Девушка с острова

      Гетто Ребелио являлось настоящей клеткой, в которой нельзя было набрать в грудь воздуха и при этом не закашляться от оседающего в лёгких пыли и дыма, идущих от труб проплывающих мимо пароходов или огромных бездушных промышленных зданий. Прутья в ней были не золотыми, не серебряными, а металлическими с тяжёлым налётом ржавчины, вызывающей омерзение. Сломать их было легко. Стоило сдавить их в руке посильнее — и она бы обратилась настоящей пылью, оседающей на огрубевшей коже.       Но вся проблема заключалась в том, что никто даже не пытался вырваться из неё. Элдийцы, запуганные до дрожи в конечностях и такие смиренные, вызывали лишь большую злость из-за непонимания собственной силы. Их способности, из-за которых они и превратились в угнетаемых, были и проклятием, и настоящим спасением.       Тео Магат всегда считал, что их истинное проклятие заключалось в тупости и трусости. Будь они прозорливее, будь они смелее, то он бы вряд ли сейчас прогуливался по причалу с очаровательной девушкой под руку, вслушиваясь в шум волн и крики чаек. А ещё в её тихий и мелодичный голос, который расхваливал и потрясающие виды, и цветы, которые он ей подарил, и конфеты с ликёром — настоящая роскошь в их тяжёлые времена.       Спустились вниз, начали вышагивать по хлипким дощечкам — своеобразной дорожке на пляже, чтобы каблучки туфелек девушек не вязли в песке. Солёный воздух будто бы наэлектризовался, когда крики моряков и шум, исходящий от обычных прохожих, стих и сузился только до звуков природы — дикой и необузданной.       Все маски тут же были сброшены. Мелодичный голосок Эмили Беккер — выдающегося специалиста в области психиатрии — стал на несколько тонов тише, а светлая миниатюрная ладонь с тонкими и длинными пальцами, которую хотелось расцеловать даже такому сухарю, сжалась на крепком предплечье. Разумеется, она переживала и, возможно, боялась того, что их могло ожидать за такие разговоры. Тихое, укромное место и небольшая сценка, которую они устроили для отвода глаз, всё равно не могли унять беспокойства.       — Перед тем, как я начну, хочу попросить вас не перебивать меня, а иначе я собьюсь с мысли. — Тео согласно кивнул. Такое послушание — редкость для него. В любой другой ситуации он бы точно вежливо послал прекрасную даму в далёкое путешествие ко всем чертям, но обстановка не располагала, как и ситуация, в которой оказался. — Я ознакомилась с теми засекреченными материалами, которые вы мне передали, и пообщалась с самим пациентом. Из этого могу сделать только неутешительные выводы.       И хотя маршал пообещал не перебивать её, он всё-таки не смог сдержать раздражённого вздоха. Разумеется, когда всюду начинал зарождаться настоящий ад, всё не могло быть так просто.       — Всё началось ещё с детства. Огромное давление пропаганды и со стороны государства, и со стороны матери, её эмоциональная холодность, отсутствие отца и его последующий отказ от ребёнка… Пациент рос в тяжёлых и нестабильных условиях. Исходя из данных, я могу сказать, что именно из-за этого у него было огромное доверие и к командованию, и к матери — единственным, кто одаривал его подобием тепла и проявлял своеобразную заботу, которой ему не хватало. Этого было мало для становления относительно здоровой личности, однако достаточно для того, чтобы он вырос настоящим патриотом, не задающим лишних вопросов и верящему во всё, что ему говорят.       — За высокими стенами гетто почти в каждом доме такая обстановка, но почему-то именно он тронулся рассудком, — заметил Магат.       — Каждый переживает по-разному. Для кого-то расти в таких условиях и прорабатывать последующие травмы легче, для кого-то — сложнее. Это всё очень индивидуально. Ему было тяжелее по разным причинам: начиная от генетики, заканчивая обстановкой, в которой он развивался. Не забывайте, что большую часть детства он провёл на военных полигонах, едва не помирая от чрезмерных физических нагрузок. — Он хмыкнул, принимая такой ответ. — Из нашего с ним диалога я поняла, что всё усугубилось, когда он узнал правду о своём товарище, который вскоре после этого погиб. Но окончательный срыв начал происходить, когда их первая цель была выполнена, а воины оказались в пределах королевства и начали выживать в кошмарных условиях.       Тео подал Эмили руку, чтобы перевести её через брешь в дорожке; подставил локоть, чувствуя, как она обвила его. Продолжили идти, но уже медленнее, словно они действительно вышли на небольшую прогулку, во время которой обсуждали недавний вечер в театре, где собрались лучшие актёры Марлии, чтобы отыграть потрясающую постановку.       — Разрушения идеалов, — начала женщина, краем глаза замечая, как он поморщился, но сдержал язык за зубами, — иллюзий, мечтаний. Приобретение новых друзей и открытие других горизонтов. Вина, сожаление, ненависть. Потеря тех, кто был с ним с самого начала, душевные терзания и метания. Он выстроил прекрасную тактику психологической защиты, которая оказалась пагубной для него. С одной стороны, он воин, у которого есть великая цель. С другой — верный товарищ элдийским отребьям на острове. Быстро устремляясь от одной личности — или части личности, как считают некоторые учёные, — к другой, он начал постепенно терять себя настоящего. Хотя, между нами говоря, мне кажется, что себя настоящего он и не знает, что неудивительно. В таких-то условиях…       — И какие же диагнозы вы ему поставили? — поинтересовался Магат, желая узнать, что происходит с его воином. — Желательно не только назвать, но ещё и пояснить, что это, а то я в ваших терминологиях… Ох.       — Понимаю-понимаю, — прощебетала она, погладив его по предплечью. — Думаю, что у него диссоциативное расстройство личности и посттравматическое стрессовое расстройство. Первое характеризуется тем, что у человека есть две или более личности, которые между собой чередуются. Это может происходить как произвольно, так и непроизвольно. Например, находясь на острове, он самостоятельно переключался между ними. Однако позднее, во время побега, его близкий друг заметил, что иногда его приходилось подталкивать к этому, а иногда смены личности происходили хаотично.       — Чем это опасно?       — Это расстройство само по себе опасно, не говоря уже о последствиях. Видите ли, человек не может контролировать себя полностью. У него могут наблюдаться различного рода галлюцинации. Он может погрязнуть в депрессии, тревожности, иметь склонность к самоповреждениям и провалам в памяти. Я уже не говорю про то, как это может сказаться на других. — Тео неприлично выругался и тут же извинился перед ней за свою несдержанность, которая непозволительна военному, особенно с такими статусом, как у него. — Но в этом есть и свои плюсы: пока он находится здесь, окружённый своими товарищами и теми, кто позволяет провести ощутимую границу между Марлией и Парадизом, это идёт на пользу именно вам, командованию. Сейчас он чувствует огромную вину перед своей Родиной и готов искупить её любой ценой. Подобное можно обыграть в свою пользу. Однако есть одно небольшое «но»: без должной поддержки он может так же погрязнуть в вине перед жителями острова. Это, скажем так, палка о двух концах. На одной — Марлия, а на другой — Парадиз. И то, в какую сторону будет упор, зависит не только от него, но и от окружающих.       — А что со вторым?       — Ох, тут тоже всё непросто. Я в основном специализируюсь именно на посттравматическом стрессовом расстройстве и с уверенностью могу сказать, что здесь окружение может только навредить. Оно возникает вследствие воздействия травмирующего событий на человека: смерть, переживание насилия, огромные потрясения. Для его возникновения даже необязательно, чтобы это произошло с самим человеком; хватит и того, что он мог это увидеть. И мы оба понимаем, что пациент насмотрелся достаточно для того, чтобы это нанесло сильный удар по его психике. — Маршал снова вздохнул, посмотрел куда-то вдаль своим тяжёлым взглядом. — Я бы с удовольствием рассказала вам побольше об этом расстройстве, но полагаю, что у нас мало времени, поэтому пробегусь кратко. У человека с этим тяжёлым нарушением психики может развиться бессонница из-за кошмарных сновидений, которые содержат повторения травматического переживания, вспышки гнева и агрессии, возникает и укореняется бесчувственность, эмоциональная отрешённость, депрессия и апатия, появляется склонность к употреблению различных веществ.       — С этим всем можно что-то сделать? — с хорошо скрытым отчаянием в голосе спросил он, останавливаясь. — Пара недель в госпитале или клинике для душевнобольных поможет? Или мне всё-таки начинать ускоренно готовить кандидатов?       — Можно облегчить симптомы, но полностью искоренить эти нарушения… Не уверена, что это получится. И что в этом есть хоть какой-то смысл. — Магат вопросительно посмотрел на неё, и она поспешила объясниться: — Допустим, я поставлю его на ноги. Пройдёт неделя-другая — и вы тут же отправите его в горячую точку, вернувшись с которой всё начнётся сначала.       — Значит, всё-таки готовить, — прошептал он на тихом выдохе. — Мне нужно время. Что необходимо сделать для того, чтобы привести его в норму на пару лет?       Эмили слабо улыбнулась, покачала головой, поражаясь его бесчувственности и циничности. Потом вспомнила, кто именно перед ней стоял, и всё удивление схлынуло, оставляя только профессиональные качества и этику.       — Человеку с посттравматическим стрессовым расстройством можно помочь. Если он вернётся к своему обычному распорядку дня, поговорит с кем-то, кому доверяет, будет выполнять упражнения, направленные на расслабление, хорошо питаться и заниматься физическими упражнениями, а также проводить время с другими людьми, а не становиться затворником, то это может привести к определённому положительному результату. Так он хотя бы отвлечётся от навязчивых мыслей. И, конечно же, нужно следить за тем, чтобы пациент не держал все свои чувства в себе, не сторонился других людей, не прибегал к наркотикам, алкоголю и табаку и не переутомлялся.       — Боже правый, да за ним же…       — Маршал Магат, вы готовите превосходных бойцов и воинов, однако при этом забываете, что они — живые люди со своими заморочками и проблемами. Это не бездушные механизмы по типу тех, которые разрабатываются Альянсом.       — Они сами…       — И мы оба понимаем, что у большинства из них не было выбора — только его иллюзия.       — Вы ходите по острию ножа, госпожа Беккер, — холодно заметил он.       — Как и вы, маршал Магат. И вы, и я понимаем, что без меня ему не выбраться, поэтому оставьте ваши пустые угрозы для своих подчинённых, которые доводят своих солдат до того, что они сбрасываются с крыш, потому что не могут терпеть пытки и ужасные условия.       Они пилили друг друга стойкими взглядами, ждали, когда кто-то из них отступит. Командир, который славился своими боевыми заслугами, всегда шёл до конца. Но тут пришлось сдаться, потому что противопоставить ему было нечего. Он знал, что Эмили была права по всем пунктам, начиная от того, что другие командиры допускали кучу ошибок во время подготовки бойцов, из-за чего многие не выдерживали такого давления, заканчивая тем, что без неё ему сейчас совсем не справиться. В конце концов, он солдат, а не медик со специфической направленностью, не мозгоправ.       — А что делать с первым? — спросил маршал, впервые за всю свою жизнь отступив.       Эмили тяжело вздохнула, заправила за ухо тёмную прядь, выбившуюся из строгого пучка, отвернулась в сторону бушующего моря. Поджала губы, на мгновение прикрыв глаза.       — Вы не сможете обеспечить то, что ему необходимо для лечения диссоциативного расстройства личности.       — И всё-таки?       — Терапия, медикаментозное лечение, психотерапия, которая будет сфокусирована на длительной интеграции личностей. Но перед этим, конечно же, нужно выяснить точные причины возникновения диссоциации и ограничить пациента от негативной среды. Ничего из этого не представляется возможным. На длительную терапию времени нет, если использовать медикаментозное лечение, то у многих могут возникнуть определённые вопросы. Поэтому план действий тот же, что и при посттравматическом стрессовом расстройстве. Я бы ещё порекомендовала побольше погружать его в то окружение, в котором он находился до того, как появилась вторая личность, чтобы у него не было перекоса в сторону солдата. Побольше общения с родственниками, боевыми товарищами, прогулок по тем местам, в которых ему раньше нравилось находиться. Это может помочь удержать его на вашей стороне.       — А если нет?       — Он слаб, маршал Магат. Сейчас ему не до рефлексии. Напоминаю, на данный момент на его плечах лежит огромный груз вины и ответственности. Используйте это в своих интересах, но с осторожностью, чтобы его… способность не досталась какому-нибудь новорождённому.       — Я вас понял, миссис Беккер. Благодарю за проделанную работу и ценные советы, которыми я воспользуюсь. — Он обхватил её ладонь, преподнёс к сухим губам и оставил на светлой коже поцелуй, чувствуя на своей спине прожигающий взгляд. — Если вдруг начнутся осложнения или я сделаю что-то не так, то могу ли я рассчитывать на вашу помощь?       — Можете, — ответила она, слабо улыбнувшись.       — Плата за услуги лежит в четвёртом выдвижном ящике вашего рабочего стола, под записными книжками.       Эмили кивнула и, попрощавшись, зашагала прочь, в сторону причала. Её голубое платьице развевалось на ветру, а непослушные волоски выбивались из причёски, несмотря на все её попытки пригладить их. Он посмотрел прямо в глаза того, кто следил за ними с самой центральной площади, сжал руку в кулак, предупреждая, — и мужчина тут же скрылся в толпе людей, идущих по тротуару. Прикинул расстояние между ними и понял, что даже при всём желании их разговор он услышать не мог.       Магат перевёл задумчивый и вмиг потяжелевший взгляд в сторону моря, которое ничуть не успокоилось, наблюдал за белыми барашками на фоне тёмной-тёмной пучины, смотрел куда-то за горизонт, тщетно пытаясь распознать там ориентиры берегов, где начиналась территория Парадиза. И бесконечно долго думал о том, что ему делать дальше с тем, кто вернулся оттуда совсем другим человеком.       Он помнил Райнера маленьким, тихим и скромным мальчишкой, которому не хватало уверенности в своих силах. А вернулся он повзрослевшим, совсем чужим. Обогнал его на одиннадцать сантиметров в росте и пятнадцать килограммов в весе, что поставило под сомнения высказывания военного командования и пропаганды про то, что элдийские отродья наверняка уже загибались от голода. Раньше его можно было или потрепать по голове за успехи, или отвесить подзатыльник за то, что отлынивал от работы. А теперь было страшно, да и тянуться не особо хотелось.       Но то, что он заметил сразу, так это то, что взгляд у него стал совсем другим. Не было того блеска, доверия и желания. Казалось, что в нём теперь вообще ничего не осталось. Всё бросил на том острове, вернувшись домой сухой оболочкой. Да и была ли Марлия теперь его домом, когда он побывал там, где его наверняка приняли гораздо лучше, чем в месте, в котором родился?       Магат никогда не считал себя дураком. Он знал, что уверенность Райнера во всей системе пошатнулась, когда ему пришлось встретиться с разными людьми и понять, что никаких дьяволов на той стороне моря не было. Их не было и в Марлии — в этом ему пришлось убедиться, когда его назначили ответственным за формирования элдийских войск и воспитание маленьких детей, готовящихся к недопустимо раннему взрослению. Знал, что теперь ему бессмысленно вливать в уши ту пропаганду, которой пичкали юных кандидатов в воины.       А ещё он знал, что Райнер по-прежнему остался преданным Марлии. Даже если она вытерла о него ноги, даже если он увидел ту по-своему прекрасную жизнь на острове, даже если веры в нём больше не осталось.       Райнер, безусловно, вернулся совершенно другим человеком, стал чужим. Но кое-что в нём всё-таки осталось неизменным. И этим кое-что являлись преданность и высокая степень ответственности, которые не позволили бы ему оступиться и пойти против всех настоящей войной. Это малая часть, которую в нём ценил Магат.       Наверное, именно поэтому он планировал пойти наперекор всем и предложить его кандидатуру в качестве заместителя командира отряда воинов. Речи о том, чтобы позволить кому-то выдвинуть предложение о его скорой казни путём передачи Бронированного кому-либо ещё, не шло вообще. Ни детей, которые только-только начинали готовиться к предстоящим испытаниям, ни самого Райнера подставлять под удар не хотелось. У первых всё было только впереди, у второго — всё худшее уже случилось, всё позади.       Вспомнил разговор с Эмили, который остался высеченным в памяти, прикрыл глаза, сжав ладони за спиной в кулаки, и понял, что, возможно, смерть для него — избавление от страданий. Шумный выдох потонул в всплеске волн о камни.       Обратный путь давался тяжелее. На шее будто бы висела тяжёлая петля, подобная якорю, тянущему куда-то вниз, в самую пропасть. Она затягивалась сильнее с каждым шагом, с каждой минутой осознания того, в какой ловушке оказался и он, и Райнер. Подумать только, воин, который был предан Марлии до мозга и костей, вдруг понял, что его идеалы — противное и вязкое ничто. Он бы хотел выругаться, проклясть и без того проклятых элдийцев, которые запудрили его выдающемуся дитя мозги, да вот только понимал, что никто и ничего ему не пудрил.       Райнер просто увидел обыкновенную жизнь за горизонтами. Магат видел её в своих худших проявлениях здесь и понимал, что люди везде одинаковые. Не так уж и важно, какая кровь текла по венам: марлийская, элдийская, азиатская и ещё бог знает какая, — но важно было то, каким был сам человек. Он знал прекрасных и выдающихся элдийцев и каждый день встречался с марлийцами, которые вызывали у него приступы злости и агрессии.       Просто он как командующий знал, какова роль общего врага для государства. Ничего личного. Просто политика и собственные интересы, нереализованные ранее амбиции.       Оглядываясь по сторонам, Магат медленно осознавал, в какую ловушку они себя загоняли. Неспокойно было везде: внутри него, на улицах, наверху, где принимались важные решения, в мире. Все были встревожены новостью о настоящем провале операции, к которой так долго готовились. Столько сил, времени и средств было вложено, а результат — скудные сведения, которыми можно было разве что подтереться.       И ненависть, которая какое-то время была притуплена желанием достичь цели, выливалась, как гной из раны. Правительство бросалось на командование, командование — на подчинённых, подчинённые — на обычных людей, люди — на элдийцев, которых считали виновником всех бед. Это было видно невооружённым глазом, слышно — прекрасно, даже слух не надо было напрягать.       Неспокойные времена наставали. Таящие в себе настоящую угрозу для существования целого государства.       — Вы, мрази, только и умеете, что ходить бледными тенями по вашим бездушным и грязным улицам! И эту грязь вы, ублюдки и враги государства, тащите сюда, в хорошие и чистые места! — громко кто-то кричал. По-хорошему, следовало бы сразу приструнить и отправить в карцер за нарушение порядка. Но Магат почему-то молчал, остановившись и смотря прямо перед собой. — Всех, всех вас надо истребить! Чтобы не плодились, как, чтоб вас, тараканы! Чтобы перестали отравлять нашу, чистокровных марлийцев, жизнь! С-сука, чтобы вас эта проклятая девка Имир подрала! И вас, и этих воинов, которые вернулись ни с чем! Столько денег ушло на их подготовку, столько сил! И для чего?! Для того, чтобы они рассказали, как такие же ублюдки, как вы, живут?!       Толпа согласно завопила. Началась давка, толкучка. Следующий этап — небольшая драка, которая перерастёт в настоящий пожар. Магат оглянулся, увидел, как марлийские офицеры стояли и с гордостью смотрели на грузного мужчину, который и толкал такие речи. Патриотические и до жути опасные. Подобное никогда не заканчивалось чем-то хорошим.       — Р-разойтись! — рявкнул он на всю площадь. Этот голос знали все, поэтому толпа тут же перестала быть одним мощным движением, развалилась в разные стороны. Люди кидали на Магата взгляды, пропитанные интересом и уважением. — Солдаты! Проведите сэра до ближайшего отделения. Пусть посидит, подумает над своим поведением.       — Это за что же?! Я же говорю правду и только правду!       — Правда не всегда уместна. Особенно в наши неспокойные времена, — холодно ответил Магат. И, когда заметил на себе всё ещё негодующие взоры мужчины и вопросительные — солдат, всё-таки пояснил: — Вы хотите подорвать общественную и государственную безопасность, вызвав на улице демонстрации и стычки? Хотите, чтобы наш прекрасный город оказался разгромленным? У нас нет на это времени, сэр. А за то небольшое время, что вы проведёте в карцере, вы сможете осознать, к чему могли бы привести ваши вопли. Во всяком случае, я очень на это надеюсь.       Казалось, слова подействовали — мужчина вмиг успокоился. Ему даже не пришлось заламывать руки и вести силой; прошёл вместе с солдатами мимо, кидая на ходу вполне себе искренние извинения, пропитанные сожалением и капелькой осознания. Может, несколькими. Магату, по правде говоря, было всё равно. У него были дела и поважнее, чем разгоны стычек.       Впереди его ждало собрание с коллегами, потом ещё одно — уже с главным командованием и важными людьми, занимающими крайне высокое положение в обществе, затем ещё одно, на котором должна была решиться судьба Райнера Брауна. Ему следовало подготовиться.       Он сделал шаг. Сделал второй. Третий. Вдруг замер и резко повернул голову в сторону, замечая неподалёку странную девушку, наблюдающую за развернувшимся представлением. Слишком худая, слишком бледная. Одежда на ней выглядела странно, кожа будто бы просвечивала. И взгляд. Её взгляд был пропитан таким сожалением и таким осознанием, словно она ответила на самый главный для себя вопрос.       Иностранка, подумал тогда он. И не ошибся.       

***

      У Райнера в голове — настоящая каша. В нём — никакого понимания, кто он, где он, как он. Последние дни превратились в тягучую резину, которая тянулась, и тянулась, и тянулась, становясь всё тоньше и тоньше в основании. Лопнула только тогда, когда у Галлиарда, повзрослевшего и ещё больше озлобленного, чем в далёком детстве, кончилось терпение. Кажется, он орал ему в лицо что-то про то, как ему надоели эти пьянки и бредни, которые приходилось выслушивать каждый день. К счастью, про остальные моменты, беспокоившие его, благоразумно молчал.       Райнер и рад бы спиваться где-нибудь в другом месте, но ещё сильнее пугать маму не хотелось, а шататься по улицам с бутылкой в руке и в отвратительном состоянии было крайне опасно. Он и так находился на грани между жизнью и смертью — рисковать ещё больше нельзя. Хотя ему уже было наплевать — проживёт он ещё несколько лет или будет скормлен прямо в то же мгновение.       У него внутри — огромная чёрная дыра. Противное ничто, засасывающее его с головой. И окончательно не сгинуть в ней помогали Порко да Габи, которая слишком часто ошивалась у казарм — настолько, что он даже в таком убитом и зачастую затуманенном состоянии понял, кто будет главным кандидатом на его место.       Какая ирония. Какая отвратительная ситуация.       Хуже этого лишь то, что её желание вполне могло исполниться не через годы, а через неделю-другую. Или несколько дней? Райнер помассировал двумя пальцами влажный от пота висок и громко сглотнул вязкую слюну, осознавая, что окончательно потерялся во времени. И вообще во всём: в пространстве, в восприятии окружающего его мира, в себе.       — Ты пьёшь уже вторую неделю — и это только здесь, — начал недовольно Порко, усевшись на стул напротив его кровати. — Твоя мама сильно переживает за тебя, Габи с ума сходит, не зная, как к тебе подобраться, Пик места себе не находит. Сначала ты ушёл в запой, теперь ещё и Зик страдает хернёй. Говорят, закрывается в своём кабинете и вообще никого не пускает. Курит так много, что дым через щели в стенах и полу проходит. Ты хоть понимаешь, в какой ситуации мы сейчас оказались? Из-за провала первой операции шумиху подняли, а после второй и вовсе начали ходить разговоры о том, что скоро Альянс объявит нам войну.       Райнер слушал его в половину уха. Ему было всё равно на всех и каждого; а на надвигающуюся войну он плевал с высокой колокольни. Хватит, навоевался уже. По горло ею, проклятой, уже сыт.       У Порко, казалось, было иное мнение на этот счёт. Не отличавшийся особым терпением, вспыльчивый, неугомонный, но верный товарищ и по-своему заботливый — он терпел подобное поведение недолго и уже на следующее утро вдруг скинул его с кровати, несколько раз хорошенечко ударил, чтобы взбодрился, и потащил его в душ. Откуда в нём появилось такое рвение помочь тому, кого он считал виновным в смерти собственного брата, которого любил до одури, Райнер не знал. Но в чувства это привело быстро.       — Мне, честно говоря, плевать, что с тобой произойдёт. Но я не хочу, чтобы малышня получила Бронированного раньше срока. Я вот только недавно смирился с тем, что сократил свою жизнь в десятки лет, так уже достаточно пожил. А они ведь совсем маленькие, прямо крохотные. Если тебе всё равно на себя, то подумай хотя бы о них, о матери. Она столько лет тебя ждала, а ты вместо того, чтобы провести с ней время, сразу за бутылку схватился.       При Порко плакать было как-то неудобно — всё-таки между ними ещё тянулась та нить соперничества и неприязни, которая не превратилась в прочный канат после смерти Марселя лишь по той причине, что они оба повзрослели, — но он всё равно разрыдался, сидя на холодной кафельной плитке под ледяными струями, которые ощущались даже несмотря на повышенную — из-за особенностей шифтера — температуру тела. И в ответ не слышал ни насмешек, ни издевательств. Возможно, их заглушили собственные поскуливания и всхлипы. Возможно, Порко вновь решил проявить благоразумие и промолчать.       За небольшую истерику первые десятки минут было жутко стыдно. Он же воин. Лучший из лучших. Избранный. Достойный. Таким он должен был быть, но из всех пунктов подошёл только первый, поэтому смущение потонуло в таком же вязком ничто, что и он сам. Резко стало всё равно.       Хотя кое-что затронуло струны его израненной души, сыграло на них и побудило не сдаться окончательно. Галлиард был прав: дети, которые начали подготовку, не должны были столкнуться с той же участью, что и он, раньше срока. Только не они. Только не Габи, которую он видел так мало перед тем, как отплыть на остров. Они так мало провели время вместе, что отпускать её не хотелось. Не хотелось, чтобы и другие ребята стали жертвой чьих-то обид, злости и политических игр.       — Что там, чёрт возьми, произошло? — тихо спросил Порко, шумно вздохнув. Раздался звук открываемой бутылки. Райнер догадался, что он и сам начал налегать на алкоголь. — Даже Пик будто бы сама не своя… Даже эта малышка… Где Энни? Где Бертольд? Почему Марсель… Что за чертовщина творится?       С каждой фразой он будто бы впадал в отчаяние. Райнер чувствовал это, как никто другой, ведь в последнее время ему приходилось жить с этим постоянно. И он разделял эти чувства вместе с ним, пусть и зная ответы на все его вопросы.       Ему бы хотелось окунуться в пучину отчаяния, ненависти и тоски. Скрыться в ней навсегда, потеряться для всего мира, стать воспоминанием для нескольких людей. Так хотелось, но у него осталось несколько незаконченных дел и огромная ноша ответственности, которую мог нести только он — Бронированный титан, щит Священной Марлии.       Щит, который всегда защищал всех, кроме самого себя.       — Я завяжу с выпивкой, — пообещал он, чувствуя, как горло сдавило неприятным спазмом. — Завтра же возьму себя в руки и вернусь в строй.       У него осталось несколько незаконченных дел. Одно из них — встретиться с ними. Встретиться с ней.       

***

      У здания Главного штаба было непривычно тихо. Ни криков, ни тихих переговоров офицеров, стоящих у высоких резных колонн, ни гула прохожих. Ничего не было. Лишь давящая тишина и пульсация в ушах. Когда Райнер выдохнул, прикрыв огромными ладонями лицо, он услышал отрывки тяжело прошедшего разговора. Высокие чины армии Марлии спрашивали, а ответственный за воинов, за самого Райнера отвечал.       «Предатель? Нет, не предатель. Чем тогда объяснить провал операции? Нашей неосведомлённостью, недостоверными данными, которые нам предоставили здесь, и тем, что мы отправили на такое задание детей. Вспомните себя в их годы. Чем объяснить провал второй операции?.. Нашей отвратительной подготовкой».       Магат, мягко говоря, произвёл настоящий фурор своими словами. Вот так открыто заявить о некомпетентности всей структуры было смелым решением. Но заступаться за элдийца, не скрывая к нему своей своеобразной симпатии, было не только смелым, но ещё и глупым решением. Так подставиться… И ради чего? Райнер отсутствовал здесь несколько лет, но даже он понимал, что после таких пламенных речей ничего не поменяется. А вот над тем, чтобы обвинить обоих в государственной измене и либо понизить его в должности, либо отправить на эшафот, они подумать могли. И наверняка уже начали это делать.       Райнер медленно осмотрелся. Уже начало темнеть, хотя собрание началось ещё до обеда, а людей на улицах становилось всё меньше и меньше. Соседние лавочки пустовали, хотя до того, как он вошёл в здание, они все были заняты. Промелькнула мысль, что людей — офицеров и гражданских — спугнули нечеловеческие крики разъярённых командиров.       Шумно выдохнул, осознав, в каком дерьме он оказался. И без лопаты, чтобы его было чем разгребать.       Послышалась тяжёлая поступь и тихий вздох, от которого всё внутри него болезненно сжалось. Райнер помнил его, даже несмотря на огромные провалы в памяти, которые напоминали собой чёрные бездонные дыры. Он слышал их когда-то давно; и слышал часто: когда падал лицом в грязь во время изнурительного бега с полным набором снаряжения, когда шальная гильза вылетала из дрожащих пальцев, когда он собачился с Порко до сорванного голоса. Слышал всегда, когда командир Магат был в нём разочарован.       Он опустился рядом с ним, с наслаждением закурил и выдохнул горький дым. Шмыгнул носом. Выждал несколько минут то ли для того, чтобы поиграть на его натянутых до предела нервах, то ли для того, чтобы уложить все мысли и выдать окончательный вердикт без всяких ошибок.       — Я не врал и не приукрашивал, когда говорил, что в провалах нет вашей вины. Если только во время второй операции, но и там сил уже было недостаточно. Так что выдыхай, Браун. Немного времени я тебе выбил за то, что ты не побоялся взять на себя ответственность, патриотизм и выслуги. Правда, времени действительно немного… Придётся передать Бронированного кому-то другому на четыре года раньше, когда кандидаты подрастут. Тут командование осталось непреклонным — всё-таки провал есть провал.       Райнер снова закрыл лицо руками, шумно выдохнул в ладони. Не знал, стоило ему радоваться или биться в истерике и начать умолять убить его как можно раньше. В нём не было сил даже для того, чтобы поблагодарить за такое неравнодушие и смелость.       Казалось, ничего в нём больше не было.       — У матери был? — спросил командир, и он ответил отрицательным кивком головы и коротким мычанием. — Сходи, проведай. Она места себе не находила, когда ты был на Парадизе. Когда вернулся и почти сразу ушёл в запой, чуть с ума не сошла. Сходи. И к Габи загляни. Эта чёртова заноза в заднице ещё активнее стала, когда о твоём возвращении узнала. Тоже скучала, как и другие кандидаты. Хотят услышать от тебя героические истории.       — Схожу, — пообещал Райнер.       К матери он планировал заглянуть в тот вечер и, возможно, остаться у неё на ночь, чтобы вспомнить места, где вырос, окончательно принять, что Парадиз, его друзья и любовь остались в прошлом. А впереди у него было лишь будущее — мрачное, беспросветное и отвратительное.       — Сам как? В норме?       Райнер выпрямился, заглянул в серые — почти как у капитана Леви — глаза и кивнул. Неуверенно, но достойно для того, кто находился в шаге от настоящего кошмара. Магат, разумеется, не поверил, но говорить что-либо не стал: успокаивать людей, особенно таких больших парней, которые могли свернуть шею любому, было не в его компетенции.       — Хорошо. Я дам тебе ещё неделю, чтобы ты пришёл в себя, осмотрелся, увидел, как изменился город. Но потом, Браун, поблажек не жди. Буду гонять тебя по всему военному полигону, чтобы ты подавал пример новому подрастающему поколению воинов. А там, глядишь, добежишь и до новой должности. Заместитель командира отряда воинов. Как тебе?       — Звучит неплохо, — ответил Райнер, криво улыбнувшись. И снова врал, потому что ему хотелось заорать, что этого звания заслуживала Пик, но никак не он — человек, который провалил всю операцию и допустил много ошибок, совершил столько грехов, что теперь ни в одной церкви их не отпустят. — Благодарю за… всё. У вас будет что-то ещё? Мне просто нужно домой, к…       — Иди.       И Райнер пошёл. Медленно, потому что каждый шаг давался невыносимо тяжело; потому что взгляд то и дело цеплялся за те места, которые всплывали в его памяти мутноватыми картинками. Он пытался пройти сквозь непреодолимые заросли в собственной голове, пытался вспомнить, что и когда с ним происходило здесь, в родном городе, о котором постоянно говорил с Бертольдом на Парадизе. Что-то восстанавливалось сразу, что-то — со временем, что-то — терялось навсегда.       Он вспомнил то место, где впервые сблизился с Бертольдом, нашёл небольшой переулок, где впервые подрался с Порко, прошёл мимо старенького книжного магазина, в который всегда заглядывал с Пик. Когда проходил через центральную площадь, смутно вспоминались отрывки, в которых он, маленький и зажатый, подвергался оскорблениям со стороны взрослых людей без повязок на плече. А теперь его либо сторонились, потому что смотрелся он внушительно и вселял ужас, либо задирали головы и смотрели на него с уважением и долей восхищения.       Райнер не одаривал их хоть каким-нибудь вниманием, смотря прямо перед собой и упрямо шагая в сторону ворот, отделяющих его истинную Родину от всего остального мира, который мог бы быть прекрасным, если бы не тысяча «но». Когда миновал контрольно-пропускной пункт, то на него накатила усталость, а идти становилось всё тяжелее и тяжелее, словно к ногам подвесили крупные и неподъёмные гири.       Хорошо освещённые улочки остались позади. Теперь ему приходилось напрягать глаза, чтобы не споткнуться и не пропахать носом асфальт вплоть до самого дома. Высокие стены, которые так походили на те, что были на Парадизе, плохо сдерживали пыль и едкий дым, доносящийся из промышленной зоны. Они оседали в лёгких, скапливались. И Райнер постоянно испытывал желание прочистить горло до тех пор, пока его не начнёт драть от боли. Порко, если бы был рядом с ним, точно расчихался бы на всю округу, давая сигнал, что он возвращается домой. И его бы точно услышали, потому что чихал он либо как котёночек, либо так громко, что звук можно было перепутать со взрывом мощного снаряда. Чаще всего выходило по второму сценарию.       Вышел на хорошо знакомую улицу, по которой уже проходил, когда только-только вернулся с острова. Громко сглотнул, сжал руки в кулаки до впивающихся в кожу ногтей, выдохнул — и всё-таки убедил себя продолжить путь. Путь, что растянулся на добрые пятнадцать минут, когда раньше занимал от силы — пять.       Райнер с детства знал, что заглядывать в чужие окна неприлично. И он никогда так не делал, но в тот вечер ему было необходимо окунуться в ту реальность, в которой находился, чтобы понять: Парадиз был за спиной; его друзья, которых он предал, были за спиной, она была за спиной. Всё, что было в прошлом, должно находиться в прошлом. А настоящее вот оно, совсем рядом. Он притрагивался к нему, когда наблюдал за тем, как пожилая пара танцевала под какую-то медленную мелодию, доносящуюся из проигрывателя грампластинок, в которой наверняка был прибор для прослушки; за тем, как женщина готовила жаркое — судя по приятному запаху, разлетевшемуся на всю округу, — и разговаривала, видимо, со своим ребёнком; за тем, как огромная семья сидела за одним столом и ужинала. У него это тоже было когда-то давно. И недавно — тоже.       Тряхнул головой, чтобы отогнать последнюю мысль куда-нибудь подальше. Сжал зубы, напоминая себе о том, что за подобное понесёт ответственность в первую очередь не он, а его семья. Семья — настоящая, а не та, в которой он оказался по воли случая.       Думать об этом стало легче, когда Райнер три раза коротко постучал костяшками по дереву и через несколько секунд увидел ту, ради которой он сократил свою жизнь на тринадцать — или теперь на девять — лет. Первая мысль, промелькнувшая у него в голове, была о том, что она жутко постарела. Стояла перед ним будто бы иссушенная: с серой сухой кожей, с острыми и кривыми линиями морщин, раскиданных по всему лицу, с тусклым взглядом. Вся какая-то будто бы безжизненная или потерявшая волю к чему-то.       — Райнер, — прошептала она поражённо. Кинулась его обнимать, жалась к нему с такой силой, словно хотела стать одним целым. Он не отторгал, но и обнимать в ответ не спешил: забыл, как это делается, но помнил, что до этого она никогда его так крепко не обнимала. И не обнимала вообще. — Райнер!       Через силу Райнер всё-таки сжал своими огромными руками сгорбленные плечи и уставился в дощатый пол. Несколько лет назад он был готов отдать за такие объятия всё что только можно — и даже больше. Но теперь, когда он всё-таки получил капельку материнского тепла, ему не удалось ощутить того трепета и нежности. Он даже не смог нормально ответить ей.       Нет, не она иссушенная, безжизненная и потерявшая волю к чему-то, а я.       Осознание этой простой истины ударило его со всей силы. Он даже слабо покачнулся назад и ослабил и без того едва ощутимую хватку на её плечах.       Всё то время, что он находился в ясном — или почти — уме и сознании, ему казалось, что город, да и вообще весь мир изменился. Но в тот момент до него дошло: это не мир изменился, а он сам. Безвозвратно.       — Проходи. Я как чувствовала, что ты придёшь, поэтому приготовила тушёное мясо с овощами, — чуть ли не прощебетала мама и начала подталкивать его в сторону столовой. Послышался звук запираемого замка и быстрые шаги. — Я уже думала, что больше не увижу тебя. В последнюю нашу встречу ты выглядел… не очень хорошо, а потом резко начал пить и… Что же с тобой сделали эти дьявольские отродья?! Ты так похудел, осунулся. Ещё и эта тяга ко спиртному…       Ему так хотелось ответить, что дьявольские отродья сделали для него гораздо больше, чем родная мать, но он вовремя сдержал свой порыв, сжимая зубы до неприятного скрипа.       Мама словно почувствовала его вмиг изменившееся настроение и начала молча семенить по кухне. Из звуков, что резали слух, был только грохот посуды. Такой оглушительный. Райнер морщился, когда очередная тарелка с искрящимся треском билась о другую. Хотелось накричать на неё, сказать, что он вообще был не голоден. Но это была мама. Его мама. Та самая, ради благополучия которой он пошёл на такие отчаянные шаги.       Выдохнул. Сдержанно поблагодарил, когда перед ним оказалась тарелка, над которой витал обжигающий пар. Вилка в его руках дрогнула, когда он понял, что ощущал такой же жар, находясь в теле титана. Виду, что что-то было не так, не подал, но из реальности начал выпадать окончательно.       Всё то, что она говорила ему, казалось фоновым шумом. Райнер отчётливо слышал звонкий голос Саши, когда жевал мясо, которое вставало у него в горле, видел перед собой бритую голову Конни, когда мешал вилкой овощи, слышал гул разных голосов, словно он находился в общей столовой в конспиративной квартире далеко за городом. Гул нарастал, сквозь него прорывался встревоженный голос матери, почувствовался неприятный звон в ушах. Он зажмурился, отбросил вилку куда-то в сторону, прижал ладони к вискам. И очередное: «Райнер!», — сработало лучше пощёчины. Глотнул воздуха, будто его выбросило на сушу после того, как он едва не наглотался солёной морской воды, и открыл слепившиеся глаза.       Перед ним — искажённое от испуга лицо. Внутри — настоящий хаос, прорывающийся через огромную чёрную дыру.       — Я понимаю, что ты хочешь услышать от меня объяснения, какие-то истории, но… Не сейчас, мам. Я сегодня несколько часов объяснялся перед командованием и меньше всего мне хочется снова говорить про это. Как-нибудь потом, ладно? — Она понимающе кивнула, хотя в глазах было столько интереса, что не заметить его было сложно. — Лучше расскажи, что тут происходило, пока меня не было.       И когда она начала рассказывать о том, как ей и другим тут жилось, он окончательно убедился в том, что ни черта тут не изменилось за несколько-то лет. Всё было стабильно плохо и тяжело. Так и продолжалось. И казалось, что так и будет дальше.       Его единственными лучиками света в этом беспросветном царстве оказались, как ни странно, дети. Такие яркие, жизнерадостные, переполненные энергией и стремлением сделать этот мир — свой мир — намного лучше. Разочаровывать их раньше времени ему не хотелось, поэтому он подыгрывал им. Обещал как-нибудь рассказать о своих подвигах и приключениях, хотя ни того, ни другого у него не было, не останавливал их в своих порывах, не сдерживал в амбициях. Вспоминал себя, как он тоже думал о том, что изменит весь мир, станет героем и поможет родителям, а в итоге ничего из этого не сделал.       Тяжёлые мысли тянули куда-то вниз, но дети держали его на плаву и сами об этом не догадывались.       Райнер встретился с Фалько только через неделю после собрания. И первое, что ему захотелось сделать, — это поразиться и громко рассмеяться от того, как сильно они были похожи. И внешне, и по поведению, и по целям, и по началу пути становления воином. Только вот у Фалько был кто-то, кто мог его поддержать, когда у него был только Бертольд, с которым сначала они не очень хорошо общались. И, что самое главное, у него было осмысление того, что на той стороне моря не было никаких демонов. Откуда у него были такие мысли — не ответил. Сказал только, что у него на это какое-то чутьё.       Для вида он, конечно, его поругал. Когда они вышли за пределы центральной площади и нашли одинокую скамеечку у канала, что так напоминал тот, по которому эвакуировались жители стены Мария в восемьсот сорок пятом году на Парадизе, все маски спали. Райнер вмиг перестал быть грозным взрослым и настоящим воином, который несколько минут назад ругал потенциального предателя. Фалько перестал быть непоседливым ребёнком, у которого с губ случайно сорвалось то, что не должно было.       Фалько ещё будучи совсем маленьким, казался отстранённым. По рассказам матери было ясно, что даже спустя года это в нём не изменилось. Но в тот миг он жался у него под боком, обхватывал маленькими ручками его талию, тыкался носом в жёсткую ткань форменного плаща. И он, словно ещё один старший брат, позволял ему, проявлял в ответ крупицы ласки.       Но как только на противоположной стороне мелькнула Габи, Фалько сразу отстранился и начал строить из себя такого хладнокровного и непоколебимого юношу. Райнер дёрнул уголком губ, замечая его влюблённый взгляд, хмыкнул, догадываясь о его тайных чувствах.       — Как вы себя чувствуете?       — Если ты хочешь стать воином, то придётся позабыть о любви, Фалько, — сказал он, нагло проигнорировав его вопрос. — Иначе будет больно и ей, и тебе.       Фалько весь надулся, проследил взглядом за бегущей к ним Габи, и с какой-то надеждой поинтересовался:       — А вы когда-нибудь влюблялись?       Он горько усмехнулся, уставился себе под ноги и честно ответил:       — Да. И знаю, о чём говорю. — Фалько тяжело вздохнул и окончательно поник. — Рано или поздно придётся выбирать. Или любовь, или долг — никак иначе не получится.       — Взрослые слишком много думают и боятся, потому и несчастны, — проворчал он. И Райнер впервые за долгое время засмеялся — тихо, почти что беззвучно. — Не говорите ей, ладно? Она сейчас сама у себя на уме. И тоже хочет стать воином, кстати говоря. Вы ей позволите?       Он тяжело вздохнул. У него в своей жизни был полнейший бардак, так ещё и другие начали накидывать своих проблем. И все спрашивали, спрашивали, спрашивали. А в ответ часто слышали то же, что и Фалько тогда:       — Не знаю.       — Извините. Вы, наверное, жутко устали. Ещё и я тут со своими… Нет-нет-нет, она бежит к нам!       — Это так она тебе нравится? — ехидно заметил Райнер. — Да уж, энергии у неё прямо через край.       — Ра-а-а-айне-е-е-ер!       Оба одновременно поникли и неприлично громко вздохнули, когда увидели, как к ним стремительно приближалась Габи. Она ещё совсем крохотная, но силы в ней хоть отбавляй — едва не снесла Райнера с лавки, когда кинулась на него, цепляясь ещё более маленькими, чем у Фалько, ручками то за воротник плаща, то за шею. Будь она чуть менее сдержана в выражении эмоций — за исключением гнева и радости, — то точно захныкала бы.       — Я так по тебе скучала! — громко сказала Габи и уселась ему на колено.       У него не повернулся язык ответить ей на искренние чувства обидной ложью. Райнер промолчал, не говоря тех же слов в ответ, а она не стала настаивать.       — Как ты? Расскажешь об этих проклятых демонах?! О том, как яростно и храбро ты с ними боролся?!       Фалько посмотрел на него таким понимающим взглядом, что на мгновение ему стало не по себе. Оба прочистили горло.       — Габи, сейчас не самое лучшее время для…       — О-о-о, начинается, — раздражённо простонала она, задрав голову. — Не нуди, Фалько.       — Извини, Габи, но он прав. Мне пока что не хочется говорить на эту тему. Я устал.       Она заметно помрачнела, но снова не стала настаивать, хотя узнать подробности ей очень-очень хотелось. Чем такая сдержанность вызвана и откуда она появилась — он даже не мог догадаться. Но вполне мог спросить у Магата. Позже. Когда смотреть ему в глаза будет не так стыдно.       — Ладно, мне нужно бежать, — сказал вдруг Райнер.       — Куда? — спросила Габи, заглянув своими огромными блестящими глазами в его. — Ты же не пропадешь опять на несколько лет?       — Нет, — ответил он, усмехнувшись. Вмиг стал серьёзным, добавил ужасное: — Пока нет.       Габи тяжело вздохнула, окончательно сникла и уселась рядом с Фалько, который от такого «тесного» контакта покраснел. Вспомнились те времена, когда он и сам впадал в ступор от малейшего прикосновения к ней. Сглотнул. Помотал головой, отгоняя ненужные воспоминания.       То, что было в прошлом, должно оставаться в прошлом.       Но почему-то, когда Фалько спросил, как же звали ту самую первую любовь, Райнер без замедления и тени страха ответил:       — Матильда Элден.