о том, что раз верхушке можно совершать аморальные поступки и устраивать настоящий беспредел, то и другим — тоже. И тут сразу же вытекает ещё и проблема «слабых-сильных», о которой вы говорили с офицером Вайльем. — Содрогнулась, но не почувствовала того ужаса, как до этого: заинтересовалась его речью. — У кого-то есть больше денег, а потому и власти, кто-то просто сильнее по физическим меркам. Разумеется, они стоят над теми, у кого ничего из этого нет. Над слабыми. И те, и другие ожесточаются со временем, потому что живут в настоящем аду. Сильные — из-за того, что чувствуют свою безграничную власть и свою неуязвимость. Слабые — из-за того, что чувствуют свою беспомощность и несправедливость. Своеобразный замкнутый круг.       — А потом они ополчаются друг против друга или же устраивают настоящую бойню между себе подобными, да? — Найл кивнул, в пару глотков выпил алкоголь и поставил стакан на стол с громким стуком, от которого Матильда не содрогнулась. — Тогда зачем нам жертвовать жизнью ради этих… ничтожеств?       — Без порядка этот мир окончательно погрузится во мрак, а всё человечество вымрет или от своих рук, или от зубов титанов. Понимаешь? Если мы, последние надежды человечества, опустим руки, то что нас ждёт? Тебя, меня, наших друзей, знакомых, семей? Если не мы, то кто?       — Внизу сейчас лежит последняя надежда человечества, я правильно понимаю? — точно заметила она, дёрнув уголком губ.       — Везде есть свои исключение. И настоящие ублюдки — тоже. В полиции, в разведке и даже в Гарнизоне, который всем кажется бесполезным и безобидным, этакой золотой серединой, где нет видимой опасности, островком спокойствия, если сравнивать с другими силовыми структурами. Абсолютно везде. И ты никогда не узнаешь, кто именно окажется тем, кого следует убить.       Матильда согласно кивнула, вспоминая его. Он никогда не вызывал у неё подозрений, поэтому она никогда не думала, что именно он окажется тем, кого следовало убить. Не думала, потому и на вопрос Леви, когда вся накалившаяся обстановка остыла, сможет ли она переступить через себя и, если выдастся возможность, убить предателей, ответила, что не сможет. Потому и осталась на площади, провожая разведчиков, которые шли вперёд, навстречу верной смерти, что раскрыла для них свои холодные объятия, а после вернулась к Шадису, который медленно потягивал горячий чай и смотрел на неё с таким пониманием, что ей стало не по себе.       Никто не спрашивал у неё о том, что произошло в день. Даже Ханджи, с которой они встретились через несколько часов после её первого убийства, не заметила малейших изменений в её поведении, в её взгляде, который стал холоднее и невыразительнее. Однако эту тайну разделил ещё и Эрвин Смит — это было важным условием Найла в обмен на то, что он расширит и приукрасит историю с бандитами, которые в тот вечер попытались сбежать, задев несколько офицеров полиции. Среди них не было Чарльза, однако он сделал так, что это ничтожество якобы попыталось оказать им сопротивление. Свидетелей этого события не было, поэтому всё прошло гладко.       И в тот вечер в большей части людей и во всей силовой структуре, которая направлена на защиту гражданского населения, разочаровалась не только Матильда, но ещё и тот самый помощник офицера. Он пообещал молчать, когда принёс рапорт на увольнение по собственному желанию. Почерк был неразборчивым, буквы — кривыми и рванными. Найл заметил это, как и то, что руки у юнца дрожали. Задерживать его не стал. И, что сильно удивило её, принёс свои искренние извинения и сожаления за то, что он не может уследить за всем, несмотря на свой статус и полномочия.       Дело замяли. И она не понимала, почему.       «Я всё слышал, Матильда. Я слышал весь ваш разговор. И мне жаль, что всё вышло именно так. Если бы я только мог, то я бы всё исправил. Однако одной моей воли недостаточно для того, чтобы изменить каждого человека, который находится в моём подчинении. Я вижу, что теперь ты разочарована в каждом человеке, что желаешь им страдания, потому что тебе самой больно, но тебе следует помнить об одном: не все люди плохие. Ты ведь и сама это прекрасно понимаешь, когда вспоминаешь про ту семью, которая приютила тебя, спасая от рабства, голода и истязаний… Я сделал это, чтобы ты убедилась, что в этом мире ещё есть хорошие, честные и порядочные люди. Однако у меня будет условие: обо всём произошедшем узнает ещё один человек — Эрвин. Думаю, он должен знать… И ещё, когда ты будешь встречаться с учёным по имени Ханджи Зое, выберите другое место. У каналов в последнее время неспокойно, поэтому к ним будет более пристальное внимание… Иди».       

***

      Каково это — жить, не зная всей правды? Каково это — слепо доверять чему-то невидимому, но имеющему такую власть, против которой не пойти? Каково это — страдать из-за тех, кто является кучкой самозванцев, заботящихся только о себе? Каково это — терять своих близких только потому, что кто-то когда-то проиграл более сильному?       Вся правда вытекла наружу, как гной. Она затронула каждого человека, даже того, кто, казалось бы, был безучастен к политике и всему происходящему за пределами стен. Люди, привыкшие к тому, что ими пренебрегали, увидели реальное положение вещей, узнали то, что от них скрывали десятилетиями. Им показали, что можно жить иначе; показали, что они могут находиться на одном уровне с теми, у кого есть безграничная власть. И из-за этого весь остров будто бы расцвёл, заиграл новыми красками.       А у Матильды, которая ждала этого дня с самого детства — того самого, когда люди перестали быть рабами собственного страха, а для неё весь мир стал открыт, — будто бы все эти краски рывком отняли. Читая отчёты об операции по возвращению стены Мария, она с каждым предложением ощущала, как всё окружающее её пространство постепенно сереет. Колоссальные потери, которые в итоге привели к победе. К такой долгожданной и неосязаемой победе. Она горчила так, что казалась настоящим поражением.        Те, кому удалось вернуться, — а их было так мало! — стали неузнаваемы. Вернулись из Шиганшины будто бы другими людьми. Увидевшие настоящие ужасы и кошмары наяву, потерявшие верных товарищей, — они так быстро повзрослели, что становилось не по себе. Но ещё сильнее становилось не по себе, когда Матильда понимала, что тоже быстро повзрослела, пережив потерю близких и товарищей, предательство того, кого любила, и свои ужасные поступки.       На каждом висела необычайно тяжёлая ноша. Кто-то останавливался под этой тяжестью и валился на землю, а кто-то продолжал нести её и идти вперёд. До тех пор, пока силы окончательно не иссякнут. Пока не будет возможности встать, ползти, грызть землю и понемногу, потихоньку двигаться дальше.       После того, как прочитала отчёты, Матильда навестила в лазарете Сашу, которая без привычной экспрессии рассказала детали, что не вошли в документы. И извинилась за то, что не смогла убить его, а когда сделала попытку, то расплакалась. Говорить про то, что именно это и послужило причиной, по которой она не отправилась вместе с ними, не стала.       Ни к чему это теперь было.       А точнее, вообще не надо было. Глядя на огромное устройство, где они, будучи подростками, оттачивали свои умения управляться с балансом своего тела в воздухе, она поняла, что никому о её слабостях знать больше не надо. Но ещё лучше сделать так, чтобы их вообще не было. Прогуливаясь вечером по полигонам, она думала и мечтала о том, как бы отключить все свои эмоции и стать обычным истребителем титанов, а потом, когда их не останется, кем-то ещё. Открываться людям, которые ради своей выгоды были готовы на всё, не хотелось. Доверять тем, кто мог в любой момент предать, вскрывая свою длительную ложь, было бы настоящей ошибкой, которую она не хотела больше допустить.       Если не будет привязанностей и, следовательно, слабостей, то никто не сможет причинить боль. Жить в состоянии независимости от других людей казалось настоящей роскошью. И именно к ней она теперь так стремилась, хотя и раньше, и сейчас у неё не было тяги к богатству и великолепию.       Лаборатория Ханджи в Главном штабе находилась на нулевом уровне здания. Это невольно откинуло Матильду куда-то назад, когда она так же спускалась в сопровождении двух людей, одного из которых потом убила с особой жестокостью, но виду не подала: больше не могла себе позволить показать свои сожаления.       Под выкованной маской скапливались невыплаканные слёзы.       Тянуло той же прохладой и сыростью, которая встречала её и в подвалах конспиративной квартиры, висела такая же паутина, которая снова или не смущала капитана Леви, или же игнорировалась им. Как и в прошлый раз, когда они оказывались втроём для важного разговора, он пропустил её вперёд; вот только такого сильного недоверия и враждебности, как тогда, не было. В комнате царил такой же полумрак из-за недостаточного освещения, исходящего от одиноко горевшей керосиновой лампы на столе, заваленном чертежами, картами и бумагами.       Сели. Капитан устроился напротив неё и Ханджи, закинул ногу на ногу и стал пилить Матильду взглядом. В этот раз не пропитанным презрением и холодом, а тяжёлым и изучающим — будто решал для себя что-то. Учёная, которая стала теперь ещё и Главнокомандующим, смотрела прямо перед собой, сцепив руки в замок и положив на них подбородок. Было слышно, как она думала. Тоже решала что-то.       — Ты ведь читала отчёт о событиях в Шиганшине? — спросила Ханджи непривычно тихо. Матильда сдержанно кивнула и вытянула ноги, наплевав на субординацию, которую раньше соблюдала по чистой привычке. Ей позволили, потому что обстановка была весьма располагающей. — И ты знаешь, что Разведкорпус сейчас переживает одновременно худшие и лучшие времена, так?       Матильда снова кивнула и задумалась. Времена для них действительно настали светлые, хорошие. Вот только омрачились они огромными потерями, после которых само существование структуры стояло под угрозой. Ей сначала и вовсе показалось, что на этом история Разведывательного корпуса и закончится. Смит был мёртв, численность состава не насчитывала и двадцати человек, которые начинали ругаться между собой из-за выбора капитана. Как они могли выходить навстречу своему предназначению и покинуть стены, когда идти было некому?       Было бы забавно, если бы корпус, который создавался для того, чтобы исследовать мир за стенами, так бы и не смог за них выйти просто потому, что огромная часть состава сложила головы в пределах этих высоких каменных ограждений. Но начало разговора уже дало понять, что шанс есть. И у неё, и у остальных.       — Мы начинаем набор ребят, которые хотят и могут изменить весь этот мир за стенами. И мы хотим, чтобы ты вернулась в разведку, — сказала Ханджи.       — Нам нужны твои навыки и умения, твоя выдержка и хладнокровие в бою, — добавил капитан. Если бы она только услышала эти слова от него чуть раньше, то свалилась бы в обморок от счастья, но теперь для неё это звучало как приговор. — И если ты внимательно читала отчёт и записи отца Эрена, то ты знаешь, что после войны с титанами нам придётся переключиться на людей. И Эрвин как-то обмолвился, что ты…       — Если так подумать, то я и не покидала разведку, — нагло и бесцеремонно перебила Матильда, давая понять, что эту тему поднимать не нужно. — Если только по документам. Но, думаю, с ними проблем не будет. Заявление о восстановлении на службе не отнимет много времени и сил.       — То есть это «да»? — спросила Ханджи, радостно хлопнув в ладоши. Надела на себя такую же маску, но только жизнерадостности, чтобы скрыть печаль и подступающие страхи из-за ответственности, что свалилась на неё так неожиданно. — Отлично!       Это «отлично» — как спусковой крючок, нажав на который она погрузила Матильду в ту рутину, о которой так мечтала. Она убивала титанов и возвращалась, чтобы следить за новобранцами — капитан Леви попросил, ссылаясь на то, что у неё уже был опыт работы с «засранцами», когда находилась под боком Шадиса. И дальше, и дальше, и дальше. Убивала, когда они шли вперёд, и помогала обустраивать временные лагери. Зачищала территории и возвращалась в островок спокойствия. Хотя весь Парадиз теперь таковым являлся.       В детстве, которое теперь казалось таким далёким, Матильда думала, что всё будет прекраснее пыльного и затхлого города, в котором она жила со своей семьёй. Она смотрела на обширные поля и плавные линии холмов, погружала босые стопы в зелёную и невероятно мягкую траву, вслушивалась в пение птиц и шелест ветра, но не ощущала того трепета, который ей представлялся, когда стояла перед ненавистной стеной, ограждающей её от всего остального мира. Она вырвалась за её пределы, но долгожданной радости не ощущала. Она стояла недалеко от небольшого озера, края которого были размыты, где могла бы построить небольшой домик, как и хотела, но жить в нём было не с кем. Ни матери, ни отца, ни бабушки, ни дедушки, ни его. Никого рядом с ней не осталось. Все её покинули. Одна осталась.       Они двигались вперёд быстро, оставляя позади себя временный лагерь. Ветер бил в лицо, поднимал и спутывал волосы. В воздухе витало напряжение, но не такое, как тогда; в этот раз оно было предвестником чего-то хорошего. Пахло солью и песком. Громко шумела вода.       Они почти добрались.       Матильда ожидала увидеть всё, что угодно, но только не такую красоту. Море. То самое море, которое описывал Армин и Эрен. Солёное, огромное, бескрайнее. И те самые волны, которые разбивались о песок и превращались в пену, лаская стопы. Никто никогда такого не видел. И никто не ожидал увидеть нечто подобное; что-то, от чего захватывало дух и блестели глаза. Оно выглядело невероятно. Всё было невероятным.       И ей было жаль, что она не смогла в полной мере ощутить тот восторг, как другие ребята. Чувствовать под ногами влажный песок и иногда вздрагивать от того, как вода обволакивала ноги, было приятно. Жить, зная, что титаны не нападут в любой момент, было приятно. Наблюдать за тем, как другие смотрели с искренним восторгом на открывшиеся им виды и резвились, было приятно. Но стоять и понимать, что рядом с ней никого не было, было отвратительно.       — Вот именно поэтому я был против всех ваших похождений, именно поэтому взывал к дисциплине и приучал к тому, что рядом может и не оказаться того, кому вы так слепо доверяете, — тихо сказал Леви, чтобы это услышала только она. — Вот почему человека нельзя делать центром своей вселенной, Матильда.       Матильда втянула носом воздух, дёрнула им, когда запах соли ощутился слишком ярко, и потупила взгляд. Он, разумеется, был прав. Но принимать, что ни любви, ни дружбы в этом мире не существовало, не хотелось. Она пыталась, старалась, но всё равно не могла. Потому что маленькая девочка, которая видела влюблённые взгляды дедушки, обращённые к своей супруге, видела, как он души не чаял в своей дочери и внучке, которая ощущала заботу и поддержку от своих друзей, что не отвернулись от неё даже тогда, когда её подозревали в предательстве, не хотела в это верить. Не могло быть так.       Вдруг улыбнулась. Когда услышала наигранный раздражённый цокот языка капитана, и вовсе тихо засмеялась.       — Ну давай, скажи это, — разрешил он, закатив глаза и скрестив руки на груди.       — Вот уж не думала, что вы так романтичны, капитан, — протянула она и снова засмеялась, когда увидела его недовольство.       Он хотел сказать что-то ещё, уже даже приоткрыл рот и сузил глаза, но тут же запнулся, когда увидел, как Ханджи погналась за кем-то в воде. Несдержанно выругался и пошёл к ней, чтобы попытаться угомонить её. Матильда покачала головой, забавляясь с них, но улыбка исчезла с лица, когда она увидела, как Эрен указал рукой куда-то вдаль, показал пальцем на человека, который стоял на другом берегу.       На того, кто покачивался под действием алкоголя и сильного ветра, не опасаясь того, что мог свалиться на мокрый песок и испачкать форму вместе с красной повязкой, которая была настоящим клеймом. На того, кто смотрел куда-то вдаль, прямо на них со слезами на глазах.