Девушка с острова

      Пробираться к точке сбора через главную площадь было задачкой посложнее, чем провести точное наступление в Марлии или отразить ответную атаку здесь, на Парадизе. Людей было много. И все такие разные: понурые и грустные, озлобленные и ожесточённые, радостные и довольные. Но всё равно сплочённые, потому что их объединяли одни и те же цели: помочь тем, кто в этом нуждался, поддержать тыл, пока великий освободитель и вестник смерти шёл на внешних врагов, желая истребить всех за пределами острова.       Матильду бросало в дрожь от одной только мысли, что где-то далеко умирали такие же люди, как и они. С такими же эмоциями, желаниями. У них тоже были семьи, тоже были близкие люди. И её разрывало от противоречия.       Обида, зарытая где-то в глубине души, начала снова прорастать, нашёптывая, что у неё тоже были мечты, тоже была семья и родные. Вот только никто об этом не думал, когда отправляли таких же детей, как и она, убивать. Циничные, безобразные и жалкие люди отдали приказ, желая причинить им страдания.       Ещё была человеческая жалость, зарытая чуть выше обиды. Матильда могла бы показать своим примером, что можно переступить через себя и простить; могла бы показать, что она не такая, как эти бесчеловечные изверги, желающие постоянно воевать и убивать, потому что в них не было ни души, ни тяги к чему-то другому. Могла бы, но огромного желания не было.       А ещё не было смысла. Ведь кому нужно показывать свою человечность, если по ту сторону никого не останется? Людям с острова, не желающих даже слушать про внешних врагов, виноватых во всех смертных грех, о которых в последнее время так часто говорили в недавно отстроенных церквях? Самой себе?       Этот самый смысл начал быстро утекать от Матильды. Она не видела его ни в чём. Ни в мелочах, ни в крупных событиях, ни в жизни вообще. Всё становилось пустым и бессмысленным, а тяга к существованию постепенно превращалась во что-то неестественное, неправильное.       Какой смысл в дружбе, если рано или поздно кто-то предаст или уйдёт? Какой смысл в любви, если однажды она превратится либо в ненависть, либо в равнодушие? Какой смысл в жизни, если рано или поздно она закончится?       Спёртый воздух не позволял вдохнуть полной грудью, вынуждал задерживать дыхание до тех пор, пока лёгкие не загорят огнём, похожим на тот, что пожирал обширные поля после того, как по ним прошлись титаны. Тягучие мысли тянули куда-то вниз, в самую беспросветную тьму, но Матильда больше не боялась этого, а смиренно ждала, когда она упадёт в неё и окончательно ото всех скроется. Если, конечно, выживет после самоубийственного плана Армина.       Им терять немного, а кому-то — и вовсе нечего. Они подняли ставки до предельного, готовые или победить и сохранить хрупкий мир и равновесие, или проиграть, оставляя после себя выжженную землю. В загробный мир никто из них не верил, считая, что Пути — это нечто иное, нечто маленькое и несущественное по сравнению с тем, что описывали священнослужители. Бояться им предстояло только ужасающих картин и скорых смертей уже ставших родными товарищей.       Страх встретиться с ними притупился. А когда Матильда, как и все остальные, узнали в оголодавшей девчонке Леонхарт, то он и вовсе начал исчезать. Колесо запустилось, а дальше — по накатанной. Встретила её, встретит и его. Для них собрать как можно больше единомышленников было важнее всего остального, а у них наверняка была одна цель: остановить вестника смерти, чтобы спасти тех, кто им был дорог. И её человечность не позволила позлорадствовать и отказаться от этого самоубийственного похода только потому, что они отправятся с ними; не позволила прошипеть что-то в духе: «Им было наплевать на моих родных, когда они разрушили ворота Марии».       Если бы не знала, в каких условиях они росли, то никогда бы их не простила и не согласилась помочь. Но она знала. И это всё меняло.       Матильда, несмотря на все внутренние запреты, много представляла, как пройдёт первая за долгое время встреча с Энни, о чём будет их разговор, во что выльются напряжённые взаимоотношения. Но в реальности они не поговорили. Леонхарт общалась с кадетами, говорила с Армином, когда он рассказывал про планы, обменялась колкостями с Конни, но не с ней. Матильда не позволила, держась в стороне от всей толпы и опасливо озираясь по сторонам, боясь, что их в любой момент могли поймать. Делала вид, что боялась раскрытия, а на деле оттягивала неизбежное.       Казалось, что встретиться с ним будет гораздо легче, потому что первый шаг уже сделан. Но когда Матильда увидела его, ужасно повзрослевшего и даже будто бы постаревшего, похудевшего и иссушенного, утомлённого и отчаявшегося, то поняла, что встреча с тем, кого она старалась всеми силами забыть, оказалась гораздо сложнее. Неловкость при встрече с Леонхарт была ещё терпимой, но вот с Брауном стала и вовсе невыносимой. Её спасало то, что он постоянно возвышался над оживившимися из-за его возвращения детьми и не пытался с ней заговорить. Осложняло ситуацию то, что он постоянно смотрел на неё. Его глаза были остекленевшими и через этот толстый прозрачный слой взгляд оставался не читаем.       Зато Габи и Фалько, внезапно подпрыгнувшие в телеге, начали переглядываться между собой, а потом бегать взглядом от него к ней. Вид у них был таким, словно в их головах сложилась целая картина мира или прояснилась какая-то неведомая, страшная тайна. Из рта девчонки начали исходить странные, нечленораздельные звуки. Матильда недобро усмехнулась, догадываясь, о чём они подумали. Вдруг решила выплюнуть фразу, напитанную ядом и обидой, чтобы согнать из груди злость.       — Боюсь даже представить, что ты им сказал про очередную «дьяволицу» с «проклятого острова».       Армин, держащий поводья, сжал руки в кулаки и незаметно для остальных обернулся, пытаясь успокоить её одним взглядом своих искрящихся и чистых голубых глаз. Это не то чтобы помогло, но намёк она уловила: сейчас было не время для старых обид. Сейчас было время для того, чтобы переступать через себя и попытаться вспомнить их имена, не используя местоимений и фамилий, которые выплёвывались вместе с желчью. Сейчас было время для того, чтобы снова закопать всю горечь внутрь себя и пойти навстречу.       Они не виноваты.       Матильда напоминала себе об этом каждый раз. И каждый раз сталкивалась с противоречием, когда вспоминала, что и она была не виновата в том, что они жили в таких условиях, что кто-то когда-то кому-то проиграл. Были виноваты лишь те, кто вбивал в головы столь ужасные вещи. Но где теперь найти концы? Где эти виноватые? Они давным-давно сгнили под землёй. Концов нет. Края — тоже.       — Что? — тихо спросил Фалько, глупо моргнув глазами. Мальчишка явно не понял, в чём было дело, но уже начал спешно оправдываться: — Подождите, это не то, о чём вы подумали! Господин Браун…       — Фалько, — прервал его Райнер, полоснул его предупреждающим взглядом. — Сиди молча.       Голос у него стал глубже, с лёгкой хрипотцой, которая не прошла после длительного сна. Глубже стали и тени под глазами. И щёки впали тоже глубже. Райнеру шла и эта борода, и взрослый, осмысленный взгляд, и худоба. Казалось, что ему вообще шло всё.       А вот она, как ей казалось, стала выглядеть хуже за эти годы. Отощала ещё сильнее, из-за чего в боях приходилось выскабливать остатки сил, чтобы не пасть сразу, волосы стали тонкими и безжизненными, как их хозяйка, и пришлось подстричься по самые плечи, ногти то и дело обламывались, а кожа была до того сухой, что прикасаться к ней было неприятно. Как же круто всё изменилось. И она за этими изменениями не успела, забыв про себя и своё состояние.       Дальше до точки сбора ехали в тишине, которая изредка нарушалась тихими спорами Габи и Фалько. Матильда наблюдала за ними без тени улыбки, но в груди всё равно теплело от того, какими детьми, несмотря на то, что их вынудили совершать взрослые поступки и преступления, они оставались после всех пережитых ужасов. Невольно вспомнились годы, проведённые в Кадетском корпусе. Тогда она тоже была маленькой, наивной, глуповатой и местами даже безрассудной. Там впервые ей пришлось познать всё: получить навыки, необходимые в бою и для выживания, впервые встретила настоящих друзей, нашла любовь. Позднее столкнулась с предательством и первыми хлёсткими пощёчинами судьбы, чтобы не забывалась.       Оборачиваясь назад, Матильда понимала, что жизнь у неё была такой же незавидной, как и у этих несчастных детей, способных радоваться мелочам, потому что ничего другого не оставалось, если хотелось сохранить в себе хоть что-то тёплое. Наверное, именно поэтому она не злилась на Габи из-за убийства Саши. Но при этом отголоски злости и обиды на Райнера и Энни по-прежнему оставались. Эти чувства были детскими, нелогичными и противоречащими её позиции, но они всё равно оставались.       Они находились в пути слишком долго. Приехали, когда солнце уже садилось за горизонт, а последние лучи продирались сквозь высокие деревья и ели, немного освещая лужайку, на которой уже расположилась оставшаяся часть группы, ожидая их. Напряжение в воздухе висело такое, что его можно было разрезать ножом и остаться при этом либо без руки, либо вообще без жизни. Оно прослеживалось в каждом взгляде — осторожном и неосторожном, — в каждом слове, в каждом движении, которое воспринималось как угроза или предупреждение.       Но ещё хуже было, когда молчали. Уж лучше бы кричали друг на друга, осыпали оскорблениями и пустыми угрозами, лучше бы кто-то подрался, выпуская пар, чем сидеть в этой гнетущей тишине и ждать, когда у кого-то закончится терпение и произойдёт взрыв — мощнее, чем от новых громовых копий.       От подступающей истерики из-за давления всей ситуации и стресса Матильды спасла Ханджи. С ней всегда было спокойно, до приятного тепло. Именно поэтому она сидела у неё под боком и вслушивалась в тихое мычание, исходящее из её груди. Кажется, она напевала какую-то мелодию, которую они слышали ещё до приёма у Азумабито. Сама она её плохо помнила, но мотивы всё-таки узнавались, из-за чего на лице расцвела слабая, почти что незаметная улыбка. Это были последние мгновения, когда у всех всё ещё было неплохо.       А теперь всё будто бы разрушилось, как стены, которые окружали их долгое время; будто бы сгорело, как несколько деревень и поля, потому что жар от колоссальных титанов был таким, что поджигал всё на своём пути.       Они сидели, ощущая эту неловкость и накал страстей каждой клеточкой тела. Не знали, какой резкий поворот ещё ожидал, и будет ли он хуже того, что уже произошло между ними. Подумать только: непримиримые враги и предатели оказались последними, к кому можно было обратиться за помощью и объединиться. Вспомнились слова Шадиса про то, что иногда хрупкий мир предпочтительнее любого конфликта, даже самого, казалось бы, незначительного. Он, правда, тогда про семью говорил. Но для такой ситуации эта мысль подходила как нельзя лучше. Пусть будет хрупкий мир, чем постоянные попытки подставить друг друга и оказаться в одной унизительной яме проигрыша. Или в могиле.       Матильда порывалась помочь Ханджи приготовить ужин, но после нескольких предупредительных взглядов послушно успокоилась и уткнулась подбородком в согнутое колено. Она больше не доверяла ей готовку после того раза, когда у неё случился приступ. Это произошло несколько месяцев назад, но воспоминание о нём было столь яркими, что Зое больше не позволяла ей так рисковать, а она и не спорила с этим, позднее понимая, что это правильное решение.       Девушка, пережившая нападение титанов, будучи маленькой девчонкой увидевшая смерть родных людей, товарищей, узнавшая, что такое предательство, выдержавшая несколько боёв не на жизнь, а на смерть, теперь не могла долго смотреть на красные цвета, ночами металась в лихорадке, когда кошмары не выпускали из своего плена, и не могла готовить овощное рагу. Потому что нож на фоне алой жидкости напоминал ей об этом полицейском с уродливой душой, которого она зарезала, как какого-то скота. Собаке собачья смерть, но ей всё ещё было совестно. Даже зная, что потеря жизни — это меньшее, что он заслужил. Даже зная о том, что она находилась в состоянии аффекта и не могла осознавая, что творила. Даже зная о том, что он своими издевательствами, презрением и пренебрежением, своей нечеловечностью склонил к убийству.       Кровь Чарльза на её руках — вечное клеймо, напоминание о её человеческой сущности. Напоминание о том, что от человека у неё осталось пугающе мало.       Когда вдруг начались споры, а маршал, которому явно было около пятидесяти лет или больше, начал вести себя как неразумное дитё, Матильда решила, что лучше бы они и дальше продолжали сидеть в тишине. Разговоры о былом и поиски виноватых угнетали. На краю сознания плескалась гордость за Жана, который повзрослел и оформился в решительного молодого человека, не утратившего способность здраво мыслить и рассуждать критически. На другом — плескалось раздражение из-за упрямства Магата. И оно вылилось во вторую неосторожную фразу, которую должна была услышать в лучшем случае только Ханджи.       — Хотелось бы мне посмотреть, какие огромные проблемы будут у их потомков через несколько десятков, сотен или тысяч лет из-за постоянных войн с Альянсом. А они будут, если следовать логике угнетателей.       Тео захлебнулся сомнительным пойлом, закашлялся громко, что аж титан Пик слабо вздрогнул. А Матильда на несколько секунд стушевалась под многочисленными взглядами, понимая, что их горячий спор закончился так невовремя, из-за чего это услышали вообще все. Жан сощурил глаза, одобрительно хмыкнул, вселяя в неё уверенность.       Это была капля в высушенном море.       И снова эта давящая тишина, прерывающаяся стуком ложек о железные тарелки и потрескиванием деревьев, качающихся из стороны в сторону под давлением ветра. В этот раз сидеть в ней было легче, потому что страх разругаться всем окончательно и устроить настоящую бойню посреди глуши был сильнее. Лучше перетерпеть, чем потом, когда кто-то сорвётся, собирать кого-то по частям.       Ситуация, конечно, хуже некуда. И обострилась она, когда Елену, которая всегда казалась неприятной и не внушающей доверия личностью, прорвало на откровенности и раскрытие чужих тайн. Подробности о смерти Марко Матильду мало встревожили. Не встревожило и то, что трое воинов, нацепивших на себя маску солдат, были причастны к этому. Это всё — дела давно минувших лет, да и с этим очаровательным веснушчатым парнем она практически не общалась. Она старалась не показывать своего равнодушия и лёгкого привкуса разочарования, когда вспомнила, что Райнер был близок с этим Марко.       А вот Жан взбесился. И его понять можно: вскрылись подробности смерти лучшего друга, который нередко приходил ему во снах. Если бы в тот миг вскрылись бы ещё какие-нибудь подробности смерти Келды, то она бы, наверное, тоже вышла из себя.       Или её личность настолько сильно изменилась, что даже воспоминания о смерти бедной девушки больше не всколыхнули бы в ней дотлевающую ярость?       Подумать об этом она не успела. Чан с рагу опасно качнулся над огнём, когда Жан задел его ногой, не почувствовав обжигающего жара, и ринулся в сторону Райнера, который вдруг тоже решил разоткровенничаться. Матильда наблюдала за этим без лишних эмоций, тая глубоко в себе небольшую радость из-за того, что давняя мечта сбылась: первые месяцы она слишком много представляла, как её кулаки будут встречаться с его лицом, а ноги — с телом; потом начала думать о том, как вместо неё это сделает кто-то другой. Радость была действительно небольшой — настолько, что начала медленно растворяться в жалости. И даже не к самой себе.       У каждого из них была искалечена душа. У большинства — безвозвратно.       Что-то дрогнуло внутри неё, когда под удар попала Габи, безрассудно ринувшаяся прямо в самое пекло, как и во всех остальных случаях, свидетельницей которых была сама Матильда. Она даже приподнялась, приоткрыла рот, но четыре буквы её имени так и не сорвались с губ. Девчонка падала Жану в ноги, просила прощения и молила о помощи. Взгляд блеклых, давно потускневших серых глаз, напоминающих пасмурное небо, впервые за долгое время смягчился.       Матильда не подошла к Райнеру, чьё лицо превратилось в кровавое месиво, в котором было сложно разобрать, где находился нос, а где — губы. Доверила его прародительнице, которая наверняка уже спешила к нему на помощь, и Энни, которая минуту топталась вокруг него, не зная, что делать. Свою помощь она предложила Габи, действительно нуждающейся в ней. Расправила спальный матрас для детей, уложила девчонку на спину, согнув тонкие ноги в коленях, проверила дыхание. Оно было сбитым, но не от осложнений, а от отступающей истерики и пролитых слёз. Натянула одеяло им до самого подбородка, чтобы не замёрзли холодной ночью, и отошла к костру, чтобы доесть свой ужин, не глядя на содержимое.       Потом пришлось лечь самой, развлекая себя наблюдениями за тёмным небом, усыпанным тысячами ярких звёзд. Несколько упало куда-то далеко, но желания загадывать Матильда не стала, предпочитая просто смотреть и ни о чём не думать. Гул голосов постепенно стихал. Вернулся Жан, который не ответил ни на один вопрос взволновавшегося из-за его ухода Конни и молча лёг рядом с ним, сразу же отворачиваясь в сторону выхода из леса. Сбоку послышалось какое-то копошение. Она скосила взгляд и едва удержала тяжёлый вздох в груди, когда увидела, что с ней решила лечь Энни, а не Микаса. Потом вдруг вспомнила, что она нравилась Армину — и это, скорее всего, было взаимно — и поняла, почему решила лечь именно с ней.       Армину никогда не везло с близкими людьми. Один решил истребить всех людей за пределами острова, другая была одержима этим самым сторонником геноцида, а третья и вовсе была закрытой, холодной и твёрдой, как камень.       — Эй, — тихо позвала Энни. Матильда тут же прикрыла глаза, всё-таки вздохнула, но не так тяжело, как хотелось изначально, и не ответила. Не просила замолчать, но и не настаивала на дальнейшем разговоре. — Я бы хотела… Ну… Я…       — Мне это не нужно, Леонхарт, — отрезала она, поворачиваясь к ней спиной.       Молчаливый знак и глупая ошибка, которая могла бы стоить ей жизни, если бы они не заключили хлипкое перемирие. Но Энни, явно возмущённая такой реакцией, не посмела вонзить в спину нож — только несильно пнула её по голени и прижалась всем телом к ней, уткнувшись лбом между острых лопаток.       — Так теплее, — вдруг решила объясниться она.       Матильда не возражала, но и от счастья не светилась.       

***

      Пробуждение выдалось тяжёлым. Усталость растекалась по всему телу, а недосып ярко отображался в раскалывающейся на мелкие частички голове и слипающихся глазах. Затёкшие мышцы неприятно ныли и иногда, когда Матильда смела сделать резкое движение, отзывались острой болью, от которой хотелось морщиться и временами кричать. Настроение, которое по стандарту находилось ниже нормального, опустилось до самой низкой отметки. Ехать в такую даль по изнуряющей духоте, сидеть в переполненной припасами телеге и трястись из-за неровных дорог не хотелось от слова совсем. Говорить с кем-то даже по поводу важных и неотложных дел — тоже.       И, как назло, именно в таком настроении и настрое Райнер и Энни вдруг решили обсудить моменты былых лет. Матильда всем видом показала своё нежелание говорить о чём-либо, но оба оставались непреклонны. И если от неё это ожидалось, то вот от него проявление такой решительности являлось чем-то необычным. Потом вспомнила, что он получил новое звание заместителя командира отряда воинов, вырос, научился анализировать и рассуждать, из-за чего добился небывалых высот, и все крохи удивления пропали.       — Я не помню, чтобы когда-то перед кем-то извинялась, но сейчас, наверное, самое время. — Матильда раздосадовано покачала головой, хотела повторить то же, что сказала вчера, когда засыпала, но Энни прервала её, не дав сказать и слова: — Помолчи и не сбивай меня с мысли. Мне немного сложно думать и говорить после того, как я несколько лет провела в кристалле, поэтому войди в положение. Я… Я хочу попросить у тебя прощения. За то, что виновна в смерти твоих родных и друзей, за то, что лгала долгое время, за то, что предала тебя и разрушила то немногое, что между нами было. Просто… Я просто… Не знаю, мне хотелось, чтобы это всё поскорее закончилось, а мы вернулись домой. Я просто хотела увидеть своего отца и… А потом всё так быстро закрутилось. Я не испытывала симпатии ни к кому из вас, мне все одинаково были отвратительны. Но это было не из-за того, что я росла там, за морем, а просто… Блин, это прозвучит ужасно, но я просто… не очень любила людей. Но оказавшись здесь, я поняла, что среди вас есть и конченые ублюдки, есть и хорошие. Ты… Вы много дали мне, показали, что во мне есть что-то большее, чем просто отвращение, презрение и ненависть. И… просто извини, ладно? Мне очень жаль, правда.       Матильда какое-то время молчала, глядя прямо ей в глаза. Но не от желания показать ей своё равнодушие, остатки обиды или чего-то ещё. Просто чтобы увидеть раскаяние, искреннее желание что-то исправить между ними. И она увидела, поэтому сделала крохотный шажок навстречу.       — Я была в этом пыльном и вонючем гетто, который существенно отличался от остальной Марлии. Видела отношение марлийцев к элдийцам, видела их отвращение и патологическую ненависть, оказавшуюся даже в малых детях без повязок. Я краем глаза видела, как таких же детей, но с повязками на плечах, гоняли с помощью собак и дроби. Насколько я поняла, это были ребята, среди которых должны были отобрать кандидатов в воины. — Энни поморщилась, окунаясь в неприятные воспоминания, пока Райнер стоял, опустив взгляд в землю. — Я не знаю, как воспитывали и гоняли вас, не знаю, как воспитывали и гоняли Габи с Фалько, но почему-то уверена, что методы там — ещё жёстче. А ещё я уверена в том, что вы напали на Парадиз не по своей воле. Мы слышали, что кандидатам ставят определённые условия и дают определённые… привилегии. И я знаю, что вы способны на что-то большее, чем ненависть, потому что умеете любить. У вас в Марлии семьи, ради которых вы с разбегу ворвались в настоящий ад. Я понимаю вас, но…       Она распахнула глаза, находя ответы на вопросы, которые мучали её столько времени.       Если они не виноваты, тогда почему в груди так ноет от обиды и злости? Если не виноваты Габи и Фалько, то почему просыпается ярость и противная тоска при виде Энни и Райнера? Почему невозможно полностью простить и отпустить историю, которая была давным-давно, если они не виноваты?       — Я могу вас понять, но не могу простить. Просто не могу, потому что я всегда помню о тех ужасах, что вы принесли. Пусть и не по своей воле, пусть вы были детьми, которых заманили «сладкой конфеткой» в виде определённых преимуществ для ваших родных. Но я тоже была ребёнком, желающим самого лучшего для бабушки и дедушки, для близких друзей, для себя. После их потери я просто хотела найти себе людей, которые были бы близки мне по духу, с которыми я бы выстроила надёжные и крепкие отношения. Хотелось найти кого-то, кому я бы смогла доверить всё-всё-всё. Но вы и это отняли. И уже никто не заставлял вас этого делать. Если только какие-то обстоятельства. Но даже так можно было сделать это как-то мягче, что ли. — Она выдохнула, чувствуя, как глаза предательски увлажнились. — Я понимаю вас, но не прощаю. И не знаю, смогу ли когда-нибудь.       Совсем неуверенное, неловкое поглаживание по плечу привело в чувства. Энни отдёрнула руку, когда заметила, как её взгляд прояснился, слабо покраснела, но посмотрела на неё с пониманием. Его она подтвердила и лёгким кивком перед тем, как уйти помогать собирать вещи другим. Остался только Райнер, который выглядел не лучше побитого щенка, брошенного на обочине пустынной дороги.       И этот человек с видом побитого щенка сокрушённо рухнул перед ней на колени, не решаясь прикоснуться руками, словно считал её чем-то возвышенным, а себя — недостойным. Матильда, чтобы не чувствовать себя неловко, опустилась перед ним на одной колено, смотря на него с нотками жалости. На большее не решилась.       — Я даже не буду пытаться извиняться, не буду говорить, что мне очень жаль, — прошептал он так тихо, что ей пришлось напрячь слух и немного склониться к нему, чтобы расслышать. — Мне так хотелось объясниться перед тобой, предложить сбежать с этого острова, забрать с собой. Но потом, когда разведчики, среди которых тебя не было, пошли отбивать стену Мария, я подумал, что тебя убили за нашу связь. Винил себя так, что хотел застрелиться. Потом задумывался об остальных — и ещё сильнее хотел убить себя. — Матильда поджала губы, прикрыла глаза, чтобы согнать образ его, едва ли не находящегося в настоящей истерики, судорожно говорящего, словно он был в исповедальне перед священником. — Я знал, что ты не заслуживала той боли, которую я причинил тебе своим предательством, понимая, что ещё был виноват и в смерти твоих близких. Я знал, что не заслуживал того счастья и той любви, что ты мне дарила. Но… Мне так хотелось окунуться в это. Здесь меня, чужого, приняли лучше, чем дома. Всегда принимали лучше. Даже сейчас, когда ты смотришь на меня с холодом, а Жан — с ненавистью, я чувствую себя так, будто нахожусь на своём месте.       Райнер, не сдержавшись, всё-таки уткнулся лбом ей в грудь и тяжело выдохнул. Громко сглотнул и выдохнул ещё раз — в этот раз тише. Матильда сдержала порыв утешающе похлопать его по плечу, погладить по спине или затылку. Сидели в тишине между собой. Она вслушивалась то в тихие переговоры ребят, то в заливистое пение птиц, то в его успокоившееся дыхание. Он, казалось, был погружен в себя и не слышал ничего. Потому что, когда Жан позвал всех залезть в телеги и продолжить путь, его тело даже не шелохнулось.       — Нужно идти, — сказала она, отстраняя Райнера от себя за плечи.       Он растерянно кивнул, медленно поднялся на ноги. А Матильда ждать его не стала, тут же заскакивая в телегу и занимая место у самого выхода. Щёлкнула задвижкой, закрывая заднюю дверь с одной стороны. Райнер, усевшийся напротив, щёлкнул второй. Энни под боком завозилась, принимая более удобное положение, уткнулась подбородком себе в согнутые колени.       После короткого разговора Матильде стало немного легче. По крайней мере, она больше не испытывала таких ярких противоречивых чувств, когда они были рядом. Даже дышалось свободнее, а голова, до этого забитая сотнями разных мыслей, немного прояснилась. Настолько, что она крепко заснула. И ни тряска телеги, ни появление титана Пик, ни тихие переговоры её не потревожили. Она проснулась лишь тогда, когда её разбудил Жан, сказав неутешительную новость о том, что они добрались до нужной точки. Гораздо позднее, чем это сделали сторонники Эрена.

***

      Если бы Матильде когда-нибудь сказали, что всё пережившее ею будет казаться незначительной мелочью на фоне настоящего ада, который они устроили, то она бы не поверила. Сказала бы что-то про то, что такое побоище организовать небольшой группе людей, таящих друг на друга ненависть и обиды, невозможно. Но они всё-таки взяли и организовали.       В голове была каша. Под ногами — тоже, но уже не из мыслей, сожалений и разочарований, а из выпавших из тел органов, кожи и непонятной жижи, которая походила на кровь. От этой картины тянуло блевать, поэтому Матильда стоически шла вперёд и ни в коем случае не глядела вниз, пытаясь абстрагироваться от издающихся под её ногами хлюпающих и чавкающих звуков. К горлу периодически подкатывал комок, а руки тряслись так сильно, что мечи в ножны попали только раза с четвёртого, когда Армин накрыл своей ладонью её.       Липкая кровь ощущалась везде. Она просачивалась сквозь тонкую ткань рубашки, более плотную — брюк и высоких сапог. Срасталась с кожей, проникала под неё и смешивалась с другой, своей. Оборачиваться не стала, но и без этого знала, что за ними, по причалу, тянулся огромный кровавый след.       Отвращение к себе стало сильнее. Появилась жалость. Жалость к тем, кто навсегда потерял дом и родных людей, друзей, соседей, с которыми росли всё время. Ни капли удовольствия от того, что теперь они оказались такими же разбитыми, как и сотни детей, выживших после трагедии на Парадизе; как и она в своё время. Она столько раз проклинала их, желала тех же страданий, представляла их муки, если бы они оказались в похожей ситуации.       Не было ни злорадной усмешки, ни грамма радости или счастья.       Матильда нахмурилась, замечая, что глаза у Энни были красивого синего цвета, похожего на воду в морских глубинах, о которых грезил Армин. А ей всегда — до этого момента — казалось, что они такие же безжизненные и серые, как и у неё. Невольно повела плечом, свела брови к переносице ещё сильнее, когда услышала очередной громкий всхлип из её груди. У неё не разрывалось сердце, нет. Оно просто неприятно дрогнуло, напоминая о своём существовании. Когда Энни приподняла голову, случайно скользнув по ней взглядом, Матильда сглотнула. На фоне застывших в глазах слёз и слабого румянца на щеках и носу синий становился ещё ярче.       Всё очарование схлынуло, когда она начала плакать, надрывно проклиная себя. Не Эрена, который решил устроить геноцид. Не их, опоздавших и допустивших это. Себя.       Сил смотреть на то, как Энни, напоминающая собой неогранённый кристалл, похожий на тот, в который себя же и заключила, ломалась прямо на глазах, не было. Матильда на деревянных, несгибаемых ногах прошла к каюте и сразу же ринулась к кровати, чувствуя, что пол начал уходить из-под ног. Матрас под ней надрывно застонал, скрип старых пружин резанул по слуху, вынуждая её поморщиться. Но эти неприятные ощущения казались мелочью по сравнению с болью, которая растекалась по всему телу, когда она лишний раз шевелилась, снимая с себя одежду, пропитанную кровью.       Вдалеке слышались тихие завывания, и Матильда не понимала: это всё ещё была истерика Энни или слуховые галлюцинации. Она зажмурилась, с силой провела ладонями по лицу, глазам, ушам. И все звуки вообще прекратились. Даже шум моторов стих. В этот раз произошло ясное осознание: это она перестала слышать, абстрагировавшись от всего. Внутри было желание рухнуть на койку и накрыться колючим шерстяным пледом, который раздражал бы кожу, но сохранял тепло, грея обнажённое тело.        Матильда не сразу почувствовала чужое присутствие, но по обжигающему и пугающему жару стало понятно, что это кто-то из шифтеров. Скосив взгляд, она увидела грузную фигуру, сжавшуюся под тяжестью утраты и боли. Как никто другой, она знала, что это такое; но даже не представляла, каково было им, отправившимся с уверенностью вернуться, и их родителям, которые в момент шествия на них колоссальных титанов поняли, что дети проиграли. И ей бы хотелось выразить своё сопереживание, но язык набух и прилип к нёбу, а в голове не было ни одной мысли, как это сделать, не показав своей обиды, не унизив, не оскорбив. Не показать своей жалости, от которой было бы только хуже.       А потом поняла, что у неё не осталось сил, чтобы переживать по этому поводу. И вообще переживать.       Райнеру, казалось, этого и не требовалось. Ему будто бы хватало одного её присутствия. И вместе с этим она чувствовала, как он становился всё ближе и ближе физически: с каждой минутой молчания скрип матраса становился громче от любого движения с его стороны; его тепло ощущалось всё отчётливее, согревая. Он остановился только тогда, когда их бёдра соприкоснулись. И дальше он двигаться не смел, то ли боясь, то ли просто не желая усложнять что-то.       Позднее стало ясно, что всё-таки боялся.       — Я… могу попросить тебя об одной просьбе? — неуверенно спросил он, словно не знал, а мог ли вообще разговаривать с ней, находиться в её каюте. Матильда повела плечом, не давая чёткого ответа, и вздохнула. — Мы можем… Можем полежать вместе? Просто отдохнуть, без всякого… подтекста. Пожалуйста.       На секунду Матильда перестала дышать, впервые за столько лет чувствуя смущение. Оно усилилось, когда она заметила, что сидела перед ним в одном нижнем белье. И пока одна часть твердила, что он наверняка видел обнажённые женские тела — и частично обнажённые, если вспомнить их первый и единственный раз, когда они были очень близки на всех уровнях, — другая говорила, что это как минимум неприлично. Но «другая» замолчала, когда девушка вдруг вспомнила, что это он к ней пришёл без стука — или без разрешения войти, ведь она какое-то время сидела, погружённая в себя.       Выиграла, как и всегда, третья — равнодушная ко всему происходящему.       — Делай, что хочешь, Райнер, — на выдохе проговорила она и для своего состояния ловко забралась с ногами на постель.       Легла к стене, практически соприкасаясь с деревом лопатками, оставила для него свободное пространство и натянула этот колючий плед, от которого через минуты начало проявляться раздражение на коже, до самого подбородка. Райнер не спешил, осмысливал, что значило это: «Делай, что хочешь». Лишь через мучительные минуты он шумно выдохнул, по-видимому решив пустить всё на самотёк, и начал стаскивать с себя обувь и кофту. Штаны решил оставить, чтобы совсем не усугублять ситуацию.       Койка едва выдерживала их обоих. Райнер приблизился к ней совсем вплотную, чтобы пледа хватило и на него, весь зажался от неловкости между ними, покрылся очаровательным слабым румянцем. В неуверенности задержал ладонь над её лицом, будто хотел погладить по виску, по волосам, но так и не дотронулся до неё, положив её себе под щеку. Начал наблюдать, смущая и смущаясь.       — Перестань так пялиться, — попросила Матильда охрипшим голосом.       — Не могу, — шёпотом ответил он и следом неожиданно признался: — Очень скучал по тебе.       Она на это ничего не ответила, только прикрыла глаза, что начинали слипаться, и выдохнула. Качание корабля по волнам убаюкивало.       

***

      Матильда уже не помнила, сколько раз оказывалась в этом месте. Просторная гостиная, приятное тепло, исходящее от камина, тихий треск дров и пленительный аромат выпечки, который доносился из кухни. Она находилась в этом сне-реальности нечасто. Однако в последние недели ей приходилось видеть этот хорошо обустроенный дом, приятный участок, о котором она мечтала всё детство и подростковые года, небольшое озеро недалеко от него, Райнера и маленькую девочку, поразительно похожую на них двоих, очень часто. Практически каждый раз, когда погружалась в длительный и глубокий сон, не омрачённый кошмарами.       Сначала её встречал один и тот же сюжет: она сидела на кухне с девочкой на руках, потом ей становилось плохо от ужаса и непонимания происходящего, перед ней тут же оказывался Райнер, который провожал до гостиной и начинал поить травяными настоями. А потом, с годами, эти сны-реальности стали разнообразнее: то место действий поменяется, то помимо Райнера и девочки появится кто-то из товарищей, то ещё что-то. Но все события были связаны одной невидимой цепью, происходили будто бы в один день, из-за чего ощущение времени терялось.       В этот раз Матильда сидела на мягком диване, а напротив неё, в креслах, расположились Энни и Микаса. Ей понадобилось около минуты, чтобы понять, где она находилась, и успокоиться.       — Когда Райнер говорил, что ты в последнее время зашуганная, я не верила, если честно. Но теперь вижу, что он не врал. В чём дело, Элден? — Энни с долей ехидства улыбнулась глазами, сощурилась по-лисьи. — Или… Браун?       Микаса — удивительное дело! — растянула губы в слабой улыбке. И в этот момент Матильда поняла, что что-то было не так. Слишком шумно, душно и всё как-то… странно. Она медленно обернулась и приподняла брови от удивления: на заднем дворе стояли парни, включая Эрена. Он посмотрел на неё выразительно, растерялся и даже казалось, что погрустнел. И улыбка Микасы стала понятнее: в этом сне-реальности он не был их заклятым врагом, которого нужно убить, если потребуется. Эрен просто был рядом. Как во времена обучения в Кадетском; как до тех времён, когда правда начала вскрываться.       «Что-то не так», — сразу подумала Матильда. И через долгую минуту поняла, что всё было не так. Она чувствовала себя настолько неуютно, что грудь сдавило в тиски. Все казались такими счастливыми, радостными, живыми, а у неё в воспоминаниях — в воспоминаниях ли? — эти же лица, только искажённые болью и страданиями. Она отчётливо это помнила. Не могло же это стать очередным кошмаром?       — Почему мне кажется, что Николо впервые сожжёт мясо? — тихо поинтересовалась Микаса.       — Эй, не наговаривай на профессионала! — воскликнула Саша, влетевшая в гостиную с графином воды и стаканом. Добавила тише, словно предупреждала: — И ни в коем случае не сомневайся в его способностях. Держи, Матильда. Выпей водички, а то ты бледная, как смерть.       Матильда почувствовала, как боль пронзила виски. Она зажмурилась, покачнулась на месте, едва не свалившись боком на диван, и шумно выдохнула. Это точно были сны, потому что воспоминания о смерти Саши были ещё отчётливее, чем все остальные. Они свежи, а раны не затянулись до конца, иногда кровоточа.       Но всё казалось таким реальным, таким настоящим.       — Матильда, ты начинаешь пугать, — протянула Энни, обеспокоенно нахмурившись.       — А…       Не успела она хоть как-то отреагировать, кроме этого убогого «А», как сознание покинуло её, а вернулось лишь тогда, когда тело дёрнулось вниз, в невидимую пустоту, и очутилось на жёсткой койке. Она протяжно заскрипела от того, с какой силой вздрогнуло тело. Матильда приоткрыла глаза и ужаснулась ещё сильнее, чем во сне: относительно мягкая подушка сменилась крепкой грудью Райнера, а пронизывающая прохлада уступила место приятному теплу.       Судно слабо покачивалось на волнах. Двигатели всё ещё шумели, а металл издавал глухие звуки, которые сначала пугали, а теперь убаюкивали. Матильда несколько раз медленно моргнула, прикрыла рот, из которого начала вытекать слюна, перекатилась на спину, прямо на руку Райнера, не шелохнувшегося ни от звуков, ни от лишний телодвижений. Голова неприятно гудела, а в горле пересохло так, словно она глотнула сухого песка, похожего на тот, среди которого они укладывали рельсы. Состояние, казалось, стало ещё хуже, чем было до этого.       Матильда только начала думать о том, что произошло, как в каюту робко заглянул Армин. Покраснел, когда увидел, что она находилась не одна, да ещё и в таком виде, отвёл взгляд и тихо предупредил, что скоро они прибудут к точке. Будить Райнера не хотелось из-за ожидающейся неловкости, но деваться было некуда.       Вот теперь она ощущала смущение, ведь голова прояснилась. А вопросов стало только больше.       

***

      — Серьёзно, подруга? Это уже ненормально. Ты случаем не беременна вторым?       Слова Энни, стоящей над ней с мокрой тряпкой, которой Матильду обтирали, звучали как какой-то приговор. Она снова оказалась здесь, в этой комнате, которая успела стать родной и ненавистной одновременно.       Но ведь она не спала, а находилась в настоящем аду, участвовала в бойне: сначала в порту, потом летела на самолёте, потом билась в куче связанных между собой костей. Помнила смерть Ханджи, толпу колоссальных титанов, невыносимый жар и нестерпимую боль: физическую и душевную.       — Ты ни с того ни с сего теряешь сознание, не реагируешь на окружающий мир, — начала перечислять Энни, усаживаясь рядом с ней.       — Ещё тебя тошнит, ты ничего не ешь и бледнеешь, — добавила Саша, опирающаяся локтями на спинку дивана. — Точно беременна. Вот Райнер-то обрадуется.       — У тебя такое лицо, будто ты подобную новость в первый раз слышишь, — фыркнув, сказала Энни. — Или ты не рада?       Матильда не успела ответить. Только схватилась двумя руками за голову, распахнула рот, не зная, как сделать глоток необходимого воздуха.       

***

      Колени обожгло болью, когда они столкнулись с землёй. Матильда обхватила шею руками в обречённой попытке победить удушье, сжала рубашку на груди, цепляя кожу, чувствуя, как ядовитый газ оказывался в лёгких, выжигал их.       И у неё появилось ощущение, что тело и разум перестали принадлежать ей. И только один вопрос беспокоил сильнее всего: безвозвратно или же нет?       

***

      Матильда всегда удивлялась тому, насколько реалистичными казались эти сны. В них она могла думать, что-то делать. В них она не была сторонним наблюдателем, а являлась главной героиней, способной руководить своими действиями. Это пугало сильнее всего.       Сидя за столом на просторной террасе, Матильда осматривала каждого со скрытой опаской. Внутренности обжигал человеческий страх, связанный с тем, что хорошее рано или поздно закончится, а этот прекрасный вечер, где она проводила время с живыми друзьями и людьми, которых любила, навсегда исчезнет.       Она столько раз оказывалась в этом доме, столько раз погружалась в эти сны, наполненные реальностью, но никогда не говорила ни слова, хотя такая возможность была. Ужас сковывал всё тело, поэтому она всегда наблюдала за суетливыми движениями Райнера, пытающегося привести её в чувства, сталкивалась со взглядами, насквозь пропитанными беспокойством. В этот раз ничего не изменилось: Матильда всё так же молчала, предпочитая слушать истории Армина, слабо улыбаться, когда Эрен и Жан начинали спорить друг с другом, сдерживать слёзы, когда Райнер закидывал руку на спинку её стула, чтобы быть ближе и лишний раз провести кончиками пальцев по плечу, посылая по телу дрожь.       Она окончательно поняла, что это всё — ненастоящее. Поняла и смирилась, когда увидела вполне себе осознанный и сожалеющий взгляд Эрена, который говорил куда больше, чем если бы он решил завести разговор на эту тему.       Но этого ему показалось мало. Когда солнце село за горизонт, а друзья разбрелись по участку, Эрен вдруг отчего-то решил отвести её в сторону, в дальний угол террасы, чтобы поговорить. Матильда надеялась, что он хотел объясниться. Такие сны, несомненно, были прекрасны, но если бы она хоть чуточку понимала, что переживала столько лет, то было бы ещё лучше.       Эрен, как никто другой, понимал, что такое сидеть в неведении. И ещё лучше понимал, насколько это раздражало и обижало.       — Что происходит, Эрен? — прямо спросила она и удивилась тому, каким её голос стал мягким. Не сухим и безжизненным, не с хрипотцой, как когда-то, а похожим на шелест воды или ветра.       Матильда не спрашивала, почему он вдруг решил поговорить с ней. Она спрашивала, почему они вообще здесь оказались.       — Ты уже догадалась, да? — спросил он, как-то грустно усмехнувшись.       — Нет. Я только несколько минут назад поняла, что всё это какая-то иллюзия или насмешка судьбы. Но у меня всё ещё есть сомнения. — Она тяжело вздохнула, положила руку на вершину изгороди, слабо сжимая пальцами дерево. — Не понимаю, где реальность, а где долгий сон.       — Я тоже, — признался Эрен, выбивая своим признанием её вопросительное мычание. — Ну, раньше не понимал. Хотя и сейчас различать сложно. Столько воспоминаний, столько вариаций будущего, столько возможностей для того, чтобы создать сотни настоящего.       Матильда, желающая хотя бы немного прояснить ситуацию, лишь сильнее запуталась, потому что не понимала, о чём он говорил.       — Мне жаль тебя разочаровывать, но это не сон и не реальность, а лишь то, что могло бы быть, если бы в какой-то момент всё пошло иначе.       — Значит, реальность там, где ты решился устроить бойню, — прошептала она, прикрывая глаза. Эрен же смущённо отвёл взгляд в пол и поджал губы. — Но я начала видеть это ещё до того, как предательство Энни подтвердилось.       — Для меня больше нет понятия «время». Я мог в любой момент перекрутить события так, как мне это было необходимо, иногда забывался, начинал мечтать. Может, поэтому это распространялось и на других. Мы же все связаны через пути. Армин вот, например, побывал на море ещё до того, как мы прошли к нему.       — То, что ты сейчас рассказываешь, воспринимается мной как какой-то бред сумасшедшего. Без обид, Эрен.       Он прыснул, тихо хохотнул и кивнул.       — Понимаю. Я себя сумасшедшим и ощущал, когда впервые увидел будущее. Подумал ещё, что окончательно головой тронулся и надо бы мне у капитана вымолить недельку-другую, чтобы в госпитале поваляться, в себя прийти. Но это правда. Сейчас я стал смертью, разрушителем миров.       — Звучит ужасно, Эрен.       — На деле — ещё хуже.       На какое-то время они замолчали. Смотрели куда-то вдаль, смотрели на розовое небо, на котором прослеживались рыжие полосы, на рябь воды в озере, на то, как макушки высоких деревьев покачивались из стороны в сторону под давлением ветра. Вдалеке слышались голоса друзей. Матильда обернулась в ту сторону и с жалостью посмотрела на Сашу.       Она умерла. А здесь лишь болезненное напоминание того, что она могла бы выжить, если бы… Если бы.       — Мне не хотелось влиять на тебя подобными… будем считать, снами. Но после одного предательства, второго, отстранения от службы… Я подумал, что это поможет тебе держаться. Сейчас мне кажется, что это было зря.       — Потому что теперь мне придётся жить с мыслью о том, что этого никогда не случится?       — Потому что долгое время я обманывал тебя, обнадёживал. Обнадёжу и сейчас, сказав, что это может произойти. Если вдруг вы остановите меня. И если ты захочешь себе такую жизнь. — Матильда вдруг задумалась, хотела ли она тихую семейную жизнь, без лучей славы и службы. — Правда, состав немного изменится, потому что…       — Я поняла, — прервала она, понимая, что он хотел сказать про смерть Саши.       — Если я проиграю, то перед тобой будут раскрыты все дороги. Если захочешь пойти дальше по службе, то войска всегда ждут тебя — такой ценный кадр, как ты, точно не пропадёт. Если захочешь исполнить свою давнюю мечту и создать уютное гнёздышко недалеко от озера, в какой-нибудь тиши, то у тебя будут все возможности. Если захочешь чего-то другого, то мир, наполненный неизведанным, для тебя будет открыт.       — А если я ничего не захочу?       — Тогда можешь задрать лапки кверху и умереть, как это делают настоящие безвольные слабаки, — несдержанно ответил Эрен. — Но я сомневаюсь, что ты сломаешься.       Матильда повела плечами, боясь признаться самой себе, что уже давно это сделала. На эти же плечи легли тёплые ладони. Пальцы ощутимо сжали хрупкие кости. Руки потянули на себя — и через мгновение Матильда уткнулась лбом в грудь Эрена, прикрыла глаза.       — Я должен признаться ещё кое в чём и извиниться. — Она промолчала, ожидая от него чего-то такого, что могло бы выбить почву из-под ног. — Прости, что причинил тебе столько боли… По моей воле ты потеряла близких. По моей вине, а не по вине Райнера или Бертольда. Практически каждый серьёзный выбор, сделанный кем-то из вас, напрямую связан с моими планами и желаниями.       — Получается, все мы — пешки на твоей шахматной доске, — сказала Матильда. — Наверное, у тебя просто не было другого выхода.       Через долгие, мучительные минуты он признался:       — Я не знаю. Может, и был, а я просто не нашёл его.       И так шумно выдохнул, словно признал ошибку и отпустил себя. Начал что-то говорить, но Матильда не смогла разобрать слов из-за сторонних звуков. Хотя перед тем, как очутиться в другом измерении, ей удалось услышать тихое и такое искреннее: «Прости».

***

      Матильда ничего не ответила, понимая, что приятная и мирная обстановка сменилась чем-то другим. Шум пульсирующей крови не перекрывал стук быстрого биения сердца. Неприятная влага ощущалась повсюду: на бёдрах, на груди и спине, на лице. Несколько капелек непонятной жидкости скатились к приоткрытому рту, невольно попали на кончик языка, растворяясь и оставляя после себя солоноватый привкус — то ли слёзы, то ли пот. Всюду шипел пар и воняло гарью. Где-то раздавались крики: от радости, от ужаса, от горя.       Открывать глаза ей не хотелось, потому что смириться с суровой реальностью — тяжело. Ощущения были схожи с разочарованием после долгого сна, где всё было хорошо.       Бедро болезненно ныло, а кожу под щекой жгло, как во время получения сильного ожога. В спине ощущался дискомфорт из-за того, что она была прислонена к чему-то твёрдому и неровному. И ей бы проверить себя на наличие каких-то повреждений, осмотреться, проведать обстановку, но она всё равно не открывала глаза, предпочитая вслушиваться.       И пересилила себя только тогда, когда все звуки вдруг стихли. Первое, что Матильда увидела, — ярко-голубое небо, которое ослепляло своей чистотой и насыщенностью. Прищурилась, несколько раз медленно моргнула, опустила голову и увидела, что сидела где-то вдалеке от остальных, за огромным валуном, который защищал её от солнечных лучей. Всюду был рыжий песок. Такой сухой и неприятный.       Земля была высушена и обречена. Но при этом в воздухе витала какая-то лёгкость и надежда на лучшее.       Матильда чувствовала себя примерно так же.