Сбитые прицелы

      «Даже живой или мёртвой водой, даже вином или хлебом не защитишь, не укроешь себя, не остановишь рост. Я — Голубая Лесная Трава. Я — от корней и до неба. Я — у тебя внутри, мой друг,

И ПРОРОСЛА НАСКВОЗЬ!»

гр. «Мельница» — «Голубая трава».

      Руки у Паз мелко подрагивали: большие, синие, с более тёмными поперечными полосками и какими-то светлыми веснушками, собранными в линии вдоль ладоней и предплечий. Дальше Паз не видела из-за рукавов больничной рубашки. Но только она успела вообразить, как малыш Майли будет смотреться в них и не испугается ли при виде такой вот новой мамы, как кто-то из людей, теперь похожих на сказочных коротышек, сказал, что прошло уже…       …пятнадцать лет.       Пятнадцать лет с того сражения, где Паз погибла, пятнадцать лет с тех пор, как Майли был всего лишь год. Вот только где её теперь уже взрослый сын, никто из людей так и не ответил.       Паз всё это казалось странным. Пугающе странным. Поэтому у неё и задрожали руки. И всё ещё сидя на койке в каком-то там активационном блоке, она не знала, что думать, чувствовать и делать.       Люди суетились вокруг: большинство из них теперь были ниже её сидящей. А Майли? Интересно, будет ли он ниже, вровень или выше? Сама Паз-человек была среднего роста, а Полковник — чуть ниже шести футов. Так какой же тогда их сын в свои шестнадцать лет?       Паз хотелось его поскорее увидеть, но люди вокруг молчали, явно скрывая что-то…       — Капитан.       Паз вздрогнула и вскочила, с непривычки оступившись, но встала по стойке смирно. Оклик вызывал в ней и рефлекторный позыв замереть в ожидании приказа, и воспоминания о том, как они с Полковником встретились однажды в пустом коридоре.       Когда это было-то? Помнилось смутно. Это, выходит, была лишь память о памяти, а не сама память. Или как там объясняли учёные?       Впрочем, не важно. Важно только то, что ей хотелось увидеть сына. И то, что Полковник — её любимый Настоящий Полковник — был здесь. Был жив, хотя, наверное, не помолодел за минувшие годы…       Паз подумалось, что лицо его будет где-то внизу, на уровне её талии, от чего даже успела смутиться, но тот, кто говорил голосом Полковника, как оказалось, смотрел на неё сверху.       Синекожий реком в военной форме сверлил её тяжёлым взглядом жёлтых кошачьих глаз, каким-то совсем чужим и непонятным, прямо как руки Паз. Нет, в нём, пожалуй, плескалось всё то же бескрайнее небо, только теперь к знакомой прохладце что-то добавилось, точно разбавленное солнечным янтарём.       — Полковник, сэр… — промямлила Паз, тут же растеряв всю, какую имела, выдержку. — Готова вновь служить под вашим началом… — Это должно было прозвучать чётко и уверенно, а вышло каким-то жалким мяуканьем. — Но не скажете ли вы мне сперва о Май… о моём… о на…       Полковник закрыл глаза. Зачем? И почему он сделал это так… вымученно, так, будто готов был сейчас умереть на месте? Чего он молчит?       — П-полковник? — позвала она голосом, больше похожим на предсмертный стон. Она уже сомневалась, что хочет услышать от него хоть слово.       Но синие губы, до того сжатые в одну тонкую линию, всё же дрогнули и раскрылись. Чтоб выпустить саму смерть…       — Мёртв, — шепнул он, словно сам себе не верил.       Не верила ему и Паз. Смотрела и не верила. Умоляла отчаянно и безмолвно, но он снова закрыл глаза и не увидел её терзаний. Он зажмурился и сглотнул. Ещё раз, ещё и ещё… И тогда только Паз всё поняла. И тогда только подумала, что лучше б ещё раз получить стрелу в грудь, чем вот… это.

***

      Она не кричала и не плакала. Но от взгляда её, ошарашенного и почти безумного, у Майлза всё сжалось внутри, как перехваченное удавкой. Она, казалось, вот-вот упадёт замертво, и полковнику почудилось даже, что и он сейчас пошатнётся вместе с ней. Он из последних сил стискивал зубы и держался. Лучше б она ревела белугой, чем так смотреть.       Майлз поперхнулся очередным комком в горле, он и не думал никогда, что однажды ему станет так нестерпимо больно. Сейчас бы с радостью полежал смертельно раненым на поле боя, да приходилось стоять перед ней… Перед матерью своего ребёнка, и врать ей, что ребёнка этого больше нет.       Вот если б ему сказали такое? Ему, проснувшемуся после долгой разлуки с сыном… А ведь она-то — мать! Если его, отца, разрывает на части родительскими чувствами, то что же тогда творится с нею?       А его… его собственная мать когда-то так же вот убивалась о нём, о непокорном сыне, который бросил всё и ушёл на военную службу? Майлз подумал об этом только теперь, и его замутило ещё сильнее. Он, казалось, готов уж был понять и за всё простить давно почившую мать. И поставить себе в вину ещё и ею пролитые горькие слёзы.       Никогда бы не подумал Майлз, что однажды всё это почувствует, но вот чувствовал теперь, с трудом удерживаясь от того, чтоб не выдать своей страшной тайны.       Он подошёл, присел рядом и приобнял Сокорро, чтоб разделить с ней горе, которое сам же и создал. И ведь мог же он это прекратить, мог взять сейчас и рассказать ей всю правду…       Нет! Нет, не мог! Должен был молчать, раз за разом протыкая материнское сердце ножом и проворачивая широкое лезвие… И её протыкать, и себя тоже!       «Да твою же ж!..»

***

      Что такое с вами, полковник, а? Когда это вы успели так резко перемениться? Неужели всё это… сын? Или новая жизнь в новом теле? Или что? Ну же, полковник, докладывайте! Молчите? Ну молчите. Посмотрим, надолго ли вас хватит…