for&ever

      Солнце скрылось за горизонтом четверть часа назад. Небесная голубизна уверенно сменялась мглой, на которой одна за другой загорались крупицы людской надежды — звёзды. Воздух, раскалённый дневным зноем, постепенно остывал.       Света настенной гирлянды хватало, чтобы осветить небольшую прямоугольную комнату. Жёлтый свет мягко касался корешков множества книг, которыми были уставлены полки. Настенный тренажёр блестел, отражая свет множества жёлтых лампочек. Два подростка ютились на односпальной кровати и полумрак прятал неловкий румянец на их щеках.       Поцелуи, касания, близость — всё было для них в новинку. Дружба вдруг обернулась чем-то большим и оба всё никак не могли к этому привыкнуть.       Чанбин теребил в руках край пушистого пледа и вновь и вновь прокручивал в памяти момент двухминутной давности.       Тёплая ладонь Чана (после стольких лет дружбы он узнает её даже по одному касанию) ложится на его шею и Чанбин, в попытке куда-то деть свои бессмысленно болтающиеся руки, кладёт их на чужие плечи. Атмосфера более, чем подходящая для поцелуя, но они не торопятся, потому что это, хоть и очень приятно, но по-прежнему странно и непривычно.       Чан скользит взглядом по силуэту чужого лица, внимательно и пристально, изучает каждый сантиметр, стараясь запомнить этот момент вплоть до расположения родинки чуть ниже кадыка на шее и оттопыренной нижней губы, блестящей в тусклом свете от влажности.       Он по-прежнему свыкался с мыслью, что нравится Чанбину. Нравится не как бро, не как друг, а как парень. Чанбин признался ему, что влюблён в него и Чан старался полюбить его в ответ. Старался отдать больше, чем своё сердце. Мечтал стать тем самым благородным рыцарем из детских сказок и быть для него щитом от неприятностей.       У него и опыта-то было немного. Последние серьёзные отношения, а они подразумевают под собой держание за руки и хотя бы один поцелуй взасос, были у него полтора года назад. Тогда ему было четырнадцать и всё было совсем иначе.       Чанбин ведь ни капли не похож на ту девчонку из старшего отряда. У него не голубые глаза, а карие, и волосы у него не светлые, а тёмно-каштановые, причём намного короче, чем были у неё. И губы у него совсем не девчачьи, они не пухлые, не нежно розовые и не пахнут сладким бальзамом. У него чисто мальчуковые руки, те, которые всегда в каких-то ссадинах и ранках, у девчонок же руки аккуратные, маленькие и нежные, поэтому так легко терялись в ладонях Чана. У Чанбина совсем не женское телосложение и формы не такие обтекаемые: талия не такая явная, бёдра совсем не пышные, ровно как и бюст.       Он, как экзотический фрукт — манящий и пугающий одновременно.       У Чана нет опыта, он едва понимает, что делать и боится налажать. Он смотрит на Чанбина, ища в его взгляде уверенность в том, что хотя бы он тут знает, что делает. Но проблема в том, что Чанбин — абсолютный девственник. Он никогда ранее ни с кем не держался за руки и даже не имел возможности чмокнуть кого-то в щёчку, поэтому нервничает сейчас не меньше Чана.       По правде говоря, он очень много тревожился. С той самой ночёвки, когда Чан дал ему надежду на взаимность, Чанбин переворотил в голове кучу сценариев развития их дальнейших отношений и все они его пугали. Было прикольно любить лучшего друга и скрывать от него свои чувства, играя роль страдальца — это было невероятно просто. А вот строить отношения со своим «крашем» было чем-то что вообще не должно было никогда случаться. Как будто это вообще не было частью плана. Как будто бы он всё испортил своим признанием и, тем самым, загнал себя в тупик.       Видя, как грудь Чана тревожно вздымается на каждом вдохе, как будто количество кислорода, который он может потреблять за один вдох строго ограниченно, Чанбин чувствовал обычный человеческий страх. В руках Чана, пытающихся ласкать его, он чувствовал себя словно овца в волчьих лапах.       — Подожди! — выпалил он резко, когда голова Чана заскользила по воздуху прямо в его сторону. И Чан замер. Натурально замер, как мраморная статуя и распахнул глаза, с той же тревогой наблюдая за поведением Чанбина.       — Может… Может не будем торопиться? — всхлипнул Чанбин и спрятал лицо в ладонях, не в силах больше бороться со стыдом, вдруг охватившим его. Чан сидел напротив и хлопал глазами, совсем не понимая, что стоит делать в такой ситуации. Вроде как его попросили остановиться и он это сделал. Разве нужно что-то ещё?       — «Обними его» — подсказал внутренний голос и он, крайне осторожно и от того очень нелепо обнял его. От чужой шеи исходило приятное тепло и пахло домашней выпечкой и немного потом.       Чанбин никогда не был пределом мечтаний или парнем с обложки модного журнала для девочек-подростков. Иногда он ходил по несколько дней с грязной головой и в одной и той же одежде, не желая тратить время на переодевание. Он как раз из тех, кого зовут ботаниками. Из тех парней, что пахнут потом и книжной пылью, а в торжественные моменты благоухают батиным одеколоном и сияют начищенными носами туфель, выглядывающих из-под длинных брюк, которые их мамы покупают, что называется «на вырост». Ни больше, ни меньше. Он самый обычный парень и совсем неудивительно, что он боится и переживает. В конце концов он не один такой.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      С самого утра противный и склизкий гость создавал всем неприятности. В утреннем прогнозе погоды предупредили о том, что возможные осадки превысят сезонную норму и, очень вероятно, создадут много трудностей человечеству. Так оно и произошло.       Всего за пару часов дождю удалось затопить дороги, отчего почти весь общественный транспорт встал, а в центре образовались огромные очереди из машин, скорее плывущих по грязной реке, чем едущих по дороге.       Грифельно-серое небо грозилось обрушиться на людские головы в любое мгновение и только бетонные громады казались единственной надеждой на спасение.       Каждый абстрагировался от депрессивного настроения природы как мог: несчастные теснились под шляпками зонтов, шлёпали по своим делам по затопленным тротуарам и были похожи на грибы, те же, кто имел собственное транспортное средство, были в куда более лучшем положении, но внезапные пробки заставали этих бедняг врасплох, лучше всех в этом сумасшествии чувствовали себя те немногие счастливцы, которые могли оставаться в своих квартирах и наблюдать за творящимся вокруг хаосом сквозь пыльные окна своих обителей.       В этой иерархии Чан был где-то посредине. У него не было собственной машины, но у отца была и именно он сегодня вёз его в школу. Пока он шлёпал от дома к машине, новые конверсы, с которых Чан каждую пылинку сдувал и носил очень осторожно, испачкались, а промокшие джинсовая куртка и школьная рубашка под ней неприятно липли к телу.       — Давно у нас в городе не происходило наводнений. Похоже это первое и самое масштабное за последние двадцать лет. — сказал отец, пока они ждали нужного сигнала светофора. Чан в ответ лишь пожал плечами. Ему было-то на тот момент всего шестнадцать, он совсем не знал каким мир был до его рождения. Может быть, этого мира вообще не было и возник он только с его появлением.       В обычные дни до школы можно добраться минут за двадцать, но благодаря бушующему ливню Чану пришлось почти час добираться до неё. Ужасно громкий раскат грома нагнал его прямо у входа в школу, сразу же после того, как небо осветила яркая вспышка молнии.       Класс был почти пуст. Многие остались дома из-за непогоды. Чанбин был в числе тех, кого родители заставили бы идти в школу, даже если бы настал конец света и материки раскололись бы на части, а вся вода обратилась лавой.       День обещал быть, мягко говоря, хреновым, но присутствие Чанбина делало его не таким отвратительным.       — Как добрался? — спросил Чан.       — На метро, как обычно. Сегодня там аншлаг, не пропихнуться. — вздохнул Чанбин, не отрывая головы от парты — он лежал, подложив руки под голову и наблюдал за тем, как бесцветные капли, кажущиеся серыми, скатывались по окну, оставляя после себя длинные влажные дорожки.       До самого обеда день был таким же обычным как и сотни других, проведенных в школе, просто был чуть более серым и отвратительным, чем остальные. В столовую они с Чанбином, как обычно, шли вместе. Пока Чан обдумывал, как же лучше пригласить Чанбина на свидание в эти выходные, самого Чанбина, в этот момент, казалось, тревожило что-то очень важное: он то и дело хмурился и пыхтел.       — Ты чего? — поинтересовался у него Чан, но Чанбин проигнорировал его или просто не услышал. Тогда Чан взял его за плечо и слегка тряхнул, только после этого Чанбин обратил на него внимание и посмотрел так, будто впервые видит.       — Давай расстанемся?       Чан сейчас был бы очень рад, если бы небо обрушилось на него прямо в это мгновение.       Одна из одноклассниц, с которой они оба периодически общались, увязалась за ними и предложила вместе пообедать. Разговор пришлось отложить.       — Вы чего такие хмурые? Тоже из-за погоды, да? Мне тоже не по себе. Все такое серое и склизкое. Ненавижу дожди!       Чан пропускал мимо ушей все звуки, потому что в голове вертелось это назойливое «давай расстанемся?».       Что, чёрт возьми, случилось? Почему так внезапно? Где он ошибся? — он хотел задать Чанбину все эти и ещё великое множество разных вопросов, но не мог сделать это прямо сейчас. Еда в горло не лезла, шок всё никак не проходил, зато Чанбин сидел рядом и спокойно уплетал еду со своего подноса.       Как он может быть таким спокойным и невозмутимым? Разве для него это такая простая вещь, просто взять и расстаться?       Комок злости и тревожности, которые скопились за двадцать минут пребывания в столовой, вдруг стал настолько больших размеров, что держать его внутри себя больше не получалось. Чан чувствовал, как негатив сочится из него, словно туман с болота, как стекает по телу и стелется по полу. Если и есть у людей предел гнева, то он, сегодня его испытал.       Чанбин не успел опомниться, когда Чан уже волочил его к выходу из столовой. Когда они вышли, и десятки любопытных глаз больше не наблюдали за ними, Чанбин встал на ноги, потому что Чан буквально схватил его за шиворот, как маленького котёнка и тянул за собой, и уже по своей воле следовал за ним.       Чан ничего не говорил и только зловещее эхо его шагов нарушало тишину. Был в их школе такой тёмный и одинокий коридор для технического персонала, в который обычно никто из школьников не совался, а если пройти далеко в глубь, то можно было найти отличное место под лестницей, где никогда никого не бывает. Чанбин нашёл это место пару лет назад и с тех пор они часто прятались там на больших переменах, потому что только здесь всегда было тихо и спокойно, в отличие от школьных коридоров, всегда пребывающих в шумном и суетливом расположении духа. Теперь это место казалось ещё более тёмным и душным, чем обычно. Возможно накалившаяся до предела атмосфера между парнями поменяла настроение этого крошечного закутка под лестницей.       Чанбин ещё по пути сюда заметил, как напряжено было всё тело Чана. Неужели он так разозлился на него?       — Что случилось? В чём я был плох? — внезапно вспылил Чан. Он молчал довольно долго, потому что пытался унять бушующую ярость, но чем больше старался игнорировать это чувство, тем сильнее оно охватывало его разум. Чанбин       — Всё хорошо. — вздохнул Чанбин и сцепил руки в замок. Он делал так всегда, когда нервничал больше обычного. — Просто мне кажется, что я немного поторопился и сделал большую ошибку.       — Хорошо, ты ошибся, но что теперь делать мне? — отчаянно всплеснул руками Бан. Чанбину вдруг стало очень стыдно за себя.       — Чан…       — Что, Чан? Что, Чан, Чанбин? Скажи хоть что-нибудь толковое? — он говорил так, как будто готов был взорваться после каждого слова, но Чанбин знал его слишком хорошо, чтобы предположить, что сейчас он даст волю эмоциям и просто вмажет ему как следует пару раз, хотя это было бы намного лучше, ведь ему не пришлось бы ничего говорить, не пришлось бы оправдываться, пытаясь не задеть его чувства. — Дай мне, в конце концов, понять причину. Найди в себе силы дать толковое объяснение.       — Ты сейчас злишься, нет никакого смысла ничего объяснять…       — А я, по-твоему, должен сейчас вприсядку отплясывать перед тобой? — две худые и слабые на первый взгляд ладони с силой вцепились в плечи Чанбина и Чан сильно тряхнул его, заглядывая в глаза. — Естественно, блять, я злюсь, потому что впервые тебя не понимаю. Впервые не могу дать твоему поведению ни малейшего оправдания, потому что понятия не имею, что творится у тебя в голове. Ты молчишь, закрываешься, отстраняешься, а потом говоришь «люблю», даёшь надежду и снова холоден. Так скажи мне, что я делаю не так? Почему ты продолжаешь держать дистанцию?       — Я не могу. — отвечал Чанбин, чувствуя, как колотится от страха собственное сердце и как потеют ладони.       Он старался сохранять внешнее спокойствие и хладнокровие, чтобы Чан не дай бог, не начал о нём беспокоиться и забыл о чём они тут говорили. Он сразу решил действовать уверенно и идти до конца. Тогда он твёрдо верил, что так будет лучше для них обоих.       — Естественно, ты не можешь! Но, раз уж ты не можешь, то зачем вообще было во всё это меня ввязывать? Разобрался бы с собой и всё. Какой из тебя друг после этого? Предлагаешь расстаться? А, давай! Давай закончим то, что ещё никак не успело начаться. Только знаешь, что я хочу тебе сказать? Пока ты не понимал, что на самом деле чувствуешь, я реально понимал, что для меня ты больше, чем друг, что я правда могу тебя любить. Что я, чёрт возьми, могу любить не просто кого-то, а своего лучшего друга! И даже после этого всего у меня язык не поворачивается назвать тебя дураком, хотя так оно и есть, потому что я люблю и бороться, но ты в этом не нуждаешься и никогда не нуждался. Видеть тебя больше не хочу! — сквозь зубы процедил Чан и собрался уходить.       Слышать что-то подобное всегда неприятно и вдвойне неприятно слышать такие слова от близких людей, но Чанбин соглашался с каждым сказанным в его адрес словом. Потому что он и впрямь поступил незрело, поспешил с действиями, запутал Чана и, похоже, сделал ему больно. Ничего кроме жалости к себе и стыда у него уже не осталось.       Он не хотел цепляться и просить дать ему ещё один шанс, сейчас не время для новых безрассудных поступков. Единственно верное решение в их ситуации - это расстаться и не обременять друг друга. Дать себе возможность побыть наедине с собой и решить, было ли наспех принятое решение верным. Чан сам того не зная, поступил так, как хотел того Чанбин. Он захлопнул перед его носом дверь обратно, оставив таким образом ему лишь один выход - смириться. Принять ту реальность, в которой они больше не будут друзьями. Они станут друг для друга незнакомцами, которых связывает одна отвратительная история в прошлом и ничего более. Теперь Бину останется лишь простить себе свои ошибки и двигаться дальше, потому что ничего вернуть он уже не сможет.       — Мне очень жаль. Прости, пожалуйста. - он врал. Откровенно лгал хорошему человеку, злился на себя и всё равно лгал. Он не жалел, потому что знал - так надо, что-то внутри подсказывало, что он поступает правильно. Он говорил "прости" совсем не понимая, за то именно сейчас просит прощения, потому что причин это сделать было слишком много, но одного прости было слишком мало. Его слова будто уносились в пустоту, которая с презрением отторгала их, вонзая их, словно стрелы в его плоть.       — По-жа-а-а-луй-ста! — презрительно и с усмешкой донеслось из коридора. — Да пошёл ты!