Мудрость обнимающая лотос

– Вы всегда ее… – хрипел Цинь Цанъе на моих руках. Слова срывались с моих губ, но духовная сила развеивалась едва заметным голубым дымом. Мне не хватало концентрации и воли, а без этого все слова песен Ветра – всего лишь красивые стихи. Много лет я не испытывала подобного ужаса. Хотя было ли нечто подобное в моем прошлом? Я смотрела на него и не могла поверить в то, что такое возможно. Я видела смерть – запомнила ее уроки с раннего детства. Я видела мертвых и живых, я была в сердце тьмы, я видела подлость и предательство… Но то, что открывалось моему взгляду сейчас, выходило за все рамки. Я гнала от себя мысль, страшную мысль, мысль, ввергшую меня в ледяную прорубь, из которой мне не выбраться. Словно подтверждая это, из густого тумана, все еще заполняшнего Залу Беседы от пола и до потолка, снова раздался дробный перестук. – Не-э-э-эт, – простонала, прорыдала я, на миг прижимая к себе Цинь Цанъе, словно своего сына. Вэй Усянь рванул вперед, оказался передо мной. Сквозь пелену, застилавшую глаза, я с трудом узнала его. Письмена вспыхнули алой вязью по его одеянию, мертвый ветер, пронесшийся по округе, вцепился в подол и широкие рукава. Вэй Усянь вскинул правую руку, выставил вперед ладонь, с силой ударил. Белоснежная повязка вмиг окрасилась в алый, но он повернул запястье слева направо и махнул рукой. Капли крови повисли в воздухе, и Вэй Усянь начертил заклинание. Непроглядная тьма треснула, как скорлупа. Далеко у крепостной стены завыли, заверещали многоголосым нечеловеческим хором голоса духов. – А вы куда собрались, глава Цзян? – эти слова пронзили меня с головы до пят. Я заметалась по сторонам, осторожно придерживая в руках немощного заклинателя. Мы оказались заперты, связаны по рукам – и я больше всех. Я не могла просто бросить Цинь Цанъе, как связку хвороста. – Довольно я игрался со всеми вами. Довольно подставлялся. Теперь вы все увидите силу! Но в моей голове гудело, словно от удара в гонг, непролитые слезы застилали глаза пеленой. Что мне делать? Как быть…? Как помочь… … Им всем? Меня колотила крупная дрожь, мысли лихорадочно проносились в голове яркими вспышками. Я внутренним взором оглядела заклинателя в моих руках: даже на пике своего страдания, он не хотел, не желал, и даже не мыслил о том, чтобы стать мстящим духом. Цинь Цанъе не желал бороться за жизнь. Он молил Небеса и предков, добрых и злых духов только о том, чтобы дожить до правосудия. До момента, когда он будет живым доказательством злодеяний Верхового Заклинателя. Даже на грани отчаяния он не желал ничего другого кроме справедливости. Наши взгляды встретились: в его полуслепых глазах мелькнула теплота. – Я.. я верю-у-у-у, – протянул он, – верю вам, госпожа Цзян, – с огромным усилием выдохнул Цинь Цанъе. Неловкая и глупая улыбка проступила на моем лице. – Я же, я, – пробормотала я, зажмурилась и крепче прижала к себе заклинателя. Тонкий сладковатый запах не смутил меня, не оттолкнул прочь. Мое существо заходилось от волн боли, которые вместе с темным туманом разливались из Башни. За спиной моей раздался взрыв – это Цзян Чэн вступил в бой с Цзинь Гуанъяо. Я бы потерялась в шепоте и вое темных духов, которые напитывали Цзинь Гуанъяо, растворилась бы в искрах Цзыдянь, если бы… Если бы не Цинь Цанъе, который все еще смотрел на меня полуслепыми глазами. – Не … зло, – прошелестел он и впал в забытье. Его тело горело как при лихорадке. Тень от колонны давала мне небольшое прикрытие, и я, не медля ни мига, на негнущихся ногах поспешила туда. Жизнь будто бы покидала меня с каждым вздохом, осознание ужаса происходящего повергало разум в безумие. Я чувствовала, как Ци вырвавшись из-под моего контроля, пытается наполнить его тело. Но все было без толку – вихри Ветра, едва соприкоснувшись с серой кожей Цинь Цанъе, поднимались к потолку. Только сейчас я осознала – я скрылась в тени, за спасительной тенью колонны, прижалась спиной к высокому парапету. Чтобы атаковать меня сейчас, стрелку нужно было свеситься с крыши, а Цзинь Гуанъяо – взойти прямо на крыльцо. Цзинь Гуанъяо медленно, плавно опустился на ступени золотой Башни. Музыканты быстро перебрали по струнам вступление к мелодии. Звуки разнеслись по округе, негативная энергия исказила пространство. – Ну как тебе, Тяньчжи? Тебе нравится? Меня словно снова стегнули плетью. Меня передернуло, словно в меня попала молния. Я осторожно сделала шаг влево, в сторону крытой колоннады, и потащила живого мертвеца за собой. Во мне остался лишь страх, приглушенный все же отчаянным желанием выжить. – Тебе нравится? Тебе нравится? В этот момент грянула страшная мелодия, словно музыканты мучали расстроенные струны гуциня. Я тихо сползла по колонне, прижимая к себе несчастного заклинателя. Я уставилась во тьму проема и с ужасом приготовилась к неизбежному. *** – Тебенравится, тебенравится, тебенравится, тебенравится, тебенравится. Тебе нравится? – играли без остановки музыканты на гуцине. Исковерканная мелодия била по ушам, врывалась внутрь меня, мяла изнутри. Я не знала, что мне сейчас делать с главой Цинь, но и сражаться больше не могла. Заклинатель впал в беспамятство, но еще дышал. Я с легкостью положила его голову себе на колени, дрожащей рукой пыталась сотворить защитный барьер. За моей спиной, за чертой временной ограды ярилось зеленое пламя Саньду Шеншоу, играли проклятые цини. Я слышала их крики, но ничем не могла им помочь. Как не могла помочь и тем… тем, кто… тем, кто оказался за порогом Залы Беседы. Я видела Залу под углом, но даже этого зрелища мне хватило, чтобы второй раз в жизни отчаянно взмолиться о немедленной смерти. Пол Залы был устлан густым покровом персиковых цветов, по стенам от дверей до противоположной стены выстроился ряд высоких ваз с удушливо-цветущими пионами. Лёгкие золотые портьеры с кровавыми отпечатками ладоней покачивались на свежем ветру. Через резной узорчатый порог наружу ползли люди. Все те, кто присягнул Цзинь Гуанъяо, верой и правдой ему служил, превратились в живые скелеты, завернутые в полусгнившие шелка. Парадные ордена глав орденов стали им разноцветным саваном. Люди хрипели и стонали, но упорно продолжали ползти прочь. Вэй Усянь обернулся ко мне. Его лицо перекосилось от презрения и ужаса одновременно. “Как спасти?” – прочитали мы один вопрос в глазах друг друга. Мы оба огляделись – никогда в жизни мы с братом так не нуждались в поддержке своих родственных душ. Но Цзян Чэн сошелся в смертельном бою с Цзинь Гуанъяо. Он превозмогал чудовищные уродливые звуки проклятой мелодии. А заклинатели ползли вперед: они хрипели, звали на помощь, шептали, выли и ревели. Кто-то повалился навзничь, раскинул руки среди густого ковра персиковых цветов. Еле живой человек безумно хохотал, крутил лысой головой из стороны в сторону, не замечая, как остальные ползут вперед прямо по его телу. Он хохотал, и когда на его изможденное лицо легла чужая костлявая рука, а тяжелый рукав закрыл обзор, несчастный со всей силы, которая только оставалась в его тщедушном теле, вцепился зубами в чужое запястье. Приглушенный безумный смех. Отчаянный крик боли. Черные ручейки отравленной крови… – Тебенравится? Тебенравится? Тебенравится? – слышала я в рваном ритме проклятых циней. Мне казалось, что мои внутренности превратились в кашу, ци внутри меня сходила с ума. Еще немного – и кровь польется из моего горла. Боль. Страх. Ужас. Страх этих страдающих заклинателей, из которых медленно, час за часом и день за днем, пили силу. – Тебе нравится, Тяньчжи? Тебе нравится? – играли цини. Заклинатели, запертые в этом квадрате, давно остановили сражение. Те, кто мог, держали защитный барьер над своими товарищами и врагами, которые умоляли о спасении. Те же из заклинателей Цзинь Гуанъяо, кто не успел скрыться за защитными заклинаниями…. Я слышала их последние вздохи. Слышала, как они рассыпаются в пепел. Слышала, как Цзинь Гуанъяо забирает силу из их костей, из их меридианов. Цзыдянь пылала, как белый дракон, но даже ее не хватало чтобы развеять заклинание подчинения Цзинь Гуанъяо. Играл цинь шифу Лань - даже он повстречал достойных себе противников. А Вэй Усянь… Вэй Усянь боролся с тьмой внутри. Он не мог ослабить концентрацию, стоило ему лишь оглянуться на меня, как тьма в зале снова начала сгущаться. Кровь текла ручьями по его руке, по его воле складывалась в письмена защитного поля и подавляющего барьера, самого мощного для него. На миг выскользнув из тисков оцепенения, я случайно увидела, что собирается сотворить мой брат. Сила расцвела в груди огненным алым лотосом из прудов Авичи. Проклятый витиеватый почерк чжуаньшу бежал, словно горный ручей с вершин в низину. Кровавые росчерки линий образовывались в иньские гексаграммы, спирали и штрихи собирались в могущественные темные символы. – “Кара Илина”, – то ли подумала, то ли произнесла вслух я. Вэй Усянь лишь криво усмехнулся, покосился в мою сторону. Нашему господину с горы Луаньцзан нужны были его Правая рука и Призрачный Генерал. У нас не было времени думать и размышлять, мы даже не успевали передать темным заклинателям весточку. Сородичи на пути инь привыкли доверять своему нутру, своим инстинктам, той самой природе, которая считается преступной, потому что преисполнена порочных желаний. На пути инь не принято отвергать свои желания: лишь отсеивать их через сито познания себя путем долгих тренировок. “Вставай, Демоница! Восстань! Ты не только мать, сестра, дочь и жена! Ты первая из смертных и бессмертных женщин, которая прошла извилистой и кривой тропой”. Мне показалось, что сам мир, небо, земля, воздух и огонь, ревущее пламя во дворе и всполохи зеленоватого пламени ревности и мести в руках Цзян Чэна продолжили звать меня. Многоголосый хор иньских порождений основной темной ведущей нотой звучал в этом призыве. – Восстань, Демоница! Восстань! Темная песня пусть была далека от совершенства музыкальных правил, она была рваной, дикой, первозданной. Она напоминала о пещерах, одеждах из шкур и неугасимых вечных кострах. Она напоминала о временах, когда горы были молодыми, а великие реки были еще ручейками. – Восстань, Демоница Илина! Восстань! – звали меня множество голосов, и в каждом, кто призывал меня, я слышала свой голос. В следующий миг я услышала самую лучшую и самую знакомую мне из песней клана Лань: песнь “Очищения сердца.” Ее звуки были так неожиданны, что я оперлась на колонну. – Госпожа Цзян! Действуйте, как сочтете нужным! – что есть мочи крикнул Лань Цижэнь и легко поднялся вверх, без труда придерживая гуцинь в левой руке. – Подлецы! – обратился он сразу к четырем игрокам. – Как вы посмели даже думать использовать “Песни Дунъиня!” – мне казалось что белоснежная ткань вспыхнула на плечах моего бывшего наставника. “Действуйте, как сочтете нужным,” - эти слова все еще звучали внутри меня. Игрокам Цзинь Гуанъяо следовало бы отступить, и на миг, мне показалось что именно так и будет. Но через вздох снова раздалась противная слуху мелодия. – Никто не смеет к ним подходить! – снова заявил Лань Цижэнь, и крутанулся на одном месте. Белоснежные волны духовной силы мягко отбросили заклинателей подальше, а черные амулеты превратили в пепел. Игроки снова ударили по струнам. Заклинатели, бросились на землю, прикрывая уши ладонями. Я увидела, как рухнул вниз один из игроков на цине, как порвались струны на его цине, как хлопнуло и осыпалось искрами заклинание, запирающее нас в квадрат. – Госпожа, – вздрогнула я от звуков голоса. Цинь Цанъе на миг открыл глаза и с неожиданной для такого изможденного человека силой приложил костлявую ладонь к моей груди. Я почувствовала живое тепло, на миг вокруг его ладони вспыхнул яркий светлый огонек. – Не сопротивляйтесь, госпожа Цзян! – его голос на мгновенье обрел силу. В его взгляде мелькнула сталь. – Нет! – воскликнула я, когда только поняла, что он собирается сделать. Цинь Цанъе решил подарить мне остатки своей жизненной и духовной силы. – Нет! – власть прозвучала в моем голосе, но Цинь Цанъе не вздрогнул от моего приказа. – Меня… я! Вы не смеете отказать мне в праве умереть достойно! – он хлестнул меня словами, словно кнутом. – Всех не спасти, госпожа Цзян, – он на мгновение откинулся, выгнулся и отнял руку от моей груди лишь для того, чтобы в следующий миг снова приложиться ладонью. – Мои страдания не должны быть напрасны. Несчастные заклинатели, иссушенные и истощенные, замерли у порога. Перед ними стоял Старейшина Илина, на лестнице позади него кипел бой. Цзыдянь мелькала по сторонам, Цзян Чэн стремился перекрыть Цзинь Гуанъяо все возможности для укрепления себя через заемную силу. Полуживые люди испугались. Они замерли, не знали куда им идти. У нас не хватало рук, чтобы им помочь. Вэй Усянь осторожно прощупывал сердце заклинания, которое находилось в самом центре Залы Беседы. Малейшее резкое движение могло привести к катастрофе. Искажения… мы не могли предсказать, что будет, когда сила столкнется с другой силой. Ладонь Цинь Цанъе на моей груди стала теплой, я почувствовала, как в меня толчками вливается энергия. Цинь Цанъе словно весь засветился, как разукрашенный фонарь, который наконец-то зажгли. – Я-а-а-а! Я-а-а-а! – раздался с порога Залы Беседы протяжный стон, который не заглушил бой на лестнице. Один из скелетов, который был не в силах перевалиться через невысокий порожек и не в силах вернуться обратно, в залу, в объятия кошмара, поднял голову. Заклинатель вмиг остался в одиночестве, другие мученики прянули назад. Мужчина в парадном тяжелом одеянии тянул костлявую руку вперед. Рискуя нарушить еще незаконченное заклинание, Вэй Усянь тут же присел на корточки, вгляделся в его лицо. Он вытянул вперед ладонь. Я не видела лица брата, но видела, как напряглись его плечи. – Я… Могу я помочь вам, помочь вам, помочь, – простонал заклинатель, приложился лбом к каменному порогу, словно желал набраться сил. И когда он, наконец, смог справиться с болью и снова поднял взгляд на Вэй Усяня, то увидел протянутую ладонь. – Я могу вам помочь, Старейшина Илина? - он шептал, но для меня его голос звучал, как колокол. – Ты проиграл, – прорыдала я сухим плачем, наблюдая за ожившими мумиями. – Проиграл, Цзинь Гуанъяо. Присягнувшие ему, запертые и принужденные к этому адскому пиру все же были заклинателями по праву рождения. Во всем, до конца. Искусство подчинения светлой ци было в глине их тел, в горячей крови, что словно нехотя, но струилась по их жилам. Ради выживания они поклонились темному заклинанию. Но каждый из пленников создал в глубине своих души и разума убежище, где бережно, как цветы в непогоду, вырастил все самое светлое что наполняет человека. Благородные чувства не дали им сломаться под гнетом заклинания. И благородные, светлые чувства смягчали их последний путь. Я все еще слышала полубезумный смех несчастного, по лицу и телу которого ползли на выход другие люди. Я взметнула руку, едва чувствуя ладонь сжала пальцы в кулак, в единый миг прервала его жизнь прежде, чем жажда отмщения омрачит его разум. Мы не играем по его правилам. Никто из тех, кто спустился с горы Луаньцзан. А если не принимаем правила мы, темные заклинатели – не позволим и прочим. Концентрация развеялась так же легко как тьма от единственной свечи. На моих коленях в предсмертной лихорадке пылал Цинь Цанъе. Я посмотрела на свою ладонь, с усмешкой вспомнила свое желание напоить его своей кровью. Цинь Цанъе желал уйти с миром, и в этом желании я не могла ему отказать. Я снова посмотрела на залу. Среди усталых полубезумных людей нашелся еще один храбрец. Он не мог надеяться выжить, не мог больше поднять меча. Он никогда не вернется домой, не обнимет любимых, даже на перерождение уйти не сможет. Но он, глядя на подвиг Цинь Цанъе, хотел сослужить последнюю службу. – Мы не берем против воли, – голос Вэй Усяня дрожал. – Но если дают добровольно, никогда не отказываемся. Дрожащая худая ладонь легла в руку Вэй Усяня. Я не закрыла глаз, не отвернулась. Я перевела взгляд на Цинь Цанъе. Он улыбался, до капли вычерпывал себя. Его духовная сила сливалась с моей. Я приложила кончики пальцев к точке меж его бровей. Все, что я могла подарить умирающему, – сладкие грезы, иллюзии. – Прости, прости, – все бормотала я. – Прости меня! – из груди вырвался крик, я крепко зажмурилась. Крик пронесся по бесконечным коридорам золотой башни. Прямо надо мной раздлся треск, я вздрогнула – колонна, к которой я прижималась пошла трещинами. Черепица, подхваченная волной духовной силы рухнула и разбилась о каменные плиты двора. И живые и мертвые замерли от этого крика. А Цинь Цанъе не поморщился и не вздрогнул. Его рука не отнялась от моей груди. Он дарил мне свою силу с безмятежной улыбкой измученного человека. Тело иссыхало с каждым ударом его сердца. Прежде чем Цинь Цанье рассыпался в прах на моих руках, он увидел свой дом. Вокруг, куда ни посмотри, цвела весна: пышные кроны деревьев раскачивались на теплом ветерке, ветер подхватил опавший душистый персиковый цветок со старого и раскидистого дерева у входа и плавно опустил нежное творение природы прямо на его раскрытую ладонь. Цинь Цанъе видел себя молодым и полным сил. Он вошел в распахнутые ворота своего поместья, на ходу раскланялся с учениками и заклинателями. Двор заливали лучи солнца, от палящего жара которых у самого входа в дом спряталась невысокая красавица с ребенком на руках. Цинь Цанъе прибавил шаг, совсем скоро перешел на бег: На его молодом лице сияла широкая улыбка. Он пробежал сквозь строй учеников, которые провожали его со счастливыми лицами. – Здравствуй, мой муж и мой господин, – поприветствовала его жена, едва он взлетел по ступеням крыльца. – Я вернулся домой, – радостно выдохнул Цинь Цанъе, заключив жену и дочь в кольцо своих рук. Госпожа Цинь подставила свое лицо для поцелуя, а после требовательно потянула мужа за рукав, протянула ему крохотный сверток в темно-золотых цветах. Спящая малышка заворочалась, когда отец наклонился поцеловать ее в лоб, но не проснулась. – Я вернулся домой, – повторил он, с любовью глядя на жену. Госпожа Цинь потянула его за собой, и створчатые двери поместья мягко скользнули, отрезая их от всего мира. – Я вернулся домой, – прошептал Цинь Цанъе в последний раз и осыпался горсткой пепла на моих руках. *** Порыв Ветра в одно мгновение разметал пепел с моих колен, а я насвистела мелодию колокольчика Цзян. Фэнбьян на руке отозвалась переливом, а Цзыдянь вспыхнула белоснежным бликом. Цзян Чэн отозвался на эту мелодию, он шагнул было навстречу мне, но Цзинь Гуанъяо преградил ему путь. Я увидела широкое лезвие Саньду объятое зеленым пламенем. В один миг, как кошка, я взвилась на ноги. Я повернула кисти против часовой стрелки, и темное пламя объяло мои руки от кончиков пальцев до локтя. Я шагнула вперед, и заклинатели, едва только увидев меня, поспешили скрыться в зале. Они завыли и застонали, как неприрученные еще, голодные духи. – Тебе нравится, Тяньчжи? Тебе нравится? Проклятая мелодия все еще парила в воздухе, все еще гнула защитную сферу, которую сотворил цинь шифу Лань. Я увидела четыре мертвых тела, распростертых по углам боевого квадрата. Увидела разломанные цини рядом с ними. Гордую фигуру Лань Цижэня, который медленно, словно бог с девятых небес спускался на каменные плиты двора. – Госпожа Цзян! – Лань Цижэнь взмахнул белоснежным рукавом и повернулся ко мне. В правой руке он все еще держал свой увесистый цинь, который ярко сиял небесной голубизны энергией. Его голос был десятикратно усилен заклинанием. – Вы ещё не закончили, госпожа Цзян?! – на лице шифу Лань мелькнула холодная ярость. Я церемонно поклонилась в ответ. Я нашла взглядом Цзинь Гуанъяо: он взмыл едва ли не под самый купол неба, словно играючи отбросил белоснежный хлыст Цзыдянь. – Не нравится, – повторила я, глядя ему прямо в глаза. – Мне не нравится, Гуанъяо. И в следующий миг, все еще не отводя глаз от своего врага, который парил в вышине, я закричала. – Вэнь Цюйлин! – закричала я что было духа, что оставалось в груди воздуха. Мой крик полетел мощной волной вперед, затопил всю Башню Золотого Карпа. Удар сердца – и колонны пошли трещинами, опасно накренилась крыша. Вниз полетели стрелки, едва не рухнули следом проклятые музыканты. Я видела, как далекие фигуры в белом покачнулись, сбились с ритма, отчего струны отозвались мерзким визгом. Этого было мало, но хватило, чтобы воспрянуть духом. – Вэнь Цюйлин! – повторила свой призыв я. – Призрачный Генерал, явись передо мной! Я призываю тебя! Я – Правая рука Старейшины Илина, – я вышла на всеобщее обозрение, предстала перед людским морем. – Я приказываю тебе явиться! Никогда прежде приказ не срывался с моих губ – всегда лишь горячая просьба. Но власть, прозвучавшая в этом призыве, заворожила многих. Заклинатели Илин Вэй на передовой все как один преклонили колени, на их лицах застыло торжественное выражение. Даже темные заклинатели, присягнувшие Цзинь Гуанъяо, не остались равнодушными: истинная Тьма, прозвучавшая в этом приказе, гнула их к земле. Преклонили колени, склонили голову наши темные дети. Некоторые из них даже бросили недоеденную добычу. Для правосудия Илина змею Темного Пути нужны все три его головы.