Девушка с острова

      С тех пор, как Эрен ушёл в вечность, прихватив с собой и проклятие Имир, прошло семь месяцев. Для Матильды они текли бесконечно долго и бесконечно быстро одновременно. Какие-то дни пролетали со скоростью света, какие-то — со скоростью перебитой улитки. Но все они были одинаково серыми и унылыми, наполненными тоской, болью и отчаянием. Первое время она лежала в госпитале после операции на бедренную кость, которая каким-то образом оказалась сломанной, а потом — долгое, мучительное восстановление, в ходе которого она сотни раз пожалела о том, что выжила в той бойне.       Пока другие уже вовсю были втянуты в активное восстановление мира и городов, Матильда только начала делать первые шаги без помощи посторонних или костылей. От мысли, что она превратилась в беспомощную девушку, воротило. От новости о том, что с военной службой придётся закончить, хотелось удавиться или засунуть металлическое дуло ружья себе в рот и без лишних сомнений выстрелить.       У неё было достаточно времени для того, чтобы упорядочить все мысли и подумать о произошедшем. И лучше не стало. Всё время, что Матильда знала Эрена, он орал о свободе, о её красоте и важности, но при этом сам отбирал у них это нечто прекрасное, чтобы пробиться к своей мечте. А теперь его вдруг не стало, и они действительно были свободными и способными самим делать выбор.       В какой-то момент Матильда поняла, что сделать его не может, ведь всю сознательную жизнь она только исполняла чьи-то приказы. Если отправляли в горячие точки — шла туда. Если приказывали уйти в тень и собирать по крупицам информацию в местах, куда не подпускали обычных людей, — уходила и собирала. Если показывали пальцем на человека, которого следовало убрать, — доставала оружие и убивала. Не за идеалы, не из-за сильного желания, а потому что так кому-то было нужно.       Перед ней открылось множество дорог, а она, не умеющая просчитывать ходы заранее и принимать за них ответственность, боялась ошибиться и снова оказаться в луже. Но неизбежность подгоняла и вынуждала определяться. И это лишь сильнее добивало — настолько, что она закрылась ото всех в небольшой квартирке у центральной площади, которую ей выделили как герою и спасительнице оставшегося в сохранности мира. Целыми днями и ночами смотрела то в потолок, с которого начала свисать паутина, то через окно на небо. В такие моменты мыслей было или пугающе много, или непозволительно мало.       Матильда представляла своё будущее. Оно всегда было разным и таким утопичным, что на следующий день она не могла и не хотела думать вообще ни о чём.       Купаться в жалости к самой себе было настолько омерзительно, что идея взять себя в руки выглядела привлекательнее, чем целыми днями лежать на кровати и думать-думать-думать. В последние дни она начала подниматься с постели, терпя ноющую боль в бедре, что не до конца восстановилось, постепенно расхаживаться и возвращаться в жизнь, кипящую вокруг.       В зеркале она видела и девушку, которой недавно стукнуло двадцать три года, и отражение той маленькой девчонки, потерявшей близких, а заодно и жизненный ориентир. Бесцветные глаза теперь казались ещё более стеклянными, весь внешний вид кричал о том, что ей требовалась помощь: кожа была сухой, губы — покрыты корочкой, волосы стали безжизненными и тонкими. Она даже не стала переводить взгляд вниз, на бедро, где красовался ещё не побелевший шрам после операции, не стала смотреть, как ещё сильнее отощала.       Против воли скривилась и начала натягивать на себя одежду, которая отвратительно свисала с неё. Стоило разогнуться и выпрямиться, как ослабевшие мышцы отозвались неприятными потягиваниями, а место шрама кольнуло болью, которая поутихла только тогда, когда Матильда совсем неспешно добралась до кухни. Огляделась и шумно вздохнула, поняв, что из еды было только несколько кусков хлеба, которые смело можно назвать сухарями, и кусочки замасленной ветчины. Она смотрела на остатки еды таким враждебным взглядом, каким не глядела на титанов несколько лет назад. Желудок болезненно сжимался, упрямо настаивая на том, чтобы получить хотя бы это, но здравый смысл кричал, что после лёгкого перекуса такими продуктами она сляжет ещё на несколько дней, но уже с отравлением.       Громкий стук в дверь показался и спасением, и предвестником мук.       Матильда шла до неё слишком долго. За это время дверь несколько раз едва не слетела с петель — и это только сильнее раздражало. Она даже нашла в себе силы распахнуть её из всех оставшихся сил и рявкнуть:       — Какого хрена?!       Райнер перед ней облегчённо выдохнул и попытался приветливо улыбнуться. Не получилось и вместо этого вышла криво изогнутая линия губ. А во взгляде так и плескалось беспокойство. Матильда радовалась тому, что там не было жалости; и ещё сильнее обрадовалась, когда он приподнял небольшую сумку и сказал:       — Я тут тебе поесть принёс.       Её тело само по себе двинулось в сторону, давая знак, что Райнеру можно зайти. Он не стал медлить и шагнул почти что сразу, потом ещё раз, уже скрываясь за её спиной. Квартирка была небольшой, заблудиться в ней сложно, но то, насколько прекрасно он ориентировался в ней, позволило сделать вывод о том, что раньше ему приходилось проживать в похожей. Она была уверена, что в гетто дома были ещё меньше, чем здесь, в сохранившихся городах, где не было разделений между людьми. В очередной раз убедилась, что детство у него было просто отвратительным.       Обратно на кухню Матильда шла быстрее: не хотелось показывать свою новоприобретённую уязвимость перед посторонним, особенно перед бывшим сослуживцем и по совместительству возлюбленным. Даже если их больше ничего не связывало, а ей должно быть всё равно на его мнение, она по-прежнему иногда задумывалась о том, как выглядела в его глазах. В глазах, что сейчас не отрывались от неё.       На столе уже стояли банки, одна из которых была приоткрыта. Над ней клубился пар. Начал доноситься аромат бульона — не такого наваристого, как у Николо, но это было и понятно, ведь в такие непростые времена огромного ассортимента мяса не было. Матильда вообще какое-то время думала, что оставшимся в живых придётся поголодать, потому что площадь для посевов сократилась в сотни, если не в тысячи, раз. Кошмар продолжался даже после того, как причина его наступления была устранена.       Матильда неловко опустилась на стул, цепляясь за спинку и край стола для опоры, сдержанно выдохнула, не показывая, что ей больно и неприятно, и без страха посмотрела в ответ на Райнера. Жалости всё ещё не было, как и сопереживания. Всё то же беспокойство, которое выражалось в резких движениях, поджатых губах и тяжёлом взгляде. Теперь и оно раздражало. И причина была не в нём, а в ней самой, потому что Энни, которая навестила её около недели назад и которая была прямо-таки озабочена её не лучшим состоянием, она выгнала. С ним такое не вышло бы: он стал крепче, жёстче, грубее, несмотря на то, что сумел выжить и вернулся к матери. Все навыки и характер, что отчётливо проявлялись на Парадизе ещё до того, как стала известна правда о нём, только укрепились. Она видела это, потому и не стала пытаться прогнать его; вместо этого решила поговорить.       — Чего ты хочешь, Райнер?       Он приподнял брови, слегка дёрнулся назад, видимо, не ожидая, что она заговорит с ним, да ещё и на такие темы.       — Я просто хотел проведать тебя и принести поесть. Энни сказала, что ты…       — Давай договоримся, что моё состояние касается только меня. В заботе я не нуждаюсь, не маленькая. Остальным тоже можешь передать, — отрезала она.       Райнер замолчал, решив сконцентрироваться на наблюдениях за её попытками поесть супа и не расплескать половину на стол из-за сильно дрожащих рук. Когда Матильда это заметила, то швырнула ложку прямо в банку, едва успев увернуться от брызг, стремительно летящих в неё, начала пилить его недовольным взглядом. Думала, что это хоть немного смутит его, но за столько месяцев всё здорово поменялось. Поэтому смущал уже он.       — В заботе ты, может, и не нуждаешься, но вот в помощи — очень даже. — Матильда выпрямилась, услышав такое заявление, приготовилась укусить его да побольнее, резануть своими неосторожными словами, чтобы он понял, что в его помощи она точно не нуждается, и ушёл. Он прервал её ещё до того, как она успела открыть рот. — Сейчас я вижу перед собой ослабевшую девушку, которая даже не сумела пройти до конца реабилитацию, потому что никого к себе не подпускает. Вижу девушку, которая варится в котле с собственными мыслями с перерывами на беспокойный сон. Вижу девушку, травмированную во всех смыслах. Я вижу в тебе себя, когда только вернулся с Парадиза после неудачи у стен Мария. Поверь, я хорошо представляю, что ты сейчас чувствуешь. В голове — каша и никакого понимания, в кого ты превратилась и что с этим делать. Куча сожалений и мыслей, о том, что было бы, если бы… Дни тянутся или слишком медленно, или слишком быстро. Физическая слабость, выражающаяся в том, что ты даже не можешь дойти до туалета. Моральная слабость, которая выражается в том, что ты даже не хочешь попытаться дойти до него. Внутри будто бы ничего не осталось, одна пугающая пустота. И, конечно же, отсутствие желания жить дальше.       Лицо Матильды вытянулось от удивления: его слова били прямо в цель.       — И как ты с этим справился? — осторожно поинтересовалась она, сдаваясь.       Райнер улыбнулся, будто предвкушал победу или радость.       — У меня был доктор в области психиатрии и родные люди рядом. А потом, когда я нашёл новый смысл жизни и цель, держаться стало гораздо легче.       Матильда не стала говорить, что ни доктора, ни родных у неё под боком не было. Не хотелось выглядеть ещё более жалкой и давать ему призрачные намёки и надежды.       — А сейчас? Неужели ты не пришёл к тому, с чего начал?       — Тогда я сильно переживал и терял тягу к жизни потому, что у меня не было ни друзей, ни понимающих родственников. Казалось, что все они остались на Парадизе. — Райнер подпёр голову кулаком, вздохнул и начал задумчиво смотреть в окно, погружаясь в те времена. — На одиночество накладывалось чувство вины за содеянное и множество сожалений, потом меня закидали грязной работой, которая только усугубляла ситуацию и вместе с тем помогала не сойти с ума окончательно. Сейчас же у меня снова появились близкие друзья, которые не осуждают меня, не винят и понимают, мои близкие родственники живы, мне нравится, чем я сейчас занимаюсь. Я чувствую себя нужным и от этого — живым.       — Рада, что у тебя всё налаживается, — сказала Матильда и нахмурилась от того, с каким равнодушием прозвучали эти слова. Добавила для убедительности: — Правда.       Райнер ничего не ответил. Молча смотрел теперь на неё, выжидал чего-то. И, когда она уже хотела поблагодарить его за обед и уделённое время и непрозрачно намекнуть, что ему пора, он сказал:       — Я готов тебе помочь.       Матильда едва успела подавить нервный смешок.       — А я не готова принимать твою помощь. — Он кивнул, словно ожидал такого ответа. — Думаю…       — Этот доктор, который помог мне, успел выехать из города рядом с Ребелио до того, как его разрушили. Эмили обосновалась недалеко отсюда и готова принять тебя. Или прийти к тебе — как удобнее.       — Подожди…       — А я буду рядом, — не останавливался он, каждым решительным заявлением всё больше и больше вводя её в ступор и смущение.       — Да подожди ты! — крикнула Матильда, чтобы остановить поток его планов на ближайшее время, и поморщилась от лёгкой боли в голове. — С чего ты вообще взял, что я позволю кому-то копаться в своей голове? С чего ты решил, что я готова… не знаю, подпустить тебя к себе?       — Извини, но в этом случае я не оставлю тебе выбора, — сказал он, а в голосе — ни капли сожаления.       Матильда всё ещё не успела осознать, что теперь Райнер — сосредоточение уверенности и решимости. И она бы соврала, если бы сказала, что такой Райнер ей не нравился или пугал. Напротив, то, что давно было похоронено в глубине её души, вновь обретало очертания. Это пугало. Пугало достаточно для того, чтобы податься назад и в защитном жесте скрестить руки на груди.       — Пойми же, одна ты не выберешься из этого состояния. Я знаю это. Сам много раз пытался, потому что не хотел казаться слабым, не хотел беспокоить других. Не получилось. И у тебя не получится, потому что пока это не проработаешь, ты так и не сможешь вернуться к нормальной жизни. У тебя каждый шорох будет ассоциироваться с тем временем. Ты даже не можешь есть томаты, потому что тебе мерещится кровь и возвращаются воспоминания об убитых.       Для Матильды его слова звучали как вызов. Который она принимала со скопившимися в глазах слезами. Ей было страшно осознавать, в кого она превратилась; это корёжило душу, убивало изнутри. Райнер следил за ней, провожал каждое движение взглядом человека, который действительно находился в таком состоянии и который вышел из него. Он знал, о чём говорил. Знал, что она чувствовала в тот момент. Он всё знал, всё понимал. И был готов помочь, хотя мог начать выстраивать свою жизнь, забыв про неё.       Но Райнер не забыл. И не забывал до этого, даже когда оставался вдалеке от проклятого острова, на котором встретил её.       — Это же откуда у тебя такое желание возиться со мной, а не заниматься своей жизнью? — протянула она, стараясь вложить в голос всё своё недоверие и нежелание.       Он не повёлся.       — Может, я и буду заниматься своей жизнью, если буду рядом с тобой?       Матильда вспыхнула до самых кончиков ушей, разозлилась сначала на него, а потом и на себя за такую предательскую реакцию на провокационную фразу. Скривила губы, полоснула по нему своим вмиг заострившемся взглядом и твёрдо сказала:       — Пошёл вон.       — Я планировал прогуляться после того, как ты поешь, — невозмутимо ответил он, словно не его только что попытались прогнать. Дёрнул уголком губ, не скрыл веселья в своих глазах и добавил: — С тобой.       Она даже не знала, как реагировать на это. Растерянность сменялась раздражением, раздражение — злостью, а злость — снова растерянностью.       — Ты осмелел. И обнаглел, — тихо констатировала она, не зная, что ещё сказать.       — Я просто хочу тебе помочь, Матильда. Мы долгое время росли вместе, совсем немного побыли парой, а потом — боевыми товарищами. Ты мне небезразлична.       Матильда неожиданно вспомнила, каким неуверенным он был несколько лет назад, когда пытался показать свои чувства и признаться в симпатии; вспомнила, как зачастую именно она проявляла инициативу, видя его сомнения и страхи. А теперь всё перевернулось: уже она стала неуверенной и всячески убеждала себя, что чувствам в её душе не место, а он начал предпринимать активные действия, чтобы вытащить её со дна.       Его слова про то, что она всё ещё небезразлична ему, отдались слабым натяжением в груди. Матильда до последнего не хотела верить в то, что у него всё ещё остались какие-то чувства к ней, искала иные причины для такого поведения с его стороны. А он в очередной раз смешал все карты и раскрылся перед ней, ничего не утаивая и говоря правду.       Она так больше не могла.       — А если я сейчас скажу, что мне безразличен ты? Что ты сделаешь?       — Не отталкивай меня, Матильда, потому что у тебя всё равно не получится. Ты не позволила мне сойти с ума, когда я терял себя на Парадизе, а я не позволю тебе сейчас.       В этот раз уже она перевела взгляд в сторону окна, не желая давать ответа. Мысль о том, что у неё был шанс выбраться из этого состояния и заново научиться жить в этом новом мире, полным возможностей, грела. Но нежелание, чтобы ей кто-то помогал — особенно Райнер, — приземляло с небес на землю.       — Когда я решила открыться тебе и сблизиться в первый раз, всё закончилось печально, — решила припомнить Матильда, надеясь, что хотя бы это отпугнёт его.       Бывшего заместителя командира отряда воинов, казалось, теперь не пугало ничего, потому что он с той же невозмутимостью, что и ранее, ответил:       — Сейчас за моей спиной нет никого, кто мог бы заставить подобраться к тебе ближе, чтобы помочь. Только моё желание. Ну, возможно, ещё Энни, которая приставила нож к моему боку, чтобы я наконец-то решился поговорить с тобой. Но больше, конечно, моё желание.       Матильда впервые за долгое время почувствовала желание улыбнуться и даже хихикнуть. Это было вполне в духе Энни.       — Я не прошу полного доверия к себе, не прошу забыть всё, что было до этого. И я даже не рассчитываю на то, что в конце ты ответишь согласием на моё предложение завести семью. — Она снова вспыхнула, предупреждающе посмотрела на него. — Я никогда не желал тебе зла, не желаю и сейчас. Просто позволь мне быть рядом и направлять тебя.       Матильда ещё не была готова выходить в мир, не была готова идти на сближение со всеми остальными. Она самой себе казалась чужой, не говоря уже об остальном. Однако жизнь вносила свои коррективы. И когда перед ней встал выбор между тем, чтобы окончательно погрязнуть в пугающей пустоте и убить себя, и тем, чтобы хотя бы попытаться погрузиться в новую жизнь, которая могла подготовить для неё приятные сюрпризы, она всё-таки выбрала второе.       

***

      Воздух в небольшой спальне был спёртым, из-за чего восстанавливать сбившееся дыхание было затруднительно. Матильда облизнула опухшие от бесконечных поцелуев губы, убрала прилипшие ко лбу волосы назад и устроилась поудобнее на чужой груди, подтягивая простынь к ключицам. Каждая мышца приятно ныла, а в теле ощущалась неведомая до этого лёгкость. Небрежные, но при этом уверенные и осторожные прикосновения грубоватых пальцев к подбородку и щеке снова пробуждали в ней желание, которое сдерживалось только из-за усталости и необходимости осмыслить и принять произошедшее.       Матильда в принципе за эти два года, что прошли как по щелчку пальца, начала много прислушиваться к себе, своим эмоциям и ощущениям; научилась думать и размышлять не во вред себе, а только на пользу. Сотни встреч с Эмили Беккер не остались без результатов. Сотни вечером с друзьями сопутствовали успеху. Ночи, проведённые за разговорами с Энни, Райнером или Жаном, который, как оказалось, тоже переживал не лучшие для себя времена, не помогали опустить руки, когда не оставалось ни сил, ни веры на восстановление и возвращение к обычной жизни. Она ненавидела принимать помощь, но постепенно эта ненависть превращалась в принятие.       «Проявление эмоций, их принятие — не показатель слабости. Это чушь, которую вбивают либо солдатам, либо тем, кого не ценят и на кого не хотят тратить время, силы и энергию… Оказание помощи — это прекрасно. Её принятие — это превосходно. Когда вы помогали марлийскому народу, вы же не думали о том, что они ничтожны и слабы? Тогда почему вы так думаете про себя?»       Она сбрасывала с себя оковы медленно. Осторожный шаг за осторожным шагом, ведь одно неверное движение — и вся работа оказалась бы в выгребной яме. Заново знакомилась с собой, рассматривала себя со всех сторон и ракурсов. Принимала своё прошлое, училась понимать и прощать себя и других, делала успехи в настоящем и задумывалась о будущем.       Вопрос о смысле всего в этой жизни стоял остро, но ещё острее перед ней стоял вопрос: что делать дальше?       «Если вы не можете найти смысл в чём-либо, то просто воссоздайте его сами, Матильда… У вас впереди неограниченное количество возможностей и ограниченное количество времени. Не теряйте его зря, ищите себя, пробуйте что-то новое, чтобы потом не пожалеть об упущенных шансах».       Матильда всё ещё не знала, куда ей пойти дальше, если путь к военной службе для неё закрыт; всё ещё не знала, что ей делать с запутанными взаимоотношениями с другими людьми. Она точно знала, что ни в коем случае больше не свяжет жизнь военным делом: не пойдёт ни инструктором, ни преподавателем в этой сфере; точно знала, что окончательно отпустит ситуацию с обидами и недоговорённостями и начнёт идти на сближение с Энни, которая всё это время не оставляла её.       На сближение с Райнером Матильда уже решилась. Казалось, это произошло ещё тогда, когда она не смогла ответить ему твёрдым «нет» и позволила быть рядом, чтобы он не позволил ей сойти с пути. С ним тоже приходилось двигаться медленно, каждый раз опасаясь, что он исчезнет, как тогда, в далёком восемьсот пятидесятом году. Каждый раз, когда он опаздывал или вместо него приходила Энни, внутри просыпался животный страх, что всё повторилось. С этим тоже приходилось бороться: и самой, и с помощью доктора, и с помощью самого Райнера.       Она даже не представляла, как вымотала ему все нервы, но он упрямо оставался рядом. И ни разу за эти два с половиной года Райнер не давил на неё, не склонял к чему-то, не давал ни намёка на то, что ждал что-то в ответ. Он правда стремился ей помочь, как когда-то давно.       За всё это время Райнер ни разу не показал своего любовного интереса к ней, предпочитая оставаться её другом, а не становиться кем-то большим. Первое время Матильду это совсем не беспокоило, потому что её пугала перспектива снова сблизиться с кем-то настолько, что последующая возможная потеря человека могла ударить по ней с такой силой, что оправиться было бы или очень трудно, или вовсе невозможно. Но со временем, когда она начала копаться в себе, поняла, что с Райнером ей действительно легче, комфортнее. А когда начала углубляться, то и вовсе поняла, что те чувства, которые она закрыла в себе на семь замков, никуда не делись. И их возвращение было ошеломительным событием для неё, которое она всеми силами старалась скрывать.       «Людям нужны люди, Матильда. Невозможно жить вне общества, каким бы оно ни было. Давайте вновь вернёмся к вашему примеру, который прекрасно иллюстрирует то, что человеку очень сложно справляться со всем в одиночку. Если бы не господин Браун, то вы бы не оказались здесь, со мной, вряд ли бы решились на полную проработку своих травм, поскольку испугались бы возникших на вашем пути чувств, переживаний и ощущений. Если бы не ваши друзья, то влиться в новую жизнь, в новый мир, город для вас было бы гораздо сложнее. Возможно, вы бы так и оставались в своей серой квартирке, боясь шагнуть навстречу чему-то новому. Нельзя отрицать, что если бы не все эти люди, то вы бы не начали выбираться из глубокой ямы».       Матильде нравились эти новые ощущения, нравилось, что она становилось другой, более здоровой — во всех смыслах. Но ей всё ещё не нравилось, что она стала гораздо чувствительнее и отзывчивее. Наверное, именно поэтому она несколько месяцев назад сорвалась на Райнера, когда не видела с его стороны ни одной попытки пойти на ещё большее сближение. Он понял через несколько дней и — она была уверена — только после долгих разъяснений со стороны парней или Энни, которая уже знала о возвратившейся влюблённости.       В этот раз, как и в первый, он действовал осторожно. Разница была в том, что это происходило не от неуверенности, а от желания не навредить, не напугать её. Райнер больше не был скован цепями времени и мог позволить себе двигаться неспешно, ощутить прелесть всех чувств сполна. Каждое его прикосновение было медленным, нередко он задумывался над чем-то, а потом размышлял вслух.       — О чём задумалась? — спросил он, вырывая Матильду из воспоминаний.       — М, да так. Просто подумала, что мир слишком быстро меняется, а я — вместе с ним. Иногда даже кажется, что я не успеваю понять, насколько всё перестраивается на новый лад.       — Тебя это пугает?       — Не особо, — честно ответила она.       Райнер убрал руку, и Матильда тут же перекатилась на живот, потягиваясь и ощущая приятное растяжение мышц, обняла подушку двумя руками, скрывая половину лица. На вторую упали растрёпанные волосы, которые он тут же откинул назад, чтобы через секунду приблизиться к щеке и оставить на ней лёгкий поцелуй.       Принимать нежность и тёплое отношение к себе и отдавать её другим учились оба. Выходило с попеременным успехом: то у одного получится, а другой начнёт смущаться, то наоборот. В этот раз была очередь Матильды пунцоветь. Она молниеносно спрятала всё лицо в подушке, выдохнула в неё предательски шумно, наотмашь ударила его то ли по плечу, то ли по груди, когда услышала его смешок. Глянула на него, удовлетворённого и спокойного, одним глазом, подтянулась к его губам, чтобы оставить на них несколько неглубоких поцелуев. Он, казалось, успокоился ещё больше. И взгляд у него пропитался не только умиротворением, но ещё и чем-то таким привлекательно-нежным. Как только она прижалась своей обнажённой грудью к его, румянцем покрылись оба и сразу же отвели друг от друга взгляд, чтобы не смущаться ещё сильнее.       — Ты так и не определилась, куда пойдёшь дальше? — вдруг спросил он.       Матильда сложила руки чуть ниже его яремной впадины, положила на ладони подбородок и прищурилась, не понимая причин для такого неожиданного вопроса.       — Нет. И вот это уже пугает.       — Не хочешь пойти дипломатом?       А вот теперь поняла. Недавно кто-то пустил слух, что в скором времени у них выдастся возможность вернуться на Парадиз, чтобы обсудить дальнейшее сосуществование государств, которые долгое время враждовали между собой. Она свой выбор сделала почти что сразу после того, как услышала это.       — Нет. Ни в политику, ни в силовые структуры я больше не шагну: я достаточно извалялась в этой грязи и замучалась мыться после неё.       — Ты могла бы посодействовать…       — Нет, Райнер, — твёрдо сказала Матильда. — Никакой политики, никакой армии. Первое я оставлю Армину, второе — всем остальным. Я уже своё отстояла, отвоевала.       — Хорошо, — не стал переубеждать её он. — А на Парадиз не хочешь вернуться?       — Не знаю, — ответила она. — Иногда я задумывалась над тем, чтобы вернуться в родные края, посмотреть, изменились ли города, как стали жить люди. Но оседать там… Не уверена, что готова к этому. Хочется повидать мир, посетить другие страны. Вдруг где-нибудь я найду своё призвание и осяду.       — Тогда через несколько месяцев у тебя появится такой шанс. Армин запланировал небольшое путешествие, чтобы начать выстраивать мосты мира. А потом, если Хистория позволит, он планировал посетить Парадиз, чтобы навестить могилу Эрена. Он там так ещё и не побывал.       Матильда промычала, на секунду прикрывая глаза. Эрена иногда очень не хватало — особенно Жану, постоянно вспоминающему его.       — Твоя мама, наверное, совсем не обрадуется этой новости. Мне кажется, у неё возникнут далеко не приятные ассоциации, когда ты расскажешь ей о своём отплытии на остров.       — Ей придётся смириться. К тому же, у неё теперь всё-таки есть одна приятная ассоциация с Парадизом, — сказал он и улыбнулся, спустив взгляд на неё. — Одна девушка с острова, которая не позволила мне загнуться несколько лет назад.       — Хм, интересно, кто она и как давно это было? — поддержала Матильда, сощурившись.       — Да дьяволица одна, перед которой я не смог устоять из-за её потрясающих навыков соблазнения.       Матильда прыснула, хлопнула его по подрагивающей от смеха груди. Прижалась ухом к тому месту, где размеренно билось сердце Райнера, закрыла глаза и не стала таить счастливой улыбки.       Пути исчезли, но было стойкое ощущение, что каждый человек теперь был связан с другими невидимыми нитями судьбы. И каждый нёс ответственность не только за себя, но и за других.       Мир действительно был открыт для неё, для всех. Он таил множество тайн и загадок, готовил для неё огромное количество сюрпризов. Хотелось его изведать, изучить вдоль и поперёк. Увидеть горы льда, горящую и тягучую жидкость, которая извергалась из каких-то особенных мест, океан, который, как выяснилось, отличался от моря. Хотелось окончательно отпустить прошлое, но не забывать его, шагнуть навстречу будущему. Научиться жить по-новому, не испытывая ни страха, ни переживаний из-за того, что было когда-то давно, дарить другим свою любовь и заботу, принимать их, не испытывая к себе неприязни.       Эта самая лёгкость и надежда на лучшее, которые появились после последней битвы Матильды, не покидали её. Они окрыляли, дарили силы и энергию, давали толчок для возникновений мечтаний и желаний, осуществление которых теперь казалось возможным.       «Но не всё сразу, милая моя. Не всё сразу».