Глава 17
30 декабря 2023 г., 10:00
В столовой стоял неприятный гул. Пополнившиеся группы разведчиков проявлялись во всех формах, начиная от количества макушек, когда они выстраивались в аккуратные ряды — такие, что сам капитан Леви не мог придраться, — заканчивая тем, какой шум стоял всюду, где было больше двух отрядов. Вообще, можно было назвать чудом то обстоятельство, что они в принципе появились. Теперь быть разведчиком — это не причина, по которой человека могли назвать бесстрашным идиотом и глупцом, а по-настоящему солидно. С ними считались, их уважали и благодарили.
Вот только ни важность их мнения, ни уважения, ни благодарности им больше не требовалось. Они привыкли, что на них косились, что их оскорбляли, унижали, плевали в спину и всегда, абсолютно всегда унижали. Это обожание в глазах обычных горожан им было необходимо в начале пути и самые сложные моменты в их истории, а не тогда, когда они всё-таки добились своего: вышли за стены, освободили территории от титанов и даже сумели вырваться за пределы острова.
Матильда с отвращением смотрела на группу молодых ребят, которые осторожно передавали между собой небольшую флягу, в которой был алкоголь. «Для храбрости», — говорили они. И она считала это жалким оправданием и грубым нарушением устава. Теперь ей была противна одна только мысль о том, что кто-то мог выполнить свою работу некачественно. А она была уверена, что эти несколько глотков могут припомниться, когда они окажутся там, на вражеской территории.
Как же она мечтала, чтобы капитан Леви заметил их и отстранил от задания, а перед этим устроил хорошую трёпку. Или после, но ей хотелось бы позлорадствовать и получить небольшую эмоциональную разрядку перед тем, как шагнуть в настоящее болото. Болото, в которое она шагнула лишь однажды. И после которого ей было так плохо, что пришлось несколько дней пялиться в потолок и бесконечно долго думать.
Но мечтам в очередной раз было не суждено сбыться. Оливер довольно улыбнулся, допив то, что плескалось на дне фляги, и подмигнул Микасе. Ветераны — все те, кто выжил после бойни в Шиганшине, — скривились. И все по-разному: кто-то в открытую, кто-то почти незаметно. Отношение к новобранцам у них было, мягко говоря, не очень. Наглые, высокомерные, эгоистичные и безрассудные. Без труда было видно, что настоящих кошмаров войны и реальной бойни они ещё не видели. Не видели, как титаны сжирают друзей, товарищей, близких; как бездумно смотрят на тех, кто остался в живых; как где-то далеко ненавидели и презирали таких же, как и они.
Они ничего не видели, потому и вели себя таким образом. И Матильда с нетерпением ждала, когда на их лицах отобразится тот же ужас, что и на её когда-то; когда они поймут, что назад пути не будет. Ждала с замиранием сердца того момента, когда пелена с их глаз пропадёт и останется лишь холодный расчёт и жестокость, потому что без неё в их новом мире никуда. Это понимали лишь те, кто уже прошёл через настоящий ад и вернулся в реальность. По-прежнему суровую, несмотря на то, что для большинства она стала легче и ярче.
Саша у неё под боком удовлетворённо мычала и блаженно прикрывала глаза, съев две порции обеда почти что разом. Почему-то именно в тот день её и без того зверский аппетит стал ещё сильнее. Матильда подумала, что это, должно быть, от стресса или предвкушения: она в последнее время много волновалась то за Николо, то за Жана с Конни, то просто перед предстоящей операцией. Могла по несколько раз разбирать и снова собирать оружие, тренироваться в стрельбе от самого утра до самого вечера, заниматься с Микасой, выполняя разные силовые упражнения. Для Саши, которая всегда стремилась избежать лишних телодвижений, это было как минимум странно.
— Вы посмотрите на него, — фыркнул Конни, неприлично показывая пальцем на сидящего в противоположном углу Жана. Тот что-то объяснял новобранцу. Точнее, пытался, если судить его сведённым к переносице бровям и взгляду, что с каждой секундой становился раздражительнее. — Стал таким занятым, таким важным.
— И заносчивым, — добавила Саша. — Всё время про какой-то порядок говорит, хотя сам-то…
Матильда повернулась в сторону, где сидел Жан, присмотрелась к нему, но не увидела в его действиях чего-то, о чём говорили ребята. Ей, наоборот, показалось, что он стал взрослее и просто увереннее в себе и своих силах. Она смотрела на него долго, пристально и не видела в нём того, что раньше так бесило. Он по-прежнему мог сказать что-то оскорбительное про Эрена, уйти в сомнительного качества флирт, но теперь это всё казалось напускным. Ненастоящим. Защитной реакцией.
Хотя, подобное можно было сказать про каждого из них. Все те товарищи, с которыми она была с самого начала и с которыми осталась до самого конца, теперь казались совсем другими. Повзрослевшими, познавшими боль и горечь от утраты и сильных, сшибающих с ног ударов от жизни. Изменения каждого были видны невооружённым глазом. Даже та самая беззаботная и взбалмошная Ханджи стала серьёзнее, гораздо тяжелее под гнётом огромной ответственности, которая не легла, а прямо-таки рухнула ей на плечи.
— Я убью этого засранца голыми руками, если он заманит нас в ловушку, — прошипел Жан, когда подошёл к их столу.
— Он не будет этого делать, — сразу же отреагировала Микаса, в очередной раз вставая на защиту Эрена. — Мы же его друзья.
— Конечно-конечно. Сначала он пропал на большое количество времени, потом начал ни с того, ни с сего писать странные письма, теперь он просит нас ему помочь, напав на настоящее логово врага, да ещё и в их какой-то там праздник. Разумеется, это не подстава. Я не удивлюсь, если там поляжет кто-нибудь из наших, если вообще не большая часть.
— В тебе просто говорят страхи, что всё может повториться, — холодно ответила она. — Эрен не предатель, ему просто было необходимо… время.
Жан фыркнул.
— Время, — протянул он. — Ну-ну.
Матильда списала бы его слова на их давнюю взаимную неприязнь, но в тот момент она поняла, что опасения Жана были не из пустого места, и уж точно не из какого-то соперничества и вражды. Они были вполне себе обоснованы, потому что даже она, немного сблизившаяся в последние годы с Эреном из-за того, что им пришлось пережить, чувствовала гадкое ощущение того, что их будто бы водили за нос. Не пытались заманить в ловушку, чтобы сдать врагам, или что-то подобное. Нет. Просто использовали их как инструмент: щит, меч или что-то другое.
Она чувствовала, что её не обманывают, а просто что-то не договаривают. И чувствовала это из-за того, что Эрен вот так внезапно пропал. Сразу после того, как узнал, где находится его брат. Мог ли он предать их и остров, чтобы отдаться единственному родному по крови человеку? Сначала Матильда думала, что нет, вспоминая его обжигающую и пугающую ненависть сначала к титанам, а потом и к людям на другой стороне моря. А потом поняла, что ему в голову могло прийти что угодно. Доверия не было ни к кому. В особенности его не было к тому, у кого была такая сила и такое влияние не только на острове, но и за его пределами.
— Подъём. Мы выходим, — скомандовал капитан Леви, окинув каждого своим тяжёлым взглядом.
И им пришлось подняться со своих мест, хотя никому из них идти к дирижаблю не хотелось. Матильде не хотелось снова сталкиваться с тем, чтобы отнять чью-то человеческую жизнь, хотя все движения теперь становились механическими, не хотелось снова оказываться в этом пыльном городе, не хотелось снова видеть понурые лица горожан. И уж точно не хотелось видеть его, вполне себе живого, но искалеченного морально, когда ему пришлось пережить несколько мясорубок за пару-тройку лет. И это только по тем данным, которые передала Елена.
Когда Матильда впервые увидела дирижабль, то едва ли не до смерти перепугалась. Теперь, спустя столько времени, этот страх стал меньше, но всё ещё присутствовал, из-за чего первые несколько минут полёта её подташнивало. Слабость в теле и неприятное головокружение исчезало позднее: примерно тогда, когда половина пути была позади.
Она не любила смотреть в люки и большие окошки в кабине пилота, открыв для себя страх высоты, но иногда ей хотелось посмотреть на окружающий её мир с высоты птичьего полёта. Страх в такие моменты отступал. Его вытеснял восторг от увиденной красоты. Обширные поля, леса, небольшие озёра, огромная тёмная морская пучина, которая завораживала с самого начала. Находясь в нескольких сотнях метров от земной поверхности, всё казалось таким крошечным. Незначительным.
Особенно люди, которые виднелись внизу, как только они пролетели над портом. Армин болтался где-то внизу на такой же крошечной лодке, которая казалась пылью на фоне бездонной воды и огромных кораблей. Они были так близки, что от волнения начало всё неприятно скручиваться. Волнение подступало резко, быстро. И откатывало так же.
Влажными от пота ладонями Матильда держала мечи на изготовке. Стояла почти в самом конце стройного ряда, наблюдая за тем, как первые разведчики начали десантироваться. Ханджи вглядывалась в непроглядную темноту, пытаясь разобрать, где находились первые высадившиеся. Грязно ругалась и ворчала, из-за чего стало понятно, что атака поздним вечером пусть и была хорошей идеей, но вместе с тем оставалась сложной в реализации. Передала некоторым слабые фонарики, чтобы на обратном пути не двигаться наощупь. Отсчитала десять секунд и дала знак рукой, чтобы оставшаяся группа пошла следом.
Выдохнув, Матильда разогналась и спрыгнула вниз, тут же цепляясь за стену какого-то здания. Щурилась, пытаясь разобрать, где они вообще находились. Ни намёка на свет, даже в окнах не было жёлтого отсвета — все тонули во мраке.
— Здесь темно так, что глаз можно выколоть, — прошипела Саша, рассматривая дома. — И как нам найти в такой темнотище высокое коричневое здание с открытым окном?
Матильда ничего не ответила. Начала вертеть головой, выискивая нужное здание, но найти не смогла. А сцена, с которой кто-то вещал, становилась всё ближе.
— Кажется, нашёл, — сказал Жан, меняя направление. — Направо-направо!
Как ему это удалось — оставалось загадкой, но они быстро повернули в другую сторону, отправляясь за ним. Недалеко и правда показалась открытое для них окно, в которое они ловко пролетели. Комната, в которой они оказались, напоминала небольшую гостиную. Матильда присела прямо на пол под окном и начала вслушиваться сначала в своё шумное дыхание, потом в голоса, которые раздавались где-то вдалеке. Приподняла голову и увидела, как лучи прожектора пронизывали безоблачное и беззвёздное небо. Сглотнула, прикрыв глаза.
В конце концов, она не в первый раз шагала в кипящий котёл. И явно не последний, если ей удастся выбраться из этого омерзительного города, от которого её тошнило при воспоминании о нём. Было удивительно осознавать, что она прошлась по пыльным улочкам и вдыхала смог, который разъедал лёгкие, пару дней, а неприятные воспоминания отпечатались так ярко.
Стук собственного сердца заглушал тихие переговоры остальных ребят и пламенную речь Вилли Тайбера. Матильда глубоко вдохнула и выдохнула, ощущая страх на кончиках пальцев. Снова чувствовать его было необычно, ново. За последние два года она не убила ни одного человека, лишь наблюдая за тем, как Эрен давал себе полною свободу действий, иногда забывая, что они брали пленных, а не убивали ради прихоти. Мечи держала только на тренировках, а громовые копья и вовсе никогда не использовала.
Прислонившись затылком к стене, Матильда сглотнула и прикрыла глаза. Решила послушать, о чём там вообще говорил элдийский аристократ, с которым считались даже марлийцы, которые ненавидели их, проклятых и уродливых. Начало было бодрым, она даже воодушевилась и на миг допустила мысль, что они обойдутся без кровопролития. Но это продлилось ровно до того момента, пока он не объявил войну.
Сердце неприятно — до боли — дрогнуло. Ей хватило той войны, которую она вела с титанами — теми же людьми с этого континента, — которую она вела с самой собой, превозмогая и преодолевая. Вступать в новую было настоящим самоубийством, если не физическим, то хотя бы ментальным. Но что, кроме махания мечом и пространственного маневрирования, она ещё умела? Готовила средне, убиралась хорошо — и всё. Пойти в горничные?
Как бы не было страшно, тяга к этому: войне, битвам, крови, человеческим смертям, — уже была в ней. И была велика. Если бы ей дали выбор: остаться в военном деле или же заняться чем-нибудь другим, то она, недолго раздумывая, выбрала бы первое. Чувство безысходности накрыло её ненадолго. Его рассеял вой Атакующего и оглушительный грохот.
Ну вот и всё. Пути назад уже не было. Всё только начиналось.
Вспоминать ощущение, когда рука вдавливала клинок в человеческую плоть, было неприятно. Смотреть на ужас в стекленевших глазах, на безвольные тела, из которых вытекала жизнь, слышать крики горя и отчаяния оставшихся в живых товарищей, которые через секунды сменялись испугом, было страшно. Матильда успокаивала себя лишь тем, что выбора им не оставили: ни тогда, когда они впервые увидели континент и людей на нём во всей красе, ни на собрании, на котором обсуждался острый вопрос элдийцев, ни теперь, когда им объявили войну. Причём сделали это подло, за их спинами. Ведь если бы они не сработали на опережение, если бы их здесь не было, то о предстоящей бойне они узнали бы только в тот момент, когда причалили бы корабли.
Мысль о том, что их, и без того угнетаемых и настрадавшихся, собирались убить, оставив несколько тысяч потенциальных рабов, злила, давала сил и позволяла не задумываться о правильности своих поступков хотя бы в тот момент, когда всюду была пыль, кровь и человеческие внутренности. Она рубила и выпрямлялась, убивала и продолжала двигаться вперёд, параллельно отслеживая, чтобы никто не забыл прикрепить небольшие фонарики. Оставаться здесь не хотелось. Да и кто бы позволил?
Земля дрожала от каждых рывков и каждого рёва титанов. Сердце отбивало бешеный ритм, когда где-то мелькал один из девяти обладателей. Матильда совсем отвыкла видеть эти изуродованные фигуры: Эрен и Армин не превращались слишком давно по её меркам. И видеть кого-то, кроме них, было дико, словно она забыла, что были и другие шифтеры. Наверное, действительно забыла.
Забыла и про то, что он всё ещё был жив, пусть детские крики звучали так отчаянно и с такой мольбой, будто он находился на грани жизни и смерти. Матильда последний раз полоснула клинком по шее, вслушиваясь в то, как солдат начал захлёбываться в собственной крови. А крики становились всё громче и громче — настолько, что она всё-таки не удержалась и обернулась, пытаясь найти его взглядом. Через несколько секунд опомнилась и закусила губу, отворачиваясь в сторону огромного гриба, который виднелся вдалеке, в том месте, где находился Армин. На тёмном небе виднелся дирижабль.
Страх отступил. Вместо него появился ужас от осознания того, что они снова вступили в войну. И что-то подсказывало ей, что она будет долгой и кровопролитной: ведь всё то, что копилось несколькими столетиями и даже тысячелетиями, не могло решиться здесь и сейчас. Нет, приближалось что-то нехорошее; что-то, что должно было поставить точку и уничтожить тысячи людей.
Холодный воздух бил в лицо, когда Матильда, зацепившись за дирижабль, выпускала газ и приближалась ко входу в кабину. Позади неё было несколько мужчин, перешедших к ним из Гарнизона, и Саша с Конни, которые начали звать Жана. Крики эхом проходились по улочкам, перемешивались с рёвом титанов и воплями детей, которые наверняка потеряли своих близких. Она встала у стены и тут же потупила взгляд, чувствуя, как по спине бежали мурашки и неприятный холодок из-за воспоминаний о том, что когда-то была на их месте.
Когда-то. Когда?
Когда он впервые оказался на острове и ворвался в её жизнь, перекручивая всё с ног на голову. Едва заметно усмехнулась, подумав, что на нём наверняка лежало какое-нибудь проклятие. Не мог один человек нести столько бед и страданий. Или всё-таки мог?
Кабина дирижабля наполнилась радостными воплями, но Матильда знала, что за тонкой стеной, там, где были истинные кукловоды и тот, кто за такой короткий промежуток времени изменился до неузнаваемости, атмосфера была совсем другой, противоположной. Менее одушевлённой и радостной. Более напряжённой и опасной.
Было удивительно наблюдать за тем, как большинство радовалось успешной операции. Да, потеряли несколько человек. Да, убили несколько сотен мирных граждан. Но ведь цель — захват Зика и возвращение Эрена — оправдывает средства, да и помимо мирных жителей ещё и почти всю военную верхушку Марлии снесли. Действительно, успех. Действительно, надо радоваться, а потом снова приступать за работу.
Но Матильда будто бы смотрела кошмарный сон наяву. Она была одной из первых, кто убил человека, но это не уберегло её от чувства вины и отвращения к самой себе, когда адреналин спадал, а перед глазами всё прояснялось. А вот у других не было видно ни осознания, ни вины, ни раскаяния. Разве только Жан задумался, но тут же был отвлечён.
И Матильда почувствовала, как одиночество, в которое она погрузилась несколько лет назад, опасаясь, что её снова ранят те, кого подпустит ближе, отозвалось болью. Ей хотелось, чтобы в тот момент рядом оказался кто-то, кто смог бы подставить плечо и разделить тяжёлый груз. Вообще, ей много чего хотелось. И каждое желание казалось далёкой и недостижимой мечтой.
Странный глухой стук извне вывел её из котла собственных мыслей лишь на несколько секунд. Она осмотрелась, но, ничего не обнаружив, снова опустила голову и сложила руки на груди, прислоняясь спиной к стене. Погрузилась в себя и окончательно вырвалась только тогда, когда послышался выстрел. Звонкий, оглушительный. Матильда непроизвольно пригнулась, начала бегать взглядом по каждому, думая, что кто-то из своих начал буянить. И только увидев, как Саша с грохотом упала на спину, поняла, что что-то было не так. Проследила за свирепым взглядом Жана и увидела двух детей.
Глаза расширились от удивления. В голове тут же появилась сотня вопросов. Кто это? Как они пробрались? Откуда у них оружие?
Элдийцы и кандидаты в воины. Лобов. Винтовки в милитаризированном государстве.
Матильда медленно моргнула, а когда открыла глаза, то увидела перед собой разъярённую толпу, хлынувшую на этих двоих. На дрожащих ногах подошла к Саше. Кровь быстро собиралась вокруг неё, из-за чего она бледнела ужасающе и молниеносно. Под глазами начали проявляться тёмные круги, а губы — отливать синевой. Руки не слушались, но она пыталась помочь Луизе перевязать рану. Старалась аккуратно придерживать её, пока сослуживица быстро обматывала бинт под грудью. И он с пугающей скоростью пропитывался алым.
Она смотрела на Сашу с каким-то неверием. Почему-то казалось, что именно ей удастся дожить до глубокой старости. Но минуты текли, и с каждой закреплялась мысль о том, что спасти её не удастся.
Слишком долго лететь. Слишком долго добираться до медицинского пункта. Слишком быстро теряла кровь и силы. Слишком быстро бледнела. Слишком быстро стекленел взгляд.
Слишком-слишком-слишком.
Слишком быстро замедлялся пульс под дрожащими пальцами, которые были такими же холодными, как и её кожа. Слишком быстро она перестала реагировать на зов. Слишком быстро умирала.
Прошли жалкие минуты, которые ощущались как молниеносные секунды, а Матильда уже перестала чувствовать удары её сердца. Она перепроверила ещё раз на шее и запястье, но колебаний больше не было. Осознание ударило по ней не сразу. Она неуверенно приподняла её, всё ещё боясь как-то навредить, не понимая, что теперь Саше всё равно, и приобняла, начиная раскачиваться вперёд-назад. Вес её тела ощущался слишком тяжёлым и слишком лёгким одновременно. Оно было безжизненно.
Человек, который всегда, с самого начала их пути в Кадетском, был рядом, который остался даже тогда, когда ей было так плохо, что она могла срываться и намеренно отталкивать, умер на её руках и в тот миг отвечал обжигающим холодом в ответ на её неуверенные объятия. Ещё днём она смеялась, а вечером уже молчала. И так теперь будет всегда.
Перед глазами стояла влажная пелена. Услышав, как позади открылась дверь, Матильда осторожно опустила тело, которое покинула жизнь, и едва сумела подняться на ноги. С самого начала она заметила винтовку, которую выбили из рук девчонки. И на которую она периодически поглядывала, несмотря на то, что из неё уже выбили половину духа. Поразительная озлобленность: вот-вот могла умереть, а всё равно скалилась и огрызалась, пыталась укусить и ни капли не боялась приближающейся участи.
Протянув ладонь к винтовке, небрежно валяющейся у стены, Матильда едва подавила вскрик. Руки тут же крупно задрожали, когда она увидела, что на них была кровь. Липкая, красная. Пугающая. Такая же, как и несколько лет назад, когда она жестоко и хладнокровно вонзила нож в Чарльза. Нет, не такая же. В этот раз на руках была кровь той, кого она считала своим близким человеком, даже несмотря на то, что в последнее время отношения между ними были натянутыми. И если бы она только знала, что всё закончится вот так, то засунула бы свои страхи куда поглубже, а шипы — спрятала.
Она обернулась назад, смотря на то, как Армин и Микаса находились в таком же неверии и пытались привести Сашу в сознание, перевела пустой взгляд сначала на напуганного мальчишку, который тут же начал закрывать своим телом растерянную девчонку, которая произвела выстрел, потом на винтовку.
— Их нужно убить, — твёрдо заявил Флок, смотря прямо на неё. — Кто знает, что они ещё выкинут, кого ещё убьют.
В его взгляде, в его тоне, в его словах она видела требование: убить их, отомстить за подругу.
Вот только Флок не знал, что ей уже пришлось оказаться в такой ситуации. Матильда вынесла для себя главный урок: месть не помогает, не успокаивает, а только усугубляет состояние. Чем она будет отличаться от простых убийц, если пристрелит озлобленных детей, на чей дом напали? И Флок будто бы отвечал ей: «Ты уже убийца».
Она уже была убийцей. Но она знала, что они были не виноваты в постоянном круговороте ненависти и смертей. Если бы ей не было известно о том, в каких условиях они росли и жили, то, наверное, всё-таки отомстила бы, даже зная, что это не принесёт чувства удовлетворения. Но она знала. Видела. И свою ненависть она перенаправляла на тех, кто замкнул этот круг из боли и страданий.
Дети не были виноваты в решениях обиженных и униженных взрослых, которые распоряжались чужими жизнями так, как им хотелось. Не были виноваты в том, что из-за событий тысячелетней давности им и их близким пришлось страдать. Так же как и она и её родные не были виноваты в том, что им решили отомстить за то, что кто-то когда-то кому-то проиграл.
Матильда схватила винтовку — слишком резко, из-за чего все дёрнулись в сторону, а мальчишка сильнее завалился вбок, ещё больше закрывая собой боевую подругу, — но развернулась и пошла в другую сторону. Волна негодования тут же прошлась по кабине. Флок требовал убить их до тех пор, пока не вмешался Жан.
А дальше она не слушала — лишь отошла на безопасное расстояние, приложила винтовку к стене и скатилась на пол рядом с ней. Ткнулась лбом себе в колени и сморгнула слёзы. Всего две, которые тут же впитались в жёсткую ткань штанов. Рядом опустилось ещё одно тело; чужое плечо крепко прижалось к её.
— Поверить не могу, — прошептал Конни.
Матильда не стала поднимать голову, не стала смотреть ни на него, ни на неё, ни на других. Прикрыла глаза, начала вслушиваться в шум двигателей. Вздрогнула, когда он крепко обхватил её ладонь.
— Не надо. Ты испачкаешься, — тихо запротестовала она, пытаясь высвободиться.
— Я не позволю, чтобы её кровь оставалась только на твоих руках. Это слишком жестоко по отношению к тебе, — настоял Конни.
В этот раз из глаз вытекло три слезы. И все покатились по щекам, падая куда-то вниз.
***
Со временем Матильда перестала скорбеть по павшим товарищам; перестала ворошить прошлое и постоянно страдать от воспоминаний из него. Она заперла свои чувства на семь замков, запретив себе ощущать радость, окрылённость, счастье, разрешив испытывать только холод или обжигающую злость и ярость. Слёзы для неё были проявлением слабости, с которой всё и началось тогда, когда она сидела на ступенях у столовых и плакалась ему в плечо. Под запретом было почти всё человеческое. Если её не ценили тогда, когда она была открыта, значит пусть получают в ответ абсолютно противоположное. Так даже легче, если не обращать внимания на совесть, которая иногда пробуждалась и противно ныла, напоминая о себе. Так должно было быть проще. Однако в тот день, когда появилась новая каменная плита, на которой было высечено: «Саша Браус» и годы её жизни, Матильда не смогла удержать в себе боль и слёзы. Она сидела под раскидистым деревом, спрятав лицо в коленях, и разделяла эту ношу с Микасой, которая сидела за плитой в такой же позе. Обе боялись столкнуться лицом к лицу, но и не оказать поддержку друг другу не могли. Решили так, на расстоянии, безопасным для обеих. Вдвоём страдать легче.***
Сомнений в том, что объявленная война принесёт огромное количество потерь: людских, городских и других, — ни у кого не возникло. Вот только никто не ожидал, что ответ на их нападение будет таким быстрым. Их убеждали, что после такого удара к ним не подступятся какое-то время: не успеют собраться с силами и нарастить военную мощь, а союзники, которые ещё вчера были врагами, не станут помогать, потому что сами едва вышли из разрушительной войны. Но и без нападения извне им хватило своей войны, которую начали некогда товарищи по оружию. Несколько лет затишья, а тут за несколько дней успело произойти столько, что кругом шла голова: бои, начало войны, смерть близкой подруги, государственный переворот, нападение Марлии, снова титаны, чьи лица теперь были узнаваемы. И стены. Те самые неразрушимые стены рухнули как по щелчку пальцев, освобождая тех, кто в них стоял. Шаги колоссальных титанов сотрясали землю, а пар от них обжигал даже на расстоянии нескольких сотен метров. Небо тут же окрасилось в огненно-красный, почти что под цвет мышц гигантов, которые пришли в движение. А где-то вдалеке передвигалась огромная куча связанных между собой костей. Все кричали, что это Эрен. Матильда думала, что она неправильно слышит информацию из-за гула. Но когда подтвердили его близкие друзья, то сомнений не осталось. Начался настоящий ад, к которому никто не успел подготовиться. Матильда за время, пока сидела в хорошо обустроенной для них темнице, поняла, что с такими союзниками и врагов не надо. Знать, что в первую очередь на долгие мучения будут обречены те, кто сражался за их свободу, кто бился с ними плечом к плечу, и всё равно напоить отравленным вином, чтобы использовать в своих целях, а потом убить. Это настоящее сумасшествие, которое они оправдывали фразой: «Цель оправдывает средства». Но не тогда, когда жертвы столь велики, что достижение цели будет ничем после этого, думала Матильда, наблюдая за тем, как Николо заваривал чай. Пить его она не собиралась. Если он напоил солдат спинномозговой жидкостью в вине, то почему не мог сделать то же самое и с ними, но с помощью чая? Она сомневалась в людях после того, как вскрылась правда про Энни, начала терять доверие ещё тогда, когда увидела их первое превращение на стене, теперь же его совсем не осталось. Ею распоряжались как безжизненной пешкой на шахматной доске. А у жалкой фигурки нет способности верить во что-либо. Ни другим фигуркам, ни тем, кто их разыгрывает. Если её считали таковой, она такой и будет. Её считали убийцей, так она шла и убивала, перерезая затылки титанам (людям). Ей было не впервой вот так расправляться с ними, да и кровь соотечественников, не находящихся в уродливых телах, уже была на её руках. Её считали бездушной, так она без эмоций смотрела на то, как знакомые и перекошенные лица тех, кто всё-таки выпил жидкости, навсегда застывали. Матильда боялась того, что всё поменяется местами. Так и вышло: те, кто был врагами, стали союзниками, а бывшие союзники стали врагами. Она никогда бы не подумала, что будет ухаживать за детьми, за девчонкой, которая по ошибке — иначе это нельзя назвать — убила её близкую подругу; никогда бы не подумала, что будет вслушиваться в правильные слова Николо — настоящего диверсанта, который говорил о внутреннем демоне, запертом внутри каждого человека; никогда бы не подумала, что снова расплачется из-за того, что Габи пришлось убить Найла — титана, сохранившего лицо человека. Для неё он — олицетворение адекватности, благоразумия. Он — воплощение человечности. И в тот день последняя надежда будто бы умерла, как и Найл Док. Рухнула последняя стена, которая сдерживала тех самых внутренних демонов, о которых говорил Николо. Матильда своих начала выпускать ещё тогда, когда её привели на последний допрос. Теперь она, пропитанная злобой и ненавистью, отчаянием и надеждой, готовилась выпустить последних. Демонов, что разорвут истинных предателей, которые посмели занести оружие над головами тех, кого она считала хорошими людьми; тех, кто являлся её друзьями. Ей терять больше нечего. До точки сбора, которую назначил Армин, было ещё далеко. Матильда проводила семью Саши до фермы, смотря на то, как маленькая девочка, которую она спасла несколько лет назад, без остановки плакала, уткнувшись лицом в живот госпожи Браус. Позволив своей кобыле передохнуть несколько десятков минут, она смотрела на небо, которое было сокрыто за густым паром: то ли после шествия титанов осталось, то ли это были странные облака. Отец Саши предложил ей переночевать в их поместье, чтобы не блуждать в темноте. С её губ слетел отказ, но уже через две минуты она всё-таки вошла в дом. Ей следовало поспать, чтобы лишний раз не думать о том, что в скором времени придётся встретиться с ними.
