Цинния Поттер и трясина отрицания

Сегодняшний день ничто не могло омрачить. Даже то, что пришлось встать раньше на полчаса. Лютик своим излюбленным способом — роняя бутылочки с полки — сообщил, что корм в миске закончился. Когда бутылочки закончились, в ход пошла клавиатура. Сбросить её у него не выходило, но это не помешало маленькому наглецу бряцать ею по столу. Но последний рабочий день перед отпуском не могла омрачить такая мелочь. Отпуск я ждала даже больше, чем длинных новогодних выходных. Праздничные выходные в какой-то момент превратились в обыденность, и почти не приносили радости. А вот отпуск казался чем-то заслуженным. Да и тринадцатую зарплату зажали, а на новогоднюю премию без слёз не взглянешь. Другое дело выплата к отпуску — количество ноликов на счету радовало глаз. Незаметно время, которого было слишком много, прошло, и, докуривая третью за час сигарету, последнюю в пачке, я поняла, что уже опаздываю. Сорвавшись с места, собираюсь, не опасаясь за сон Максима. Этого после сегодняшней попытки сбежать из кровати в ЗАГС и пушечным выстрелом не разбудишь. Целую жениха в лоб и бегу на выход. Жених и невеста. Совершенно новый и непривычный статус. Пусть после предложения в наших отношениях ничего не поменялось, от самой мысли о том, что всё стало серьёзнее, в груди разливалось густым мёдом тепло. Пока спускалась на первый этаж, предупредила начальника о своём опоздании, малодушно солгав, что проспала. В такие моменты рассеянность вызывала жгучее чувство стыда. Проковыляла по обледеневшему тротуару к остановке. Должна признать, что ветер в спину и гололёд всё же смогли подпортить настроение. А после просмотра времени на телефоне и осознания, что ближайший трамвай не едет до нужной остановки, подпортило настроение ещё чуточку. Идти по льду десять минут вместо пяти совсем не хотелось. В трамвае получила ответ от Катюхи. Она смеялась с ночных похождений Макса, и жаловалась на собачий холод. От этого настроение поднялось до прежней отметки. Завтра мы уже увидимся. Я поеду к ней, мы посмотрим новый сезон о глупых приключениях любимых дурных фей, что год от года становятся всё менее интересными, а на следующие дни у нас запланированы два похода в музей, театр, и пускание слюней на дорогие и желанные материалы для творчества. Сократить культурную программу едва удалось. До этого в нее входили ещё поэтический вечер, исторические танцы, и семинар по высшей математике. Чувство вины порой творит страшные вещи, и Катя день ото дня загружает себя всё сильнее. От всех намёков о пользе полноценного отдыха она уворачивается эффектнее, чем Нео от пуль. Почти дошла до работы. Сбрякал телефон, и я на ходу достала его из кармана. Одна из местных бродяжек, рыжая, с длинной спутанной шерстью обгоняет меня и жалобно смотрит, ожидая, что помимо телефона я достану для неё пару косточек. Поскальзываюсь. Испуганная собака разевает пасть и лает, обнажая жёлтые зубы. Я пытаюсь восстановить равновесие, отступаю назад, но всё равно падаю. Рефлекторно выставляю руки. От внезапной боли в глазах пляшут световые пятна. Руки не дотягиваются земли. Дышать тяжело. Как встать? Кричу. Но слышу рычание псины. Пальцы нащупывают прутья забора, но сил, чтобы подняться, не хватает. Шарф почему-то становится горячим. Голова кружится. Дышать сложно. Пятна перед глазами затухают.

***

Шум пробивался сквозь вату. Едва заметное шипение, и громкое размеренное пиканье. В нос пробивался слабый запах хлорки и лекарств. Больница. Тело ощущалось… неправильно. Я едва улавливала тяжесть одеяла и твердость постели. Единственное сильное ощущение давала кровь. Я чувствовала, как она тягуче ползёт сквозь тело, как она утыкается в кожу, просачивается, вытекает… Вытекает?.. Паника мгновенно погружает в свой игольчатый омут, сдавливает грудь, не давая вдохнуть. По открытым глазам режет пульсирующий зеленоватый свет мигающей лампы. Жмурюсь, пытаюсь закрыть глаза руками, но они отказывают, не слушают, лежат пластилином вдоль тела. Приоткрываю глаза, стараясь не смотреть в сторону лампы. В них всё плывёт. Часто моргаю, но изображение не становится чётче. Одна из рук поддалась, и я смогла вытянуть её из-под одеяла. Поднесла к лицу. Очертания кисти расплываются, но красных пятен не видно. Страшно. Ком подкатывает к горлу, застревает. Я всё ещё чувствую, как через каждую пору в теле что-то вытекает, но не могу понять — что. Кажется, это начало двигаться быстрее. Я чувствовала, как оно пульсирует под кожей, в такт бешеному ритму сердца. Оно собиралось в кончиках пальцев, зудело. Бах! Это вырвалось из тела, и чёрная коробка врезалась в стену напротив. Бах! Стекло со звоном посыпалось на пол. Бах! Лампа слетела с креплений и с грохотом упала. Стало темно. Я в ужасе стиснула слабыми пальцами одеяло, не в силах ни отодвинуться, ни спрятаться. Этого стало меньше. Всё, что вытекло, облепило тело эфемерной плёнкой, ощутимой и неощутимой одновременно. Что, блять, вообще происходит?! Что-то с грохотом ударилось о стену, и свет расползся по кровати. Я с трудом повернула голову. Дверь. И пяток смазанных силуэтов. Силуэты замерли. Тут один из них закричал. Закричала. Другой подлетел ко мне, схватил за плечи и тряхнул. Почему он такой огромный? Что он говорит? Что спрашивает? Я ничего не понимаю! Пусти! Силуэт дёрнулся, его пальцы разжались и он стёк на пол. Это практически растворилось, я его едва ощущала, и от этого стало ещё страшнее. Казалось, я исчезну, если Этого не останется. Остальные силуэты сорвались с места и подлетели по ко мне. Они прижали меня к кровати. Давили с такой силой, что в ушах отдавался треск костей. Это слабо трепыхнулось в груди, но не смогло оттолкнуть их.

***

Пришла в себя я днём. Не знаю, правда, сколько прошло времени с той ночи. На этот раз голова соображала лучше. Я повернула голову, и обнаружила кардиомонитор. Он мерно пищал. Рядом стояла капельница. Я посмотрела на потолок. Продольная люминесцентная лампа на месте. Приснилось? Хотела подтянуть руку к лицу, и наткнулась на странное сопротивление: рука слушалась, пальцы двигались, но сама рука не меняла положения. Подтянуть ноги к себе не удалось. Тело практически не ощущалось. Паралич? Да нет, не может быть, не могла я получить такую травму от простого падения. Усилием воли загнала панические мысли куда подальше. Что вообще произошло? Напрягая память, я пыталась понять, как попала в больницу. Было темно, и скользко. Мне пришло сообщение от водителя попутки о согласовании маршрута. Я достала телефон и собиралась ответить ему. Поскользнулась, напугала бродяжку, одну из той кучи, что отиралась у нашей конторы. Она в ответ напугала меня. Я не удержала равновесие и упала. Дальше воспоминания окутывал туман. Не могла я от простого падения попасть в больницу. Ещё раз. Я шла вдоль парковки. Рядом с забором. С забором… Штырь… Я наткнулась на ёбанный штырь! Сука, он там торчит, сколько я работаю! Из горла вырвался хриплый смех. Семёныч ведь говорил про него. Не один раз он говорил, что наличие этого штыря повышает риск травматизма среди персонала. Писал служебки о внесении забора в ремонтную программу. На что ежегодно получал ответ: капитал, запланированный на следующие пять лет, не позволяет выделить дополнительную сумму на ремонт. Проверяющие, приезжающие каждый год, с важным видом качали головами, заносили нарушение в предписание, и уезжали до следующего года. Шесть лет без несчастных случаев! И вот, получите, распишитесь. Интересно, расследование уже закончили? По-любому, выставили меня за всё виноватой. Не уверена, что даже на компенсацию могу рассчитывать. Мама, наверное, как узнала, пришла в ужас. А потом в ярость. Обивала пороги, собирала справки, орала на начальников всех величин. Мама… она звала меня на время отпуска домой, в деревню. Я же, как сыч, хотела отсидеться большую часть отпуска у себя в квартире. В тишине и уюте вместе с Максом. Можно сказать, я и получила что хотела. Лежу в одиночестве в маленькой палате и не шевелюсь. Это тревожно зашевелилось в груди… Наверняка я уже долго так лежу. Не думаю, что мама придёт меня навестить. Нас разделяют пятьсот километров, а у неё, помимо меня, есть ещё другие обязанности: работа, два младших ребёнка и хозяйство, которые она не решилась бы оставить на отца. Мутная картинка в глазах стала ещё более расплывчатой. Хочу их увидеть. И маму, и брата, и сестру. Даже отца хотела бы увидеть. Хотя, на последнего, как и у мамы, надежды маленькие. Когда я в последний раз лежала в больнице, лет шесть назад, я ждала его. Сильно ждала. Ведь он пообещал навестить меня. Он не приехал тогда, не приедет и сейчас. Слёзы потекли быстрее. Хватит. Хватит думать об этом. Забыла, что копание в прошлом никогда не приводило к хорошему? Вот и сейчас не приведёт. Пусть родных я и не скоро увижу, но Максим точно придёт. Он из-за каждой моей царапины бросается панически перебирать аптечку, причитая о том, какая я неаккуратная. И каждый раз меня пробивает на смех. Он каждый раз в ответ дуется. По-любому он за эти дни достал каждого человека в регистратуре. Катюха, скорее всего, постоянно спрашивает Макса о моём самочувствии. Она всегда беспокоится за других больше, чем за себя, поэтому даже при самой обычной простуде, как опытная бабушка, пишет, что и как нужно пить. Дверь в палату открылась, прерывая поток изображений близких в голове. Ко мне приблизился силуэт. Менее пугающий, чем ночью, но такой же расплывчатый и огромный. Силуэт надел мне на лицо очки, и картинка сразу стала чётче. По крайней мере, стало понятно, что силуэтом был старый мужчина в белом халате. Врач. Он уткнулся взглядом в планшетку, сосредоточенно хмурил брови, а потом посмотрел на меня и заговорил: — Hello! How do you feel? Что? — Can you hear me? Он смотрит на меня. Напряжённо. Он хмурится сильнее и поджимает губы. Я смотрю на него, и чувствую, как дёргается глаз. Какого хрена?! Это яростно стремится наружу. Что-то затрещало. На все попытки задать вопрос врачу, испуганно пятящемуся, изо рта доносится нечленораздельное мычание. Треск становится всё громче. Кардиомонитор жалобно запищал и задымился. Врач с криками вылетел из палаты. Что, мать твою, происходит? Нахожусь непонятно где, нихрена не вижу, не могу говорить, не могу нормально двигать телом и не понимаю языка, на котором говорят со мной! Треск усиливался. В воздухе запахло озоном. Внезапно, в перерыве между треском раздался хлопок, и в палате прямо в воздухе появилось несколько человек в длинных цветных халатах. Воздух разрезала вспышка молнии, врезалась в сферический прозрачный барьер одного из мужчин и растеклась по невидимой плёнке. Второй мужчина выскочил из-за спины первого и резким движением направил на меня какую-то палку и что-то произнёс. Внезапная сонливость перекрыла всё: и трепыхающееся это, и ужас, и внутренний громкий запрет на сон.