Цинния Поттер и трясина отрицания

Новое место моего пребывания сильно отличалось от первого. Здесь стены были противного, блевотно-жёлтого оттенка. Кровать — по слабым отзвукам организма — мягче, одеяло — теплее. В дальнем углу стояло потёртое кресло, на окне вместо жалюзи висели посеревшие от времени занавески. Не было ничего, что напоминало бы больничную палату. Это была клетка. В этой клетке я просуществовала сто девять дней. Об этом говорили красные жирные полоски на последней странице альбома для рисования. Полоски счёта, кривые в самом начале, к сегодняшнему дню превратились в стройные ряды. Прогресс, так сказать, на лицо. Сто девять дней. Наверное, к ним можно приплюсовать ещё парочку. Я легко могла их пропустить в самом начале. Да и в любой другой промежуток тоже. Здесь сложно было следить за ускользающим временем. Часов не было. А за окном каждый день солнце заливало своими лучами цветочный луг. На самом деле каждый день. Я ни разу не видела, ни туч с проливным дождём, ни ветра, срывающего лепестки с цветов. Десятый солнечный день заставил начать нервничать, двадцатый солнечный день поднял волну паники, тридцатый солнечный день увеличил дозу успокоительных, заставив заткнуться обоих. Оперевшись спиной о стену, я вырывала волосок за волоском, практически не чувствуя боли. Рыжие. Длинные. Раздражающие. Вырывала маленькими пальцами на маленьких непослушных руках и прижимала такие же непослушные ноги с худыми острыми коленками к плоской груди. Стянула с носа круглые очки и отложила на подушку. Всё равно они функционировали лишь на одну треть от положенного: замыленность правого глаза они исправляли, дай бог, наполовину, а левый глаз не видел вообще. Стукнула затылком по стене. А потом ещё раз. И ещё. Стучала до тех пор, пока не почувствовала тупую ноющую боль. Происходящее настолько не походило на реальность, что требовало постоянного подтверждения действительности. Во сне люди не чувствуют боли. Я её почти не чувствовала. Вообще все физические ощущения воспринимались как эхо настоящих ощущений. Сверху навалилось ещё и то, что почти всем базовым навыкам пришлось учиться заново. Держать голову, сидеть и не падать, не ронять вещи, ходить. Даже говорить. Всё это казалось бессмысленным и бесполезным, я ощущала себя лабораторной мышью в чьём-то безумном эксперименте. Поначалу против эксперимента взбунтовалось всё естество. Я не двигалась, не реагировала на своих надзирателей. Самостоятельно не ела и не пила. В ответ мои заботливые надзиратели принудительно вливали в меня какую-то цветастую бурду из десятка разных флакончиков. В основном бурда стальным прессом давила все мои переживания. И всё же, Это, помпезно называемое надзирателями словом Мэджик, с энтузиазмом реагировало даже на слабые сигналы тревоги, и разрушить всё, до чего только дотянутся. Вот только с не меньшим энтузиазмом Это пожирал плюшевый заяц. Розовый, с длинными лапами и повисшими ушами. Заяц лез обниматься тем сильнее, чем больше вырывалось Это. Вот и сейчас заяц, почуяв, как Это стало собираться на кончиках пальцев, поднял уши, ловко запрыгнул на кровать, и вцепился в меня удушающими объятиями. Бороться с этой плюшевой любвеобильной тварью, как показала практика, бесполезно. Первоначальный бунт через две недели обломал когти об обыденную в своём проявлении вещь — о скуку. Входило это в план эксперимента, или нет, но две недели бездействия оказались невыносимы. Я даже решилась на побег. Итог первой попытки: не удержала равновесия уже на этапе сползания с кровати. На шум прибежала пожилая надзирательница, покачала головой, причитая и укоряя меня на английском. А потом она махнула своей кривой палкой и залечила разбитый нос. Английский я знала на уровне. На уровне сленга и мемов. Никак, то есть. Обучение языку в местных условиях проходило… Хуёво оно проходило. Бунт перешёл из стадии «Я не буду ничего делать и сдохну» в стадию «Я не буду учить ваш ёбанный язык». Дурость? Дурость. Но маленький бунт перерос в маленький принцип. Поэтому пока надзирателей не было, я упёрто тренировала русские звуки, составляла их в русские слоги, и через каждые два часа, когда дверь за надзирателем закрывалась, я чётко и с выражением посылала их нахуй. Хотя одно слово им всё же удалось в меня вбить: Гарриет. Так они обращались ко мне. Действительно ли это имя тела, или какое-то лабораторное обозначение, я не разбиралась. И не откликалась. Пыталась не откликаться. Надзиратели сразу прочухали, что я не глухая, поэтому, когда приходили, говорили это слово до тех пор, пока я не переводила на них взгляд. После чего довольно улыбались и давали мармеладное перо. Будто собаку дрессируют. Подходило время первого посещения. Действие успокоительных заканчивалось и Это под усилившейся поддержкой тревоги и раздражения с большим упором откармливало зайца. Во мне теплилась слабая надежда на то, что когда-нибудь эта длиннолапая тварь не выдержит и взорвётся, а я устрою электропати и свалю отсюда. Дверь открылась и я надела очки. Первым влетел поднос с тремя флаконами. Без завтрака. Странно, в последние дни я вроде бы не давала повода для перевода на жидкую пищу. За подносом вошёл Он. Один из пяти надзирателей. Самый страшный. С жиденькими усами и маслянистым бегающим взглядом. Как только он появился в дверном проёме, я переползла в угол под одеяло и обняла зайца в ответ. Пальцы с силой сжали плюшевые бока. Это в груди ощетинилось, и рвалось метать молнии. Ёбанный заяц. Ненавижу. От всей души ненавижу. Какого хуя он сегодня здесь?! Сегодня должна была прийти вредная женщина. Я не готова! От его мерзкого, слащавого «Дааарлинг» хотелось блевать. Я следила за каждым его движением и старалась не допускать его в слепую зону. Сегодня ублюдок нервно жевал губы, двигался более резко. Палка в его руках слегка подрагивала. Причина этого выяснилась быстро: в комнате был ещё один человек. Вместо салатового халата, который носили все надзиратели, он носил тёмно-зелёный плащ. Начальник? Из-за этого ублюдок такой нервный? Надзиратель указал рукой на мужчину в плаще: — Harriet, this is your visitor. His name is Sergius Potter, — последнее слово он выплюнул. Надзиратель резко поставил поднос на прикроватный столик, из-за чего флаконы жалобно звякнули. Надзиратель откупоривал флаконы и выстраивал их на краю стола в порядке, в котором их нужно опустошить, попутно объясняя что-то мужчине. Пока между ними шёл односторонний диалог, я проверяла флаконы на ощупь, запах и прозрачность, пытаясь понять, не притащил ли ублюдок чего-то лишнего. От этого надзиратель затараторил быстрее, отвлекая мужчину. К сожалению, даже моих скудных познаний и того, чего я нахваталась за это время, хватило на то, чтобы сложить два и два, и понять, что «visitor» вовсе не обозначает слово "начальник", и снять ублюдка с должности за подозрительные действия не сможет. Во флаконах на проверку оказались: успокоительное для нервов, успокоительное для Этого, успокоительное для желудка. Ничего подозрительного не обнаружила, поэтому быстро избавилась от содержимого в надежде, что эти двое также быстро свалят. Помогло ровно наполовину. Надзиратель забрал флаконы с подносом и ушёл, оставив меня с мужчиной наедине Sergius Potter презрительно скривился надзирателю в спину и небрежным жестом махнул рукой в сторону двери. Вторым жестом подтянул кресло из угла комнаты столику. Третьим – отрезал все звуки, доносившиеся со стороны выхода. Всё это он сделал без палки. Он достал из кармана плаща пачку сигарет, вытащил из неё одну, а саму пачку оставил на столике. Завалившись в кресло, Сергиус щёлкнул пальцами, и между ними загорелся огонёк, от которого мужчина подкурил. Огонёк тут же потух. Меня начало потряхивало от внезапного прихода ублюдка. Начался отходняк, а успокоительное ещё не начало работать в полную силу. Зато сработала старая привычка. Пачка сигарет чуть ли не светилась в моём виденье и я, не думая, не спрашивая, стащила пачку. Внутри остались четыре сигареты и обычная кремниевая зажигалка. Я закурила следом. Никотин растекался по венам, вызывая ноющую слабость слабость в конечностях и лёгкое головокружение. Как же я скучала по этому. Первая затяжка оказалась неудачной, вызвав кашель. Помню, как лет пять назад мы с Максимом стояли на углу общежития под козырьком во время дождя. Он курил, и я взяла у него сигарету из интереса. На вкус та сигарета оказалась горькой, и я плевалась, искренне недоумевая, как можно курить вообще. Через год я закурила. Максим был против этого, а я его уверяла, что это временно. Наивная. Дым от сигареты попал в глаз, и он заслезился. В горле встал ком. Я сжала губы, пытаясь остановить накатившую волну, но у меня получилось. Уткнувшись лицом в зайца, взвыла. Три месяца. Почти три месяца я не видела ни Максима, ни родителей. Лучше бы мне дали спокойно умереть на том штыре, вместо того, чтобы втаскивать в этот дурацкий эксперимент. Сигарета тряслась в руках, остывающий пепел падал прямо на покрывало. Вторая затяжка пошла легче, более горькая, чем первая. Третья окончательно восстановила навык. Самый быстрый, самый вредный навык. Один из немногих, что соединял меня с ними.