for&ever

      

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      С отдалённого шоссе доносились звуки машин. В соседнем дворе кто-то слушал громкую музыку в машине, пока крайне экспрессивная семейная пара, не закрывая окно, очень эксцентрично ругалась. Из открытого окна сквозило прохладой и пыльной вечерней свежестью. Чан кутался в халат по самый ворот. Смешные махровые кошачьи уши на капюшоне грустно свисали вниз. Ветер игрался с каштановыми кудряшками. По двору с шершавым скрипящим звуком на велосипеде пронёсся курьер. Молочные огоньки фонарей плавали на поверхности тьмы, как звёзды в космосе, отбирая у неё немного безопасного пространства для тех, кто только шёл домой. Реальные звёзды затаились, будто море перед цунами, готовые в любой момент обрушить всю свою тяжесть на головы человечества.       Надоедливая головная боль сдавливала виски. По-хорошему, сейчас бы просто напиться и уснуть, ни о чём не думая, чтобы тревожные мысли перестали донимать хоть на мгновение и дали возможность отдохнуть. Но Чан предпочитает решать проблемы без применения спиртного.       В конце концов, боль даёт возможность почувствовать, что ты всё ещё жив и всё так же находишься в этом отвратительном мире.       Пепельница, покрытая толстым слоем пыли, пряталась где-то на стеллаже. Богом забытая, она была поставлена туда ещё во времена переезда и благополучно забыта за ненадобностью. Чан поморщился от ощущения пыли на пальцах и спешно сдул кружевную пыльную накидку в окно. Глиняная плоская миска с прямыми бортиками и углублениями для сигарет в бортах была покрыта коричневой глазурью. Эту вещицу Чан привёз в подарок Чанбину из одной из множества поездок к родственникам в Австралию. Тогда несовершеннолетнему подростку пришлось прятать её среди вещей в чемодане, чтобы родители ничего не узнали.       Чан вытянул сигарету, не глядя, и бросил открытую пачку на небольшой выступ, играющий роль крохотного подоконника, который, по сути своей, вмещал только три крошечных горшочка с суккулентами и постаревшую со временем и уже далеко не такую яркую денежную жабу. Острый язычок пламени скользнул в темноту, вырвав из неё лишь силуэты каких-то вещей, коими был завален балкон, и тут же исчез. Он выдохнул, чувствуя, как сжалась на выдохе грудь, и заполнил лёгкие никотиновым дымом до отказа. С непривычки нутро обдало жаром, а горло сжалось от горечи, но он стойко держался, зная, что сейчас отпустит. Отпустило не так быстро, как это было раньше — видимо, тоже с непривычки. Голова в какой-то момент стала ощущаться как воздушный шарик с гелием внутри. Ход времени как будто вдруг замедлился, и жалость к себе вместе с чувством ничтожности отступили.       Дверь хлопнула, впустив на балкон Чанбина. С усталым видом он потирал переносицу, приподнимая очки и параллельно зевая. Бан Чан не смотрел на него. По крайней мере сейчас не было никакого желания это делать.       — Снова куришь? — спросил Чанбин, аккуратно прижавшись сзади и обхватив руками чужой торс. Чан без слов протянул ему остаток сигареты и тот молча взял его и сделал затяжку.       Они стояли так совсем недолго. Чанбин обнимал Чана одной рукой, пока Чан рассматривал пустые тёмные окна соседнего дома. Температура снаружи понизилась на пару градусов, но внутри от такой случайной близости было тепло, как в кружке с тёплым и пряным какао. А на душе кошки скребли от того, сколько он сейчас хотел произнести в слух, но не находил в себе сил для этого.       — Останься завтра дома, пожалуйста, — произнёс он в пустоту, будто эти слова предназначались неизвестному адресату, который никогда не должен был их получить. Но Чанбин был тут и всё слышал. Он просто снял с Чана капюшон и чмокнул в шею, после чего стал медленно подниматься выше. Бану пришлось повернуться к нему, чтобы поцелуй в губы не доставил ему неудобств. Свет из квартиры вырывал из темноты силуэт Чанбина, а жемчужины-фонари плавали в глубоком озере его тёмных глаз.       В момент, когда напряжение в воздухе достигло пиковой отметки и будто молнией ударило между двумя телами, их губы соприкоснулись. Сухие, холодные, тёплые и любимые. Нежные, отчаянные, страстные и жадные. Чан прижимал к себе Чанбина, держа того за талию и отзеркаливая позу, в которой тот стоял.       Они будто бы на мгновение вернулись в самое начало, когда были настолько отчаянными, что каждая встреча, каждый поцелуй и каждое касание казались последними, когда надышаться друг другом значило задохнуться и раствориться в другом человеке без остатка.       Выпутавшись из слабого захвата и не встретив сопротивления, Чан первым вернулся в квартиру.       Единственным, что отличало этот поцелуй от множества других, было сердце. Оно больше не заходилось в бешеном ритме, грозясь выпрыгнуть из груди и потухнуть, ослепив на миг всех вокруг. Теперь он готов был принять верную смерть из рук человека, что давно перестал казаться чужим. Сейчас, без каких-либо вопросов, он бы с лёгкостью утонул в нём, проглотив самую горькую пилюлю. Потому что принять погибель от рук самого любимого человека было доказательством истинной преданности, которой Чан был преисполнен.       В память об этом вечере на губах осталась горечь недосказанности, а в горле застряли слова, которые стоило бы, наверное, произнести, чтобы наконец исповедаться. Но никто так ничего и не сказал. Молчать в обществе друг друга было одновременно комфортно и невыносимо больно.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      Два тёмных пятна — одно повыше, другое пониже. Два запутавшихся в себе и в происходящем человека — один, утонувший в своих мыслях и тревогах, другой, раненный прямо в сердце и уязвлённый. Две беспокойные юные души, переплетённые красной шёлковой нитью судьбы. Они были так далеки друг от друга в тот момент, хотя на деле же их разделяли всего каких-то тринадцать ступеней. Чёртова дюжина, подобная пропасти, шагнуть в которую значило добровольно пожертвовать собственной жизнью.       От шока Чан впал в ступор и не мог даже веки сомкнуть, чтобы просто моргнуть. Неизбежность этого действия пугала, ему казалось, будто за этот краткий миг между взмахом ресниц Чанбин испарится, растворится в воздухе, исчезнет из этой вселенной, не оставив после себя ничего, кроме большого рубца внутри Чана — на его ещё юном, нежном и не знавшем боли сердце.       Шорох. Движение.       Чанбин сделал шаг вперёд. Сделал шаг вниз. Затем другой. И ещё один.       Вперёд. Вниз. Шорох. Движение. Шаг.       Это было похоже на танец отчаявшегося человека, который нашёл последнюю и единственную нить, которая связывала его с чем-то неимоверно важным, что он боялся потерять.       И вот его правая нога коснулась последней ступени, и Чанбин уже стоял перед Чаном. Близко-близко, всего лишь в полуметре — вытяни руку и почувствуешь, как бьётся его сердце. Когда он так резко предложил расстаться, Чан решил, что всё время ошибался, когда говорил, что у Чанбина доброе и горячее сердце, ведь вести себя так мог лишь человек, переполненный отстранённостью и безразличием, чьё сердце если и не превратилось в камень, то было сковано льдом, как цепями.       Но человек с каменным сердцем не может быть таким тёплым. Разве может он прижиматься так крепко и обнимать так отчаянно, будто ты — то единственное, ради чего он жил всё это время? Разве мог Чанбин так легко предать его и вычеркнуть из своей жизни?       Чан обнял его в ответ. Приятный запах, исходивший от Чанбина, обволакивал и успокаивал. Он ощущал себя так, будто после долгого скитания по миру наконец вернулся домой. И всё это было так правильно, так хорошо. Это была любовь. Это совершенно точно была она.       Будучи совсем не готовым к такому резкому наплыву эмоций, Чан был буквально переполнен ими до краёв и не знал, что с этим делать. Глаза вдруг наполнились влагой, и он моргнул, уже не боясь, что Чанбин уйдёт. Горячий поток хлынул из его глаз, и, опустив тяжёлую голову на чужое плечо, он стал плакать, захлёбываясь в этом сладостном облегчении, принесённом одними лишь объятиями. Чанбин гладил его по спине худой ладонью и периодически шмыгал носом.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      Хлопнула входная дверь, кто-то зазвенел ключами, и из прихожей стали доноситься звуки возни. Женщина, до этого полностью сосредоточенная на приготовлении ужина, отвлеклась и выглянула из кухни, чтобы узнать, кто же пришёл. В прихожей виднелись два силуэта. Это был её сын со своим близким другом. Она вышла, чтобы поприветствовать их.       — Чанбин! Привет, милый! Ты сегодня у нас ночуешь, да? — Чанбин не особо нравился матери Чана, но она старалась уважать друзей сына и общаться с ними так, как если бы они были её собственными гостями. Она с порога заметила опухшие глаза и красные носы ребят, но не стала смущать их вопросами о том, что же такое с ними случилось.       Видно было, что Чанбин засомневался, стоит ли оставаться здесь на ночь. Он посмотрел себе за спину, туда, где стоял Бан Чан, и тот одарил его самой доброй улыбкой из всех имеющихся в его арсенале. И, пленённый этой светлой добротой, он не смог отказаться.       — О боже! Ты что, под дождём шёл? — опомнилась мать, когда младший сын вышел из-за спины друга и стал разуваться.       — Ага… Забыл у Мины одолжить зонт, пришлось немного намочиться, — почесал затылок Чан и нервно хихикнул.       — Весело вам, юноша? А ну, марш в ванную! Ты же заболеть можешь, — забеспокоилась женщина. Она тут же схватила сына за локоть и повела в сторону ванной комнаты, указав Чанбину на спальню Чана. — Чанбин, ты проходи, проходи. Он сейчас.       Оказавшись у самой двери, Чанбин замер в нерешительности, всё ещё сомневаясь, можно ли ему туда входить.       Комната была такой же, как и раньше. Хотя, странно, наверное, что он ждал чего-то другого. Ведь с прошлого визита прошло не так много времени. Она всё ещё хранила память о присутствии Чанбина. Чан даже не успел снять со стены над рабочим столом полароидные снимки, на которых они запечатлены вдвоём. А может он и не хотел этого делать… Подойдя ближе, Чанбин стал разглядывать снимки и читать подписи на них.       «Первый баскетбольный матч» — это фото было сделано, кажется, в шестом классе, когда Чанбин увлёкся баскетболом, а Чан начал ходить вместе с ним на занятия. И вот, через три месяца они уже играли в одной команде против команды другой школы. На этой фотографии они ещё одного роста, правда, Чан, уже вступивший на тропу переходного возраста, был ужасно худым и оттого несуразным. Уже в том возрасте он обнажал свои невероятные ямочки, когда улыбался, сражая этим маленьким жестом наповал всех вокруг. Баскетбольная красно-белая форма свободно висела на нём из-за худобы. У них здесь лица такие счастливые. Ещё бы! Первый матч и сразу победа. Общая победа.       На следующей фотографии парни уже постарше. Чан перегнал Чанбина на полголовы и набрал массу. Они одеты в джинсовые бриджи, на Чанбине была белая майка и ветровка от адидас, на Чане — распахнутая хлопковая рубашка с рукавом до локтя, а рядом стояла девчонка из старшего отряда. Она счастливо улыбается прямо в камеру, прижимаясь настолько близко, насколько это вообще возможно, к Чану, который, в свою очередь, держит её за талию. «Совместная поездка в летний лагерь» — гласила надпись. Чанбин назвал бы это тремя неделями невыносимых мучений и нервотрёпки.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      Солнце давно уже спустилось за сопку, уснула река, вдоль берегов которой собирались лягушки, чтобы устроить свой концерт. В траве под окнами шумели ночные насекомые, где-то над головой нудил комар. Детский лагерь спал, и так тихо в нём было лишь ночью.       — Как думаешь, Хэвон согласится пойти со мной на свидание к реке? — шёпотом спросил Чан у лежавшего рядом Чанбина. Он лежал, подложив под голову руки, и взглядом человека, отвлечённого от происходящего вокруг, смотрел в пол. Они часто болтали после отбоя, пользуясь тем, что спали на соседних кроватях. У стены напротив Чанбина стояла ещё одна кровать. Их сосед по комнате внезапно громко хрюкнул во сне.       — Натуральная свинья, — хихикнул Чанбин и хрюкнул, передразнивая его. — Конечно согласится, — вздохнул он. — Ты же успел стать здесь всеобщим любимцем. Девчонки на тебя только и молятся ежедневно. Боюсь, как бы в твоём затылке дыру своими влюблёнными взглядами не прожгли.       Чан зашуршал постельным бельём и вытащил из-под матраса пачку сигарет. Помятую, потёртую, темно-синюю сморщенную пачку, в которой оставалось всего несколько штук. И, раскрыв её, протянул другу.       — Пошли покурим? Не могу спокойно об этом думать. Переживаю, что прогорит, — объяснил он и надел футболку. Чанбин завернулся в одеяло, и они вышли на балкон.       Сидя на корточках на бетонной плите, они прятались от камер и от охранника. Загородное небо во многом уступало тому, что они видели в городе, оно было усеяно намного большим количеством звезд, которые похожи были на крупинки сахара, рассыпанные по тёмному полотну мглы. Оно очаровывало своей глубиной и таиственностью.       — Интересно, есть ли там кто? — кивнул Чанбин на небо и закрыл глаза, делая новую затяжку. Чан посмотрел сначала на него, а затем на небо.       На самом деле Чанбин не планировал что-либо говорить и вовсе не любил эти «взрослые» разговорчики о звёздах и смысле жизни, но он также не хотел, чтобы Чан снова упоминал в разговоре эту занозу Хэвон.       Первая влюблённость свалилась на Бан Чана крайне внезапно, но не сказать, чтобы прямо неожиданно. Летний лагерь — это несомненно про любовь и первые отношения, это место — благоприятная почва для практики в общении и во всём, что из этого вытекает. Чан как раз только вступил в тот самый возраст, когда молодые люди испытывают острую нужду в том, чтобы любить кого-то. Следуя примеру ровесников, он искал симпатичную девушку, и Хэвон была идеальной кандидатурой.       Первая влюблённость друга, в которого Чанбин, как он недавно осознал, был влюблён, свалилась не столько неожиданно, сколько не вовремя. Он себя-то всё ещё по кускам заново собирал, пытаясь понять, что он и кто он такой, потому что, как оказалось, знал он о себе слишком мало, а тут ещё и Чан со своими переживаниями.       — Зачем тебе ещё кто-то? Здесь ведь и так много людей, — он закашлялся примерно на середине фразы, отчего вторая её часть получилась рваной и грубой. Чанбину пришлось похлопать друга по спине.       — То, что их здесь много, ещё не означает, что они все хорошие и приятные, — высокомерно фыркнул Бин и отвернулся, не желая развивать дальше эту тему.       — А я? — расслабленно спросил друг, прислоняясь спиной к кирпичной перегородке.       — Что ты? — не понял Чанбин.       — Ну я, по-твоему, какой? Хороший и приятный или плохой и отвратительный? — сощурил глаза Бан. Под его пристальным взглядом Чанбин почувствовал себя жалким зверем, которого умело загоняли в клетку, чтобы вскоре прикончить.       — Что за вопросы такие? Стал бы я с тобой дружбу водить, если бы ты мне не нравился? — тараторя и запинаясь, ответил Чанбин, от волнения слыша, как собственное сердце колотится в ночной тиши.       — Значит, я тебе нравлюсь? — предположил Чан. Тогда он совсем не понимал, что волнение Чанбина было вызвано тем, что его друг так близко подобрался к его главному секрету, хотя для самого Бана это было не больше, чем игрой.       Чувствуя, как начинают дрожать от волнения руки, Чанбин потушил недокуренную сигарету о бетон и спрятал руки в карманы шорт, обернувшись одеялом, словно гусеница. Он нервничал не на шутку, совсем не зная, что задумал друг и был ли какой-то скрытый подтекст в его словах, а главное — как ему стоило отвечать на такую выходку.       — Ну да, нравишься, — растерянно пролепетал он и, прочистив горло, добавил после, — как друг…       — Мог бы и не уточнять, — зевнул Чан. — Как будто я могу нравиться тебе как-то ещё, — он потушил докуренную сигарету и, поднявшись, двинулся в комнату, оставив Чанбина, закутанного в одеяло, наедине с его смущением и звёздным небом.       И ведь тогда он совсем не подозревал, насколько был близок к истине.       А Чанбин не представлял, насколько трудной будет для него эта летняя смена в лагере.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      Фото было сделано в последний день смены. Вечером, на прощальной дискотеке, Чан вместе со своей подружкой из старшего отряда будут танцевать вместе медляк, а потом поцелуются на глазах у всех. А Чанбин зачем-то будет внимательно наблюдать за этим со стороны, чтобы потом ещё тысячу раз вспомнить этот отвратительный момент.       Эту часть их дружбы он бы с радостью предпочёл вычеркнуть из своей памяти. А ещё он бы предпочёл совсем не помнить внешность бывшей Чана, потому что она была из тех, кто вечно говорит своим подружкам: «не родись красивой, а родись счастливой» и при этом имела очень привлекательную по мнению общества внешность. Рядом с ней Чанбин выглядел как-то жалко. Интересно, часто ли Чан об этом задумывается? Сравнивает ли их, лёжа в постели? Кого он видит во снах: его или её?       Естественно, старое пепелище, оставшееся от чувства ревности, которое Чанбин испытывал по отношению к той девушке, быстро вспыхнуло от искры навязчивых воспоминаний, которые давно уже пора было оставить в прошлом.       В этот момент в комнату вошёл Чан, только что вернувшийся из душа. На нём было лишь полотенце, обёрнутое вокруг бёдер, кожа всё ещё была розовой и горячей, а волосы влажными и волнистыми. Чанбин густо покраснел и отвернулся, к удивлению для самого себя начав сравнивать Чана на той фотографии из лагеря с нынешним. И не мог не отметить, что сам он явно перещеголял его бывшую и урвал более лакомый кусок.       — Увидел что-то новое? — засмеялся Чан, наблюдая за смущённой реакцией Бина. С десяток минут он потратил в ванной на придание себе наиболее сексуального вида, чтобы впечатлить Чанбина. И, судя по румяным щекам старшего, миссия была успешно выполнена. Гость стоял к нему спиной всё время, пока он хлопал дверью шкафа и переодевался. — Если хочешь увидеть меня обнажённым, то это твоя последняя возможность, — принялся дразнить он. Чанбин от этого покраснел ещё сильнее, хотя казалось, что пунцовый оттенок был его пределом, но Чан умудрился вогнать его в наивысшую степень смущения. — Ладно, я пошутил. Всё, можешь поворачиваться.       Чанбин осторожно покосился назад, чтобы убедиться, что это не очередная шутка. Чан и правда был в одежде. Он натянул на себя тёмно-синий лонгслив и клетчатые пижамные штаны.       И на этой ноте обоим стало неловко. Чан не знал, о чём заговорить, а Чанбин хотел сказать настолько много, что не знал, с чего ему стоит начать.       — Может присядем для начала? — предложил Чанбин, кивнув в направлении кровати. — Мне нужно будет многое тебе рассказать.       — Хорошо, только, может, переоденешься? Не будешь же ты спать в том же, в чём пришёл? — Чанбин только сейчас вспомнил, что вообще произошло в подъезде, и метнулся в ванную, чтобы узнать, насколько опухшим он сейчас выглядел. Нос всё ещё был слегка красным, а лицо — сухим и шершавым из-за высохших слёз. Он принялся умываться холодной водой, чтобы устранить с лица следы минутной слабости. В этот момент в комнату заглянул Чан со стопкой своих вещей.       Он, несомненно, понимал, что разговор им предстоит нелёгкий, и решил сразу обозначить, что не собирается выдавливать что-либо из Чанбина и торопить тоже не станет.       — Если тебе нужно время — можешь побыть с собой наедине. Я не стану тебя торопить. Скажи, когда будешь готов.       Чанбин посмотрел на него с уважением и попытался улыбнуться. Судя по тому, как скривился в ответ Чан — вышло отвратительно. Неудивительно, Чанбин и без улыбки так сейчас выглядел. Он наскоро принял душ, смыв с себя тяжесть сегодняшнего дня, и вернулся в комнату. Чан дал ему такой же лонгслив, только светло-серый, и старые домашние штаны, которые хранились исключительно для него, потому что в любых других Чанбин бы просто-напросто утонул из-за разницы в росте. Вещи приятно пахли кондиционером, и их запах помог Чанбину унять волнение перед непростым разговором.       Чан сидел у изголовья своей кровати и читал какую-то книгу, которую отложил сразу же, как заметил, что Чанбин присел рядом. Тишина вдруг вновь стала неловкой. Но на этот раз Чанбин знал, о чём будет говорить, задача Чана — выслушать и сделать выводы.       Ещё после прочтения письма, которое Чан ему оставил, Чанбин понял, что раскаянием прощения ему не заслужить. Может Чан его и простит, но сам себя он вряд ли когда-нибудь сможет простить за то, что сделал больно близкому человеку.       — Знаешь, мне нужно кое-что тебе рассказать. Пожалуйста, постарайся не перебивать меня. Мне просто нужно, чтобы ты меня выслушал. О большем не прошу, — начал говорить Чанбин, повернувшись к Чану. Тот собирался что-то ответить, но передумал после просьбы не перебивать. Вместо этого он взял ладонь Чанбина в свою и сцепил их пальцы. Чанбину хватило одного этого жеста, чтобы понять, что после всего, что он натворил, Чан продолжает ему доверять и готов его выслушать. Чанбин отвернулся. Продолжать смотреть в его добрые глаза было невыносимо.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      Сердце в груди заходилось в тревожном ритме, дышать получалось через раз, лёгкий тремор охватил всё тело. Чанбин сделал это, он наконец-то признался. Эта ноша больше не обременяла его одного. Одним секретом теперь было меньше.       Действительно, как будто камень с души упал.       Пребывая в состоянии перманентной радости и эйфории, он решил убить в один день двух зайцев разом и совершить каминг-аут перед родителями тоже. Толком не продумав даже, как подготовить их к этому разговору, он выдал во время ужина:       — Мне нравятся парни. Я гей.       После чего, по классике жанра, за столом воцарилась чуть ли не гробовая тишина, потому что все вдруг остановились, и еда внезапно перестала быть такой вкусной и значимой, какой была мгновение назад, и атмосфера из уютной превратилась вдруг в гнетущую. А все трое — мать отец и сын — превратились в композицию из скульптур, по задумке автора устроившихся за обеденным столом на кухне с хмурыми лицами.       Безо всяких сомнений, сейчас Чанбин переживал намного больше, чем при разговоре с Чаном. Молчание родителей подливало масла в огонь, и он даже не осмеливался смотреть им в глаза.       Первой ожила мама. Она осторжно положила свою тёплую ладонь на плечо сына и, пытаясь заглянуть тому в глаза, сказала:       — Всё хорошо.       Но никакие слова не могли скрыть тревогу в её взгляде. Чанбин сразу же понял, что на самом деле всё совсем не нормально. Просто она не знала, что ещё сказать сыну. Она в целом была плоха в общении с ним. Чанбин не был ни запланированным, ни любимым ребёнком. Всю жизнь он рос, зная, что не очень-то и нужен родителям, но детская наивность и вера в лучшее заставляли парня тянуться к ним, прося хоть немного любви и заботы.       Мать узнала о том, что беременна, будучи первокурсницей. Отец тогда заканчивал учёбу и работал в свободное время, чтобы иметь возможность поддерживать финансами своих родителей. Они тогда даже не жили вместе, куда им ребёнок? Но родители матери были категорически против аборта, и ребёнка пришлось оставить. От бабушки Чанбин узнал, что мать ещё до его рождения сказала, что никогда не полюбит этого ребёнка. Слышать это было невероятно обидно. Родители хоть и никогда не говорили об этом напрямую, но своим поведением показывали, что сын им безразличен. До семи лет они жили, едва сводя концы с концами. Было нелегко не только в плане финансов, Чанбин в то время чувствовал себя невероятно одиноким и отстранённым от всего мира.       Единственной его отдушиной были дедушка и бабушка, которые стремились восполнить недостаток отцовской и материнской любви. Но когда отцу предложили более престижную работу, вся семья вынуждена была переехать в другой город, и тогда присутствие бабушки и дедушки в жизни маленького Чанбина сократилось до минимума. Через год он пошёл в школу, и это стало лучшим событием в его жизни. В школе было много других ребят, которые были одного с ним возраста, и он мог с ними общаться. Друзей тогда ему так и не удалось завести, но он был рад и тому, что хотя бы там кто-то мог обращаться к нему без отвращения.       Родители не только никогда не говорили сыну о том, что любят его, они не говорили об этом даже друг другу. Когда Чанбин впервые увидел в фильме по телевизору, как женщина и мужчина признаются друг другу в любви и целуются, то был в замешательстве от непонимания того, что же они делали.       Как он позже выяснил, это называли любовью. Любовь — это то, что связывает людей, объединяя их жизни, и то, что вызывает в них отчаянное желание совершать различные безрассудные поступки. Ему было двенадцать, когда он впервые узнал, что в мире существует такое понятие, и тогда он пообещал себе, что сможет узнать, что такое любовь на своём личном опыте. Он обязательно полюбит и совершит что-то безрассудное во имя любви.       Он потратил бесчисленное количество часов на поиск идеального партнёра. Во всех находились какие-то изъяны. Пара предполагаемых кандидаток была вычеркнута из списка потенциальных возлюбленных после пары встреч. В тот момент Чанбин почти отчаялся и стал думать, что проблема в нём и что поэтому никто и никогда не сможет его полюбить.       Когда он в очередной раз сидел в одиночестве и размышлял на тему любви, к нему подошёл его давний друг. В свете жёлтых лучей уходящего летнего солнца он был подобен ангелу, только что сошедшему с небес. Лёгкий летний ветер трепал его вьющиеся волосы и края распахнутой клетчатой рубашки. Этот момент был невероятен, как и тот самый друг.       Он смотрел на Чанбина сверху вниз и улыбался самой доброй, самой искренней улыбкой, какой только способен уметь улыбаться человек. От него веяло теплом, радостью и надеждой на то, что хорошие люди существуют и Чанбин обязательно ещё встретит такого человека. Может быть не сейчас и не завтра, возможно, ему даже предстоит ради этого прожить целую жизнь и преодолеть сотни и тысячи километров по бескрайнему океану или суше, но он встретит такого человека. Он обязательно полюбит.       «Может быть не сегодня и не завтра, но две души, которым суждено быть вместе, обязательно встретятся» — подумал тогда Чанбин.       Думая об этом позже, он был уверен, что влюбился в Чана в тот самый момент. Просто сам не понял, как так случилось, что желание дружить в один момент переросло в желание любить.       Родители не были счастливы, и Чанбин никогда не был счастлив с ними. Несомненно, были моменты, когда он улыбался, но только исключительно для фотографий. С Чаном он впервые после расставания с бабушкой и дедушкой ощущал себя по-настоящему счастливым и благодарил судьбу за встречу с ним при любой возможности. Он не был таким же стеснительным, как сам Чанбин. Чан подсознательно стремился стать душой компании и определённо имел лидерский потенциал, поэтому Чанбину хотелось за ним идти. Он нашёл в нём веру, перед которой был готов преклонить голову, и то самое успокоение, которое потерял после переезда.       Став постарше, Чанбин начал подозревать, что родители вовсе не любят друг друга. Между ними отсутствовала всякая супружеская химия. Видно было, что они уже давно наплевали на то, о чём люди говорят с блеском в глазах, о чём признаются, дрожа, в сумерках и от чего сердце порою бьётся так сильно, что вот-вот, кажется, выпрыгнет из груди. Они определённо больше не любили друг друга, но продолжали жить вместе по какой-то причине. И Чанбин подозревал, что был той самой причиной.       За пару лет до того, как Чанбин открыто признался им в своей ориентации, они начали серьёзно ругаться. Порой ссоры начинались из-за всяких незначительных вещей. Теперь к наплевательскому отношению добавился ещё и постоянный шум. Чанбин с натяжкой называл это место домом. Здесь, с этими людьми, он едва мог ощущать комфорт, а дом, как утверждается, должен быть именно таким местом. В таком случае его домом был Бан Чан: метр семьдесят два ростом, со смуглой от загара кожей, каштановыми волосами, красивыми и блестящими глазами и с большим и добрым сердцем.       Родители продолжали ссориться, и это не давало покоя их единственному сыну. Он боялся, что они расстанутся, потому что это значило, что они с матерью вернутся в родной город и ему придётся оставить Чана.       После признания домашние ссоры стали ещё более шумными и напряжёнными. Теперь Чанбин регулярно слышал своё имя вперемешку с ругательствами. Стены в съёмной квартире были ужасно тонкими, и нигде в ней нельзя было скрыться от грома и молний, метаемых родителями. Парню только и оставалось, что прятаться от такой жизни в музыке. Если музыка хорошо глушила внешний шум, то внутренний шум ничего не могло заглушить.       Под давлением обстоятельств Чанбин стал обдумывать то, что говорили родители. Это были фразы вроде: «он слишком мал, чтобы говорить об этом серьёзно», «наиграется и одумается» и «мой сын не может быть таким». Ему хотелось, чтобы родители обратили на него внимание, но уж точно не такой ценой.       Скандалы набирали обороты. Теперь Чанбин регулярно слышал, как на кухне что-то билось. В какой-то момент их уютная крошечная кухня со старым холодильником, потрёпанными шкафами и старыми обоями стала настоящим рингом для родительских перепалок.       Год назад бабушка слегла с серьёзным заболеванием, а дедушке пришлось срочно искать работу, чтобы платить за её лечение. Теперь у Чанбина не было никого, с кем он мог бы разделить печали и тревоги. Вернее, никого, кроме Чана, которому он ни о чём не рассказывал, боясь отпугнуть и потерять навсегда.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      Это было одно из их первых свиданий. Чан осмелился самостоятельно пригласить Чанбина на свидание после того, как все прошлые разы Чанбин таскал его куда-нибудь. Он предложил сходить вместе в кино. Раньше они часто ходили в кинотеатр на выходных, а иногда и вместо нудных уроков. Только теперь они шли в кино как парочка и во время сеанса могли держаться за руки или даже целоваться. Последнее никак не давало Чанбину покоя.       — Это было невероятно! — на выдохе сказал Со, когда парни вышли из кинотеатра.       — Да, мне тоже очень понравилось! — согласился Чан, продолжая копаться в своём бумажнике. — Фильм просто замечательный.       — Насчёт фильма не уверен. Я только на тебя и смотрел весь сеанс — никогда не видел человека красивее. Но вот сцена с поцелуем была и впрямь невероятной.       Кончики ушей Чана покраснели, не то от смущения, не то от прохладного воздуха, но, возможно, что от всего сразу.       — Да, мне тоже очень понравилось, — смущённо подтвердил Чан и наконец-то спрятал бумажник в карман. — Хочешь так же? — Чанбин опешил от этих слов. Вроде бы Бан только что был смущён, разве нет?       — Хочу, но я не то чтобы плохо целуюсь… Я вообще не умею этого делать, — не без стыда признался Чанбин.       В тот вечер они зашли в какое-то укромное кафе, в котором из посетителей кроме них были лишь две школьницы помладше на пару лет, которые сидели за столиком в отдалении и очень сильно шумели, стараясь обратить на себя внимание Чана. Чанбина это, несомненно, злило, и если бы не уединённая атмосфера, которая царила в кафе, то он бы уже давно схватил своего новоиспечённого парня под мышку и ушёл отсюда куда угодно, лишь бы подальше от всяких там девчонок.       — Ревнуешь? — подмигнул ему Чан и кивнул в сторону шумной компании. Чанбин нахохлился и вжал голову в ворот своей куртки.       — Конечно.       — Но ты же помнишь, что я сказал тебе? Я такими словами так просто не разбрасываюсь.       — Знаю… — кивнул Чанбин, но в голове бегущей строкой проносились слова отца «это всё ненадолго».       — Хочешь я покажу им, что я занят? — предложил Чан, и его глаза ещё больше заблестели. Чанбин не подозревал, что же тот задумал.       Стол между ними был очень узкий, почти как в поезде, поэтому Чану не составило труда перегнуться через всю его поверхность и коснуться губ Чанбина своими. Чанбин застыл, как сова при виде опасного хищника, и покраснел. А Чан сидел напротив него и улыбался, хотя его румяные щёки красноречиво говорили о том, что он тоже сильно смущён. Это был их первый поцелуй, и Чанбин решил навсегда запомнить этот невероятный момент и ту неописуемую гримасу, которая исказила лица девчонок, ранее строивших глазки его парню.       Это невозможно было забыть.       Когда они прощались, Чанбин не удержался и чмокнул Чана в щёку, потому что всё ещё не умел целоваться и боялся налажать. Он крепко обнял Чана и впервые без неловкости признался:       — Люблю тебя.       Этот день был вторым лучшим днём в его жизни. Он ехал домой на метро и не мог сдержать счастливой улыбки. Все эти люди, которые едут домой с ним в одном вагоне, и представить не могли, насколько он счастлив, и Чанбин им сочувствовал. Он вспоминал тот короткий поцелуй в кафе, и румянец снова загорался на его щеках. Он был влюблён, и это было так невероятно. Внутри что-то приятно щекотало при любой мысли о Чане и переворачивалось буквально каждую секунду, когда он находился рядом.       Магия этого вечера разрушилась, стоило Чанбину вернуться домой. Уже в подъезде он услышал шум из их квартиры. Бабушка, выносившая мусор, покачала головой:       — Бедненький мальчик. И как это они только не устают? Как не стыдно? — Чанбин пожал плечами и помог бабушке с мусором. Она напоминала ему его бабушку, оставшуюся в другом городе, и часто о нём заботилась, видя, что ребёнок нелюбимый. — Бесстыдники! Если будут мешать — ты заходи ко мне, Чанбинушка. Я тебя чаем напою и пирогом угощу. Ко мне внучка приезжала, такой вкусный пирог привезла! Ты обязательно заходи.       Чанбин попрощался с соседкой и зашёл домой. Никто не заметил его присутствия, ругань не утихала. Мать говорила, что им едва хватает денег, а отец жаловался, что не может лезть из кожи вон ради неё. Ещё бы! Тяжело, наверное, содержать сразу две семьи. Чанбин узнал про его любовницу совсем недавно. Случайно увидел их втроём, гуляющих по парку развлечений, когда они были там с Баном. У той женщины был ребёнок, как позже оказалось — сводный младший брат Чанбина, которому на тот момент было почти шесть.       Когда он снял обувь и уже направился в свою комнату, на кухне что-то разбилось. Звуки ругани стихли. В коридор выскочила его мать. Она была в ярости, но очень напугана. Он увидел несколько порезов разного размера на её правой щеке, из правой брови торчало что-то небольшое, блестящее и очень похожее на осколок стекла, с которого прямо на её ладонь сочилась кровь. Пришлось прижаться к стене, чтобы уступить ей дорогу в ванную. Чанбин решил занести ей старое полотенце на случай, если кровь долго не будет останавливаться. Он положил его на край раковины и уже собирался уходить, когда мать повернулась к нему и с ненавистью произнесла:       — Это всё твоя вина. Ненавижу тебя! Ненавижу! Лучше бы тебя не было вовсе в моей жизни.       Эти слова лезвием прошлись по сердцу, которое всё ещё не могло справится с нуждой в родительской любви. Она — женщина которая родила его — смотрела на своего ребёнка с таким отвращением и злостью, будто готова была убить его прямо сейчас. Чтобы не тревожить ни её, ни себя, Чанбин вышел из ванной и пошёл к выходу из квартиры. На кухне он заметил напряжённого отца, который курил, сидя за столом. Весь вечер и всю следующую ночь он провёл в гостях у соседки. Родители не искали его и даже ни разу не позвонили.       Он долго не мог уснуть, думая о том, что и впрямь испортил матери жизнь своим рождением, но ничего не мог сделать с этим. Ему скоро исполнится семнадцать, он ещё не закончил школу и ничего не умеет, кроме как доставлять людям неудобства.       Накануне ему было настолько хорошо, что он хотел кричать об этом во всеуслышание, чтобы каждый на этой планете знал, насколько он счастлив, но теперь он был подавлен и чувствовал себя ничтожеством, которое недостойно было ничего, кроме смерти в материнской утробе.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      — Мне было очень нелегко. В голове всё смешалось: мысли, чувства, желания. В какой-то момент я понял, что слишком поторопился. Мы начали встречаться слишком не вовремя, и тогда я не нашёл ничего лучше, чем предложить расстаться. Прости. Прости меня, я не хочу портить жизнь ещё и тебе. Твоё письмо так тронуло меня, что я не понимаю, как вообще мог сомневаться в твоей искренности. Прости. Прости. Прости, — как в бреду повторял Чанбин, уткнувшись лицом в чужую грудь. Чан крепко держал его в своих объятиях и молча слушал все душеизлияния.       Чанбина пугало его молчание, хоть он сам ранее просил его воздержаться от комментариев в процессе, и он поднял голову, боясь, что слишком шокировал парня, выплеснув на него всё разом. Как оказалось, Чан плакал всё это время. Слёзы беззвучно катились по его щекам, которые блестели от влаги, а глаза были ещё более красными, чем ранее.       — Ты… — обратился Чан к Чанбину, не переставая плакать. — Зачем молчал? Ты же мог поделиться… Дурак.       — Прости, — внутри Чанбина что-то хрустнуло и надломилось. Он снова сделал больно. Он продолжал делать больно близким людям. Похоже, что на большее он и не был способен.       — Прекрати извиняться. Вот уж кому тут стоит просить прощения, так это мне! Тебе было плохо, а я не замечал. Ещё и накричал на тебя тогда…       Чан искренне сожалел и раскаивался. Чанбин не хотел видеть вину в его глазах, но он то и дело натыкался на её мутный образ в его взгляде. Чан ведь совсем не имел отношения к тому, что Чанбину досталась такая отвратительная судьба: наоборот, он был лучом света в непроглядной хмурой тьме его беспокойной души. И Чанбин искренне не понимал, почему тот сейчас извинялся и плакал.       — Спасибо тебе за то, что ты есть, — Чанбин прижался к нему всем телом, навалившись сверху, и начал осторожно вытирать слёзы с чужого лица. — Ты лучшее, что когда-либо со мной происходило.       — Дурак, — дрожащим голосом произнёс Чан, тон его потеплел. — Люблю тебя.       И, впервые за несколько лет, Чанбин чувствовал умиротворение. Он обнимал во сне того, кто дарил ему заботу, тепло и радость, которые он недополучал долгие годы. Чан был рядом, и не важно, сколько ещё так будет, Чанбин обязательно насладится отведённым им временем сполна и наконец-то полюбит кого-то всем сердцем и душой, вопреки всем страхам и трудностям.