Мудрость обнимающая лотос

Цинь Цанъе оказался в Башне Золотого Карпа в ту самую ночь, когда наш мир раскололся напополам. Одному Небу было известно, как он хотел его остановить. Взывал ли к родству, к благоразумию? Обнажил ли глава Цинь клинок и бросился в атаку? Сейчас все это уже не имело значения. Я смотрела и не узнавала его, невысокого, приятной полноты мужчину, чьи персикового оттенка глаза всегда светились умом и мягкостью, самого верного и преданного слугу Цзинь Гуаньшаня, который испил всю горечь служения жадному правителю. “Сожалеешь ли ты о том, как обесчестил и унизил его, мой Верховный Заклинатель?” – прокричала я мысленно и испытующе уставилась во тьму проема. Я вспоминала нашу последнюю встречу на совете, его тихое, уверенное, доверительное: – Я всегда буду на вашей стороне, госпожа Цзян. Сколько мучений может выдержать человек? Сколько боли испытать с гордо поднятой головой? Я никогда не думала о главе Цинь как о бойце, но здесь и сейчас я понимала – его силы воли хватило бы на десяток героев. И вот теперь слабое жалкое тело Цинь Цанъе беспомощно висело у меня на руках. Я без отвращения потянулась смахнуть капли гноя и крови с его лица, вытерла голой ладонью черные слезы, бежавшие по его щекам. Аромат отравленной крови ударил в нос, на мгновение у меня закружилась голова от этого дурмана. Мои лекарские способности были далеки от совершенства – ведь мой урожденный клан являлся сильным и славился не этим. Но даже моих скромных знаний хватило, чтобы понять: не меньше двух месяцев главу Цинь поили зачарованным вином, настоянным особым образом. Перед глазами вспыхнули и замельтешили стайкой бабочек, символы и обрывки заклинаний. Его тело выглядело для меня словно открытый сборник, сборник проклятых и отвратительных практик. Практик, до которых даже в самый голодный и страшный год не опустится ни один заклинатель ордена Илин Вэй. Ужасу, затопившему мой разум, сковавшему мое тело, не было имени. Он пробрался в самую мою суть, растекся по венам как ртуть, отравил меня изнутри. Ужас обвил мои кости, как ядовитая змея, стискивал в своих объятиях руки и ноги изнутри. Я со всей силой вцепилась в Цинь Цанъе, словно он был камнем в бурной горной реке. Словно он был гнилой веревкой, которую в насмешку надо мной, утопающей в бушующем море, спустил с борта джонки мой враг. Я не сразу поняла, что говорю. Блики затмения пробрались под позолоченную крышу крыльца Залы Беседы, словно кистью подчеркнули все язвы и трещины на лице Цинь Цанъе. Кожа треснула, обнажив выцветшее красное мясо с темнеющими по трещинам черными каплями сукровицы. Темные огни затмения подсветили безумие и боль в глазах заклинателя. Его придавило силой темной печати, сеть заклинаний лишила его даже голоса. Он, как покорная марионетка, все эти месяцы пировал: пил отравленное вино, сидел внутри общего магического поля и по капле отдавал свою жизненную силу и духовную энергию своему врагу. Все дни для него стали одним долгим бесконечным днем. Достаточно быстро глава Цинь понял – ему стоит подчиниться, только так у него останется шанс выжить. И как только он позволил темной энергии течь внутри себя, как только он ослабил сопротивление, боль ослабила тиски. – Ты, ты, господин, – прошептала я. – Зачем? За что?! – словно в забытье я встряхнула его. Цинь Цанъе в ответ закряхтел, замотал головой по сторонам, снова впился пальцами в мои плечи. Живой мертвец в моих руках растянул губы в улыбке, отчего кожа в их уголках треснула, разошлась по сторонам, как сухая бумага. Ци в нем было меньше, чем в придорожном камне. Золотое ядро в его груди пошло трещинами. Малейшее усилие, одна крохотная попытка сложить пальцы в пасс и сотворить заклинание обернулась бы мучительной смертью. Но он еще дышал. – Я всегда буду на вашей стороне, госпожа Цзян, – голос звучал слабо, но четко. Он дышал мне в лицо гнилью и духами, отчаянно цеплялся за мои плечи, словно голодный дух за добычу. – Зачем? За что? – повторяла я, не в силах остановиться. Сожми я его чуть сильнее, и он обратился бы прахом. Безумный смешок за спиной вывел меня из оцепенения. В тот миг я позабыла обо всем. – Где Цзинь Су?! – крикнула я через плечо. – Что ты сделал с Цзинь Су? – из глаз брызнули злые слезы, я обернулась к Цзинь Гуанъяо. Цинь Цанъе едва не выпал из моих рук, поэтому я снова отвлеклась от своего врага. Цзинь Гуанъяо лишь хмыкнул и жеманно повел плечами: – Гляди, Тяньчжи, смотри не отрываясь. – Г-госпо-о-о, – позвал меня Цинь Цанъе, но я быстро кивнула в ответ и вновь отвернулась, бросила через Цзинь Гуанъяо: – Где Цзинь Су, послед ты собачий! Отвечай! Немедленно! – перед глазами все смазалось, пелена слез застилала взгляд. Внутри меня оглушающе звенела пустота, в ушах будто бы поселился рой цикад. Весь мир мой сузился до несчастного изможденного заклинателя в моих руках. Уже не жилец. – Тебя это не касается, Цзян Тяньчжи. – Где. Моя… – я оборвала себя на полуслове, с трудом вспомнив, что ее отец на моих руках. Я прижала к груди заклинателя, в бессилии запрокинула голову. – Кто? – издевательски-сладко прозвучал вопрос Гуанъяо в наступившей тишине. – Кем тебе приходится Цзинь Су? Мой стон сквозь плотно сжатые зубы напоминал последний вой попавшей в капкан тигрицы. При имени своей дочери Цинь Цанъе оживился, гнев мелькнул в его посеревших, чуть подслеповатых глазах. Он откинулся в моих руках, я интуитивно подхватила его, позволила опереться на себя. Его дрожащая костлявая ладонь потянулась к пустым ножнам меча и схватила воздух. – Ублюдок, – прошелестел Цинь Цанъе. Цзинь Гуанъяо ударил в ладоши и рассмеялся. Его смех, словно крик полоумного узника, разнесся по двору золотой Башни. – Нет, нет, – я закачала головой, в панике раздумывая, что мне делать дальше. Весь остальной мир со своими битвами отдалился от меня, нас с ним словно разделила высокая и прочная преграда. Цинь Цанъе покачнулся и снова упал мне на руки. – Госпожа, – дернулся заклинатель в моих руках. Я медленно, как сломанная марионетка, повернула голову к нему. – Спасибо. Спасибо, госпожа Цзян, – выдохнул в одном порыве едва живой заклинатель. – За что? – я мотнула головой, с тихим стоном до крови прикусила губу. – За то, что помните мою А-Су, – Цинь Цанъе закатил глаза и обмяк в моих руках. В один миг его худое тело объял болезненный жар. – Вы… вы-ы-ы… вы всегда… всегда заботились о моей А-Су. Все-гда, – выдохнул он. На его измученном лице расцвела улыбка. Мое сердце сжалось, я протянула к нему дрожащую ладонь, пытаясь в этот миг вспомнить хоть один исцеляющий напев. – Разве… разве я заботилась? Я оставила ее на заклание чудовищу, я… Я запнулась под его замутненным, но все же ласковым взглядом: – Вы-ы-ы-ы, – заблудшим духом провыл Цинь Цанъе, – вы не отбирали у нее ее плошку риса*, – заклинатель через силу улыбнулся, отчего сеточка ранок проступила в уголках его губ. Я поспешно стерла выступившие на коже кровь и гной. Голубоватые огни духовной силы лепестками слетели с кончиков пальцев, но развеялись, едва только соприкоснулись с пергаментной кожей. Он не жилец. Еще один. Снова на моих руках. – Вы хранили ее тайну, – прочла я по губам, разобрала сквозь свистящие хрипы из его груди. – Нашу тайну, – безмятежность на миг разгладила черты Цинь Цанъе. Я сжала губы, кивнула. – Вы пришли… пришли к ней, – Цинь Цанъе сглотнул, прикрыл глаза. Он вздрогнул в моих руках так, что я едва не выронила его. – Вы пришли к ней, когда… когда я… Когда я… – он закашлялся, едва не сложившись пополам. А в ответ я запела. Вы пришли к ней, когда я не смог. Вы пришли к ней, когда никто больше не пришел. *** Мы были и оставались семьей. Уродливой, полной лжи и лицемерия, но все же семьей. Такова была моя расплата за годы хитростей и уловок. Я знала об этой цене, и я приняла ее. Цзинь Гуанъяо! Да, в твоих словах была правда. Для них мы оба были чужими, а значит опасностью. Я – женщина, которая рушила все, что они строили веками. Ты – мужчина, который не был виноват при рождении, но выбрал путь вины. Они глазели на нас – все, от мала до велика. Они чувствовали наши с тобой нити и предпочитали держаться в стороне. Но схожесть не сулит слияния. Не сулила раньше, не сулит и теперь. Ты сказал, что никто не зажжет для тебя и лампады, не поставит и палочки благовоний. Да. Никто. Никто из них. На третий год правления Верховного Заклинателя Цзинь Жуланя под девизом “Хуан Лун”, Желтый дракон, мы зажгли на Луанцзань в честь тебя одинокую свечу. Отбросив все наши узы и нити, отбросив все наши пышные титулы и имена, сняв драгоценные облачения, обнажившись до самой души, мы зажгли для тебя одинокий огонь во мраке. Мы запомним тебя, запомним как пример последствий ошибок многих. Мы запомнили тебя…. В ту ночь ты предложил мир, совсем как я тебе тогда. Тогда, на постоялом дворе Дунгуана. И я отказалась. Совсем как ты. Отказалась, потому что уже ничего нельзя было не изменить. *** Тот день должен был стать одним из самых счастливых дней, что с нами случались. В те годы, наполненные ожиданием возвращения А-Сяня, дни-передышки воспринимались нами с Цзян Чэном как подарок судьбы. Мы с фуцзюнем отложили свои дела, забрали наших детей с ристалища, из библиотеки и отправились на одно из далеких озер. Наше детское озеро, где прежде мы отдыхали вчетвером. Озеро, которое помнило мелодичный смех А-Ли и громкий хохот А-Сяня. Озеро, которое, казалось, снова и снова отражает на своей глади картины прошлого. Теперь мы принесли сюда свое счастье, другое, семейное, взрослое. Счастье, ставшее нам наградой за долгие дни и годы. Он был рядом со мной. Я – рядом с ним. Одни цвета, одна душа и одно сердце на двоих. Фэнбьян на моей руке мелодично пропела, отозвалась на мои чувства. Цзыдянь в ответ мягко заискрила, и крохотный пурпурный блик поднялся вверх, на краткий миг обратившись прекрасным лотосом. Мы переглянулись и рассмеялись: – Того и гляди они нас намертво свяжут! – воскликнула я. Цзян Чэн посмотрел на меня снизу вверх: – А я и не против, – самодовольно заявил он, наблюдая, как румянец растекается по моему лицу. А-Лин и А-Инь пронеслись мимо нас с Цзян Чэном с громким кличем, на ходу расставаясь с обувью и накидками. Мальчишки наперегонки бросились к привязанным лодкам. А-Инь прыгнул первый, ловко развязал узел, в следующий же миг оттолкнулся веслом и быстрее ветра погреб по воде. – Я первый, я первый! – воскликнул наш сын, и голос его дрожал от радости. А-Лин недовольно фыркнул и топнул ногой – только брызги разлетелись в разные стороны. – Какой толк от того, что ты первый? – сердито бросил он своему товарищу, который уже пересек озеро по диагонали и теперь возвращался обратно. – Удержи свое первенство! В ответ А-Инь лишь беспечно рассмеялся, наблюдая за тем, как его товарищ все еще борется с крепким узлом. Мы с Цзян Чэном остановились в тени деревьев, оба залюбовались солнцем на глади этого озера. Мы переплели наши пальцы, безмолвно спрашивая друг друга, помним ли мы оба? И так же безмолвно отвечали друг другу: – Помним. А-Шэнь, с недовольным вздохом расположившийся неподалеку, отложил открытый свиток и направился к А-Лину. А-Инь уже успел трижды пересечь озеро от берега до берега, прежде чем юношеская прыть сошла на нет. Он даже привстал и обернулся на А-Лина, как раз вовремя, чтобы увидеть, как его друг в ярости пнул деревянный столбик. Меча при нем не было. – Прекрати, – тут же осадил его А-Шэнь, оказавшись рядом. Он небрежно махнул в воздухе рукой и внимательно посмотрел на узел. – А-Шэнь, я! Следом раздался торопливый плеск весел – А-Инь на всех парах приближался к берегу. А-Лин в ярости сжал и разжал кулаки, отвернулся, стараясь не встречаться ни с одним из своих братьев взглядом. Ему было неловко. Он не мог справиться с каким-то проклятым узлом! И теперь оба его брата стремились ему на помощь! – Я сам, А-Шэнь! – попытался он протестовать, но замер, едва только натолкнулся на пронзительный взгляд Юньшэня. Он хмыкнул в ответ, обошел А-Лина и замер перед лодкой, потом посмотрел на старшего брата, которому до них оставалось всего лишь несколько взмахов весел. Наш младшенький лишь покачал головой и резко выбросил сложенные указательный и средний палец вперед. Сорвавшаяся с его руки лента духовной силы в щепки разнесла столбик и сожгла канат. Мы с Цзян Чэном поморщились от громкого хлопка, который разнесся далеко по округе. А-Лин сморщился и закашлялся, А-Инь, который уже спрыгнул на берег, пристально оглядел лодку, качающуюся на волнах. А-Шэнь кивнул , повернулся к своему старшему брату и не по возрасту серьезно объявил: – Нет ничего плохого в том, чтобы попросить помощи, А-Лин. Мы семья, и ты не один. – А-Шэнь, я… этот узел, он просто… – А-Лин залился краской, всплеснул руками. А-Шэнь в ответ терпеливо вздохнул и покачал головой. Он залюбовался плодами своих трудов – плавающим у берега щепкам и обрывкам каната. – Это заклинание “Разбивающий узел”, – пояснил он своему старшему другу. – Я сам его сочинил, – и едва проговорив это, он, отступил чуть дальше от берега. На губах Цзян Чэна играла гордая улыбка, он даже расправил плечи: – Это в нем от тебя. Помнишь, когда тебе исполнилось девять лет, ты пыталась справиться с Ветром… – моя ладонь быстро прикоснулась к его губам. Я вздрогнула, когда Цзян Чэн нежно поцеловал кончики моих пальцев. Мой разум затуманился, а тело обдало жаром. Забыв обо всем, я прильнула к нему, желая продолжения, на миг позабыв, что неподалеку стоят слуги, а перед нами резвятся наши дети. – Ты что-то хотела сказать? – Цзян Чэн перехватил мою ладонь, поцеловал мое запястье, не сводя с меня горящего взгляда. Наше дыхание стало прерывистым, жар и истома разлилась в воздухе. Фэнбьян и Цзыдянь искрили и пели, тихо и едва слышно, – отражали настроение своих хозяев. Я наблюдала за тем, как его губы мягко скользят по моей руке, с моих губ срывались прерывистые стоны. Цзян Чэн уже поглядывал по сторонам, как вдруг Ветер донес до нас восклицания наших детей. – Ночью, – я не стала скрывать своего разочарования. – Ночью, – пальцы Цзян Чэна очертили контур моих губ. Я ловко поймала их языком и зубами, слегка прикусила, заставила его глухо застонать в ответ. Месть была сладкой – моя ладонь скользнула от его расшитого ворота до пояса, вывела на ткани несколько спиралей и узоров. – Последнее слово всегда за мной, – жарко выдохнула я и отступила, повернулась к озеру лишь для того, чтобы оказаться в его крепких объятиях. Оставаясь в тени ив, мы оба желали, чтобы этот миг длился как можно дольше. А-Инь, тем временем ловко соскочил на берег, заозирался по сторонам. Он без слов понял, что младший брат хочет сделать, и в следующий же момент присел рядом с А-Шэнем, одним движением доставая нож из-за голенища сапога. Юноши управились быстро. Соорудив подобие колышка, они едва ли не торжественно водрузили его на место. А-Лин тем временем протянул им новую веревку, которую он нашел в третьей лодке, что все это время качалась на волнах. – Рыбаки позаботились о своем инструменте, ты не должен на них злиться, – наставительно продолжал А-Шэнь, когда все трое исправили положение. – Почему ты не взял ее? – А-Шэнь качнул головой на другую свободную лодку. – Узел там полегче, – оценивающе протянул он и вопросительно посмотрел на А-Лина. А-Инь тем временем снова прыгнул в свою лодку и взялся за весло. – Я злюсь на себя, А-Шэнь. Всего лишь какой-то узел! – А-Лин с досадой топнул ногой и нахмурился. “Как я буду справляться с делами, если не способен справиться с такой мелочью?” – повисло в воздухе между тремя юношами. А-Инь решительно положил ладонь на плечо А-Лина и кивнул ему: – Мы всегда будем рядом, А-Лин. Извини, мне правда не стоило… – Все в порядке, – напряженно ответил А-Лин, – мы с утра договаривались поплавать наперегонки. Ты победил, оказался ловчее. – Вот еще! – фыркнул в ответ А-Инь. – Победа из одного это не победа! – Верно, – поддержал старшего брата младший. – А как ты их сочиняешь? – А-Лин, явно благодарный за поддержку, повернулся к А-Шэню. – Заклинания? – его брови удивленно взлетели вверх, словно А-Шэня искренне удивил такой очевидный вопрос. Он посмотрел на обоих своих братьев и, убедившись, что им правда интересно, широко улыбнулся: – Это очень просто, – А-Шэнь вскинул ладонь, развел пальцы так, словно кончиками придерживал сферу. Ци тут же затанцевала на его руке – голубоватое с фиолетовым свечение. А-Лин и А-Инь зачарованно уставились на неоформленный сгусток духовной силы, а А-Шэнь тем временем терпеливо пояснял им обоим: – У всего в этом мире есть основа, как у наших тел – кости. Главное в умении сочинять заклинания, – А-Шэнь пошевелил пальцами, – создать правильные и крепкие кости, – А-Шэнь покосился в сторону деревянных обломков и тяжело вздохнул. А-Инь немедленно нашел решение: – Я узнаю у рыбаков, чья это была лодка, – он встал боком, положил ладони на плечи своих братьев. А-Шэнь мгновенно развеял ци в руке, виновато опустил голову. – И мы все вместе купим ему новую! – просиял А-Лин и замкнул круг объятий. – А-Шэнь, не грусти! Зато представь, как разлетятся наши враги! – А-Лин важно выпятил грудь. – В будущем никто даже не рискнет открыть в нашу сторону рта! – Да-да! – поддержал его А-Инь. А-Шэнь благодарно улыбнулся, но в следующий момент расправил плечи, всем своим видом показывая, что он еще не договорил. – И на себя не должен злиться, А-Лин. Усилия не всегда дают плоды сразу. Попросить помощи не стыдно, – А-Шэнь посмотрел на замерших старших братьев и снова обратился к А-Лину: – Даже у меня. Старший брат, – он поклонился А-Иню, потом А-Лину и неспешным шагом отправился обратно под дерево. – Отец, матушка, – с придыханием сказал А-Шэнь, заметив нас, и поклонился. Важно, словно молодой император, он вернулся под раскидистую иву и снова окунулся в чтение свитка. А-Шэнь лишь кивнул, когда до него долетела запоздалая благодарность старших. Он посмотрел в сторону своих братьев, позволил себе легкую улыбку и снова погрузился в чтение. А-Лин и А-Инь, оба осторожно посмотрели в нашу сторону, проверяя нашу реакцию, но не заметив ничего подозрительного, в следующий же миг прыгнули в свои лодки и погребли наперегонки. Я благодарно улыбнулась А-Чэну: – Спасибо, – и качнула головой в сторону наших детей. Цзян Чэн в ответ широко улыбнулся и привлек меня к себе. Я прильнула к его груди, растворяясь в ритме его сердца. Нега окутала меня теплым одеялом, так, что я не сразу заметила, как мы оба присели за низкий столик, заботливо приготовленный для нас слугами. Шум и плеск весел, шелест свитка в руках А-Шэня вплетались в убюкивающую мелодию. К этой умиротворенной песне добавился плеск чая, и я, наблюдая из-под ресниц, как А-Чэн наливает для меня чай, не могла не улыбнуться. Соревнование на лодках быстро надоело нашим молодым тиграм. Пересекая озеро вдоль и поперек, никто из них так и не смог стать первым. Время от времени А-Шэнь поднимал голову от свитков и пристально следил за своими братьями. Раз за разом он убеждался, что юноши не на навредят сами себе и друг другу, и снова погружался с головой в чтение. Я почувствовала, что вот-вот погружусь в сладкую дрему, но стоило мне расслабиться, как сердце кольнула тревога. Я встрепенулась быстрее, чем с губ моего мужа сорвался вопрос, резко обернулась. Военный опыт не спрячешь за ханьфу госпожи. Мюй Роу лишь напряженно хмыкнула и решительно вышла из тени. Солнце ярко осветило ее серовато-стальное мужское платье, вспыхнуло на серебристой шпильке, изображающей двух танцующих драконов. “О-о-о”, – только и успела подумать я, а вслух сказала: – Так скоро? Мюй Роу тряхнула головой, хмыкнула: – Как чуяла, что тебя надолго нельзя одну оставить! Перехватила на пути, – дерзко ухмыльнувшись, она полезла за пазуху своего запыленного дорожного платья. – Господин Цзян, – она низко поклонилась, не стала скрывать своего волнения. – Госпожа Цзян. Письмо из Башни Золотого Карпа. Роу протянула мне обеими ладонями небольшой тонкий тубус с раскрытыми белоснежными пионами… Казалось, тень набежала на озеро, даже наши дети оставили свои занятия и игры. – А гонец? – процедил Цзян Чэн, сощурившись. – Живой, глава Цзян. Я лишь избавила ублюдка от труда портить воздух лотосам! – фыркнула она и тут же обернулась на восклицания юношей. – Госпожа Мюй! – А-Лин едва не поскользнулся на берегу. – Тетушка Мюй! – подскочил А-Шэнь, небрежно отбросив свиток. – Я пригляжу за ними, – Мюй Роу снова низко поклонилась и направилась к юношам. *** Цзян Чэн повернул кисть, и Цзыдянь грозно зашипела, подсветила бело-золотую бумагу. В который раз, в десятый или сотый, он проверял послание на подлинность за последние мгновения? Я тяжело опустилась за столик, скинула с плеч накидку, словно бы одеяние давило на меня. В моем прохладном кабинете мне вдруг стало жарко, как в жерле вулкана. Легкие занавеси разлетелись от дуновения свежего Ветра, но даже родной моей стихии было не под силу развеять тяжелые наши мысли и мои предчувствия. – Я еду, – прохрипела я. – Немедленно еду! Цзян Чэн покосился на меня из-за листа, но промолчал. Он снова и снова проверял послание на подлинность. Иероглифы прыгали по строчкам, тушь размазалась от капелек слез. Он снова и снова перечитывал письмо, снова и снова, раз за разом искал скрытые между строк, незаметные взгляду мысли. Каждый робкий росчерк кисти, каждое слово словно впечаталось в мой разум: “Госпожа Цзян! Прошу вас, умоляю тебя, приди! Прошу тебя, Цзян, приди! Мне очень страшно, госпожа, я умоляюумоляюумоляю, – эти слова повторялись в каждой строчке, сливались воедино, – умоляю! Мой сын, о, мой сыночек, мой сын! Ты должна меня понять, Цзян Тяньчжи, должна понять. Пятый день, Чжи”, – иероглифы наползали друг на друга как муравьи. – Что он знает о вас? – спросил Цзян Чэн. – Знает, – хохотнула я, покачала головой и растянула губы в отчаянной усмешке. – Да он видел нас с Цзинь Су! Мы вместе пришли в поминальную залу! Как сестры! – мой голос отчаянно взлетел под самый потолок. Задребезжали вазы у окна, подпрыгнули чашки чая на столе, рябь духовной силы пошла по воздуху, грозила разнести хрупкий фарфор и камень на осколки. Цзян Чэн поморщился, взмахом руки с пылающей на ней Цзыдянь успокоил беспорядочный выплеск ци. Он снова неодобрительно покосился на меня, и, не пряча от меня своей тревоги, вернулся к чтению. – Это почерк Цзинь Су, – процедил Цзян Чэн и резко положил послание на нефритовую поверхность стола, прихлопнул бумагу ладонью. – Знаю, – вздохнула я и немедленно поднялась на ноги, шагнула в гардеробную. – Я отправляюсь туда, – заявила я, рывком вынимая из прически тяжелые разукрашенные камнями и длинными подвесками шпильки. Я дрожащей рукой бережно положила украшения на туалетный столик и только сейчас дала волю слезам. Рождение малыша А-Суна стало праздником для Башни Золотого Карпа. Все, без исключения, Великие и малые ордены прибыли на торжество. А мое сердце разрывалось от противоречивых чувств. В ночь примирения между мной и Цзинь Су я и правда приняла ее всем своим сердцем. Я радовалась, что моя подруга спустя несколько бесплодных лет своего брака наконец смогла подарить жизнь. И вместе с этим я понимала – все труднее будет нашему А-Лину подняться на вершину Башни и занять золотое возвышение Фениксов. И все же я была счастлива за свою подругу. Глядя на то, как она качает своего сына, я поняла – на моих цепях привязанности появился еще один груз. Мне все труднее танцевать с Гуанъяо – мои движения становятся все тяжелее и скованнее, тогда как он… он… В тот день он показывал всему миру, как счастлив: обнимал жену, качал на руках сына. Они словно забыли о запретах новорожденного и матери, о положенных обрядах. Будто бы эта радость для двоих сделала их обоих неуязвимыми к людской молве и гневу Небес. Чета Цзинь принимала тосты и поздравления – никто не скупился на пожелания семи благ. Цзинь Гуанъяо отвечал каждому и каждого благодарил, но когда появлялась возможность, бросал в мою сторону уничтожающие взгляды. Все лицо Гуанъяо кривилось от ненависти, за которой он отчего-то прятал страх. Я незаметно пошевелила пальцами, призвала Ветер. Гуанъяо заметил, как наклонились кусты пионов в саду. Я бросила своей стихии слова: – Я здесь ни при чем. Он услышал их, его ладонь добела сжалась в кулак. – Вот как, – ответил он одними губами и наклонил голову, прожигая меня взглядом исподлобья. Один лишь краткий миг – и в его глазах снова мелькнула ласка, а на губах расцвела нежная улыбка, ведь Цзинь Су, алея, как киноварь, потянула за рукав своего мужа. – Я еду туда, – я сглотнула, прикрыла глаза и со всей силы саданула ладонями по туалетному столику, качнулась назад и снова оперлась дрожащими руками о гладкую поверхность. – Это ловушка, – холодно ответил мне Цзян Чэн. – Знаю, – я распахнула глаза, посмотрела на свое отражение. Рывком я избавилась от слоев ханьфу, но застыла, едва только потянулась к мужскому платью. Словно почувствовав мое настроение, Цзян Чэн снова бросил: – Одну я тебя не отпущу. – Цзян Чэн! – я показалась из-за ширмы, гневно сверкнула глазами в его сторону. – Неизвестно что меня там ждет! Времени на разведку нет! – я всплеснула ладонью, и полупрозрачный рукав нижнего одеяния взметнулся в воздухе. – Ты глава Цзян! – страх и гнев звучал в моем голосе. – Ты не можешь так рисковать собой! Что будет с Ляньхуа, если ты… – слова встали в горле комом, я беспомощно уронила ладонь, прикрыла глаза. – Моя жизнь не так важна, как твоя, Цзян Чэн, – нарушили мои слова гнетущее затишье перед его бурей. – А ты госпожа Цзян! – он взвился на ноги в один миг, его голос окреп от злости. Цзян Чэн метнулся ко мне, с силой схватил меня за предплечье, рванул на себя, заставил меня посмотреть на себя: – Ты хозяйка Пристани Лотоса! Госпожа каждого камня здесь, каждого цветка! – он махнул рукой себе за спину. Пламя в светильниках легло плашмя, фитили заискрились, вспыхнули искрами. Зашипело масло в медных лотосах. Цзян Чэна колотила крупная дрожь, на бледном, в один миг осунувшемся лице пылали безумым огнем глаза. Он, не боясь, сжал мой локоть в своей ладони, знал, что я давно уже бросила страшиться его силы. – Если я погибну… наши дети, ученики, – прошипела я, попыталась отвернуться, но он цепко схватил меня за подбородок, резко развернул к себе. – Без тебя мне это все не нужно, – выдохнул он мне в губы. – Без тебя Пристань не Пристань, и вино не вино. Несколько ударов сердца мы смотрели друг на друга, не в силах прильнуть, не в силах отстраниться. – …они не должны остаться одни, – беспомощно, как дитя, закончила я и тут же положила ладони ему на запястья, когда он бережно взял мое лицо в свои руки. – Цзян Чэн, послушай, если это приманка,, если он ее заставил… – А-Чжи, – мотнул головой он в ответ. – Я все еще не могу сражаться в полную силу! – прокричала я. – А-Сянь еще мертв, а отец… Я отстранилась, вырвалась, приложила ладонь к груди. Сердце сорвалось на бешенный ритм, в груди словно не хватало воздуха. – А-Чжи! – Цзян Чэн подхватил меня, оседающую на пол, присел напротив, укрыл в своих объятиях. Я в ответ прильнула к нему. – Мой отец… – снова пробормотала я и попыталась зарыться лицом в ткань на его груди. – Он одарил меня силой, но я не могу! Все еще не могу! Рана от потери Не Минцзюэ все еще кровила, она словно не желала затягиваться. Боль, которую я привычно прятала от всего мира, все еще временами мучала меня, выбивала из ладоней меч, развеивала светлую ци в моих руках. Но даже такой, бессильной, слабой, я готова была лететь в Башню Золотого Карпа. Последние строчки письма снова вспыхнули перед глазами: “Мне очень холодно, Тяньчжи. Мне страшно! Мой мальчик! Он не дышит! Уж пять дней не дышит! Ты должна меня понять! Если ты не услышишь, то я прикажу тебе! Умоляю, умоляю, приди!” Неведомо сколько часов, дней или лет мы сидели вот так, на полу моего кабинета. Господин и госпожа Цзян. Одно сердце на двоих, одна душа на двоих. Я помнила лишь его тихий неразборчивый шепот, его мягкие касания. Из непроглядной глубокой тьмы меня вел его голос, тепло его рук напоминало мне – я все еще здесь, среди живых. Он рядом со мной. – Всему Ляньхуа дорого обошелся твой последний визит в Башню, – Цзян Чэн не стал скрывать правду. – Давай подумаем, госпожа Цзян, – неумолимо продолжал он, – кого бы ты в этот раз взяла с собой? – Спутники означают, – я всхлипнула, отстранилась от него, оправила ворот нижнего одеяния и с благодарностью приняла от него чашку уже остывшего чая. – Означают, – я робкой улыбкой поблагодарила его за помощь, позволила ему напоить меня. – Те Гуаньинь? – я удивленно посмотрела на мужа. Он в ответ криво усмехнулся: – Одна твоя подруга советовала давать его тебе после каждого срыва, – Цзян Чэн посмотрел на меня открыто и спокойно. – Ты помнишь, – улыбнулась я. – Я помню все, А-Чжи. Всегда и всё. Я опустила взгляд, покрутила в ладони чашку. – Спутники означают, что ты явилась открыто, – закончил за меня Цзян Чэн. – И в этот раз ему гниль не спрятать за цветами. Как знать, может быть, уже к вечеру мы созовем знамена и сравняем то место с землей? – Наши силы, – начала было я, но тут же задумалась над его словами. Обстоятельства и правда пора бы уже подтолкнуть. Ведь А-Сянь уже много лет не присылал о себе весточки. Ни тени, ни дуновения мертвого Ветра. Ни одного знака… Цзян Чэн смерил меня взглядом, будто бы подтверждая мои мысли. – Брать десяток рискованно, – я со вздохом согласилась с ним. – А кто говорит о десятке? Но явиться одной тебе будет неприлично. Услышав это, я скривилась и закатила глаза. “Пристань не Пристань, и вино не вино” – его слова все еще звучали в моих ушах, заставляли расцветать огненный лотос в груди. Я осторожно посмотрела на него, но Цзян Чэн был внешне невозмутим. – Подумай, кого бы из заклинателей Цзян ты взяла с собой? – У Ян, – выпалила я и вопросительно уставилась на Цзян Чэна. На его губах играла дерзкая улыбка, а в глазах сверкали огоньки. – А со мной ты сможешь повторить “Иллюзию Илина”? Я не сразу заметила подвох, вместо этого принялась рассуждать: – Хм, что же, учитывая твой уровень заклинательства, возможное отсутствие сопротивления с твоей стороны, – я, словно ученый, бегло осмотрела его тело, – равномерное распределение ци в теле… считаю это возможным! – и натолкнувшись на его хитрый прищур замерла. – Цзян Чэн! Что ты задумал? Громкий мужской смех раздался из кабинета госпожи Цзян.