Мудрость обнимающая лотос

В нашу бытность на горе Луанцзань мы с Вэй Ином часто думали о создании по-настоящему могущественных темных артефактов. Не все духи будут смиренны – это мы знали точно. Мы вместе ломали голову над таким вместилищем, которое бы смогло не только запечатать могущественного, полного ярости призрака, но и помочь накопить ему силы. А еще сохранить сознание… Мы чертили знаки и символы, разбирали гексаграммы, создавали новые письмена. Темные манускрипты давали намеки на возможность создания подобных артефактов. Но разрозненные, разбросанные прежде знания были слишком уж скудны. Да и подобного призрака нам не попадалось. А создавать самим… снова? Так далеко мы не решились зайти. Ведь это значило грубо вмешаться в порядок и ход вещей. Вырвать из жизни того, кто еще не проклят, и обречь на проклятие. Мы не псы у тёмного дома нашей Матери. Мы – ее дети. И вот теперь… я видела, слышала, чувствовала нечто схожее с нашими потугами прежде. Лань Хуань стоял на самой вершине золотой, покрытой копотью лестнице. Слева его поддерживал Ванцзи, и лицо его едва ли не сверкало от благородного и праведного гнева. Он нашел взглядом меня, и на миг в глубине его глаз мелькнула страшная боль. – Пусти меня, Ванцзи, – донес до меня ветер слабый шепот Цзэу-цзюня. – Я уже могу идти… я должен идти сам. – Брат, – еще тише ответил ему Ванцзи. Заклинатели из Гусу Лань, облаченные в траур, вежливо, но твердо пробрались в первые ряды. Они замерли, и, казалось, не дышали, вглядываясь в своего главу на вершине. Они не могли позволить себе ни вздоха, ни слова без его воли. Все они шли мстить и карать за его смерть, но теперь… Теперь им нужно было слово. Я жадно ловила взгляд Лань Хуаня, с бешено бьющимся в груди сердцем пристально вглядывалась в него. От короба, что он держал в руке, мне становилось дурно: воздух словно превратился в трясину, а в ушах заскрежетало, как во времена далекой юности,Темное железо. Я снова оказалась в странном коконе, как тогда, у подножия Луаньцзан, когда воля Цзинь Гуаньшаня свела меня с Сюэ Яном. Сюэ Ян… его имя вспыхнуло серебром под неверным светом луча солнца и луны и погасло в следующий миг. – Оставил свою метку, – прошептала я. Я поступила верно, прогнав его в ту ночь от своего порога, когда Мастер пришел со мной торговаться под неверным светом луны, под шепот кипарисов. Узнай я все тогда – и все бы пошло прахом. Никто не стал бы меня слушать. Огонь враз вспыхнул бы по всему Юньмэн Цзян. И те кто кричал “Низвержение Солнца!”, “Низвержение Вэй Ина!”, уже бы кричали “Низвергнуть Лотос!” Я выдержала. И только поэтому я еще жива. Только в этот раз я была не девчонкой, оглушенной скрежетом и шепотом, я ощущала, как давит, как гнет меня к земле тьма и боль из этого короба. Я больше не бежала от правды. Я понимала, кто покоится в этой опечатанной амулетами и защитными веревками – я видела даже издалека, что это была пенька из веревок и лент висельников, – деревянной коробке. Я не могла позволить ни одному чувству сейчас взять верх. Пустота – вот корень всех вещей. Корень инь и корень ян. Я перевела взгляд на Лань Хуаня, и, не сводя с него глаз, прокусила себе палец. Я должна открыть это. Я немедленно подалась вперед, вздрогнула от яростного шипения. Только миг, только вздох, и лопнула еще одна сеть. По воздуху побежала рябь, земля содрогнулась. И снова раздался каркающий безумный смех. – Да, да, да, Тяньчжи! Да! Заклинания были не только направлены на вечную подпитку жалкого, смертного тела Цзинь Гуанъяо. Они ещё и сдерживали то немногое, что осталось от моего отца. Не Минцзюэ… Сети заклятий переплетались между собой. Воля подчинившая и воля, запершая в их письменах ци, изначально противоречили друг другу. Один ритуал накладывался на другой, в этом безумии магии находя опору для проявления каждого намерения. Я шагнула вперед, раздираемая страхом, когда издалека приметила кровь на белоснежных рукавах главы Лань. Ветер подхватил меня в один миг, стремительно я понеслась вперед. Слева полыхнуло ядовитым огнем, но Фэнбьян, ожившая в мгновение, погасила заклинание. Снопы искр вспыхивали по всему периметру Башни. – Оно не только питает, но и сдерживает! – крикнула я на лету. Заклятье осыпалось ворохом бумажных амулетов. Короб в руках Лань Хуаня дрогнул, подпрыгнул. На миг мы переглянулись с главой Лань. Темные заклинатели выступили из тени, грянул громкий клич. Я почувствовала, как мертвые встали среди живых, услышала яростное шипение мертвых невест. Услышала, как они готовятся к бою. Лань Хуань с безмятежностью наблюдал за моим приближением. Он походил на треснувший нефрит, но все же оставался нефритом, совершенным, пусть и тронутым копотью, опаленным тем огоньком свечи, который затеплил когда-то сам. Волны темной энергии за моей спиной напоминали море в шторм: десятки темных заклинателей закружились в ритуальном танце. Все дальше отступали заклинатели Пути Меча. Им здесь не оставалось места. Тьма и вой призраков, тьма и шепот проклятий. Истинная Инь смешалась с Ветром, я, объятая вихрями энергии, вложила всю силу в один мощный удар. Лань Хуань протянул мне навстречу руки, протянул мне короб и улыбнулся, как всегда, тепло и мягко, но в этот раз словно через силу. Я услышала, как треснули веревки, я услышала, как зашелестели амулеты. Я видела, как разлетелись в щепки черные деревянные задвижки, как обратились в змей и скорпионов алые, сдерживающие письмена, как гады обращались в пепел от белоснежных амулетов заклинателей Лань. Черные спутанные волосы пали на ладони Лань Хуаня. На месте створок, прямо из воздуха соткались восемь триграмм багуа, но вывернутые, искаженные. Символы востока и запада были перепутаны, а священные черты искривлены, испорчены. Ветер безжалостно растрепал темные пряди, я увидела его лицо. Где-то за спиной закричала Чжэнь. Ее крик мощной волной пролетел по двору Башни. Она кричала вместо меня, чувствуя все то, что я подавляла внутри себя. Там же, далеко внизу, мне показалось, что перестало биться сердце Не Хуайсана. Я разнесла на тысячу осколков проклятый символ перед его лицом. И тогда Не Минцзюэ открыл глаза. *** Я снова оказалась в пустоте и тишине, подвешенная между мирами, вратами и пространствами. Я не знала что это: сон, морок или видение безумца. Быть может, разум покинул меня, и я смотрю последние картины, нарисованные моей усталой от самой жизни душой. Но в этой пустоте я не была одна. Цзинь Гуанъяо снова явился передо мной, совсем молодым, полным сил, как тогда, в камере тюрьмы золотой Башни, долгих шестнадцать весен и осеней назад. – Ты же не думала, что будет все так просто? Я не ответила, лишь взглянула в чернеющую пустоту впереди себя. Гнев, отвращение, жажда мести – я желала, отчаянно желала почувствовать хоть что-то в этот миг. Но не выходило: внутри меня воцарилась зима. Словно откликаясь на мои эмоции, пространство вокруг ожило. Сверху повалил густой снегопад – точь-в-точь такой же, какой я однажды встретила в Нечистой Юдоли. Метель рисовала передо мной картины: очертания каменных стен, распахнутые крепостные ворота, пустые залы, без единого намека на жизнь. – Ты быстро поняла, Тяньчжи, – Цзинь Гуанъяо подался вперед, оказался совсем рядом, – где мы с тобой будем биться по-настоящему. Ты быстро поняла, что будет наградой в этом сражении! Я не отзывалась, я смотрела на снежные картины, смотрела на пустую Юдоль. Снег танцевал вокруг меня, сливался в размытые облики и лица. – Ты знала, что мне милее золотых залов, ведь так? Метель стала свирепее, снег резал мою кожу, морозный воздух пробирался внутрь, желая обратить меня в лед. – Ты проиграла. Ты никого не уберегла, Тяньчжи. Он ослаб, Тяньчжи, – я услышала его голос над ухом и дернула плечом, не позволяя прикоснуться к себе. Цзинь Гуанъяо – тень, морок или видение, отпрянул от меня и раздраженно хмыкнул. – Не Минцзюэ стал слабым! Он размяк, превратился в сытого тигра. Я не мог на это смотреть, я не мог его за это не наказать. Тот, кто несет ярость Небес, не может себе позволить показать слабость! Но ты, – его голос дрогнул от гнева, – ты! Ты превратила Не Минцзюэ в тряпку! Он должен был убить меня! Должен! – истинное отчаяние в его голосе заставило меня вздрогнуть. – Но не смог, – словно через силу проговорил Цзинь Гуанъяо. – Как не смог и меня, – мой голос разнесся эхом, заставил метель ослабнуть. – В этом мы с тобой похожи, - я посмотрела на него и снова взглянула на снег. – Я не мог оставаться в стороне, смотреть, как он по капле теряет силу, становится, превращается… – Моя вина в том, что отец полюбил меня? Признал во мне дочь? Все это лишь потому, что… – Он забыл свое место! Забыл свой долг! Он так размяк, что не смог нанести удар! – яростно выплюнул мне в лицо Цзинь Гуанъяо. – Тот удар, которого я заслуживал! Он унизил меня! И ты! Ты! Ты научила его, как унизить меня! – Он пощадил тебя. Он надеялся до последнего. – Ложь! – тряхнул Цзинь Гуанъяо рукавами. Я покачала головой: – Нет, Гуанъяо. Не ложь. Простив меня, он пытался простить тебя. Приняв меня, он хотел принять и тебя. Тебе нужно было лишь в ответ протянуть руку. Метель завыла зверем, снег и ветер нападали на меня со всех сторон. Картины, что представали передо мной, теперь были похожи на водную рябь. – Принять… меня? Вы гнали меня из залы, прогоняли из-за стола… – Никогда, – я нашла в себе силы улыбнуться ему. – Никогда, А-Яо. Разве ты не слышал моих просьб? Не понимал, о чем я тебя просила? Мы снова схлестнулись взглядами в пустоте, среди густой метели. Его черты лица исказились: – Правильная до тошноты! Я покачала головой: – Нет, А-Яо, нет. Я просила и требовала только одного – не превращать Нечистую Юдоль в балаган. В место наших с тобой интриг. Разве нам было мало Золотой Башни? Всего остального мира? Посмотри, почти что любой клан и орден под этим небом – клетки на нашей доске го! Я просила не нести лицемерие и ложь к его порогу. Я предлагала мир, но только на земле Цинхэ. – Боялась расстроить своего отца? Боялась, что он разлюбит тебя, если увидит, как ты прогнила? – Нет. И снова мимо, А-Яо. Просто ты любил его, – я склонила голову к плечу, постаралась снова улыбнуться. Тело не повиновалось мне, я чувствовала, как лед сковывает меня изнутри и снаружи. – А он любил тебя в ответ. – Любил? – голос Цзинь Гуанъяо будто дробился, походя на хор мёртвых. – Да что ты об этом знаешь? Он выгнал меня и заменил меня тобой! – Он любил тебя. И до последнего верил в то, что ты просто заблудился и запутался. Цзинь Гуанъяо отшатнулся, как от удара, сверкнул на меня глазами: – Заблудился? Запутался? – прошипел он. – Таким дагэ меня видел? – Цзинь Гуаъяо отошел на шаг, повернулся ко мне спиной и почти скрылся за вихрями метели. – То есть… он не видел… он видел меня таким? Дагэ не замечал моей силы.. моего ума? Он видел меня… он думал, что я… – он закачал головой, закрыл ладонями уши, не желал слышать меня. Со звенящей пустотой внутри я наблюдала за этими метаниями. – Все было… так просто? Так просто,Тяньчжи? – Так просто. Цзинь Гуанъяо снова показался из метели, но я не дрогнула, когда увидела его злобное лицо. – То есть… он готов был принять меня только из-за тебя? – его голос взлетел вверх, и сила его слов успокоила метель. Снег стал тише, снежинки таяли на лету. Я вздохнула в ответ: – Из-за меня или нет – так ли уж это важно? – Так ли важно? Что ты несешь, Тяньчжи? – он ринулся было вперед, но я вскинула руку, и Цзинь Гуанъяо остановился, с ненавистью уставился на мою ладонь, скользнул взглядом по высокому черному манжету, расшитому серебряной нитью. Геометрические узоры мягко блистали во мгле. – Это неважно, А-Яо, – упрямо повторила я. – Я должен был смириться с тем, что вынужден есть с твоих рук? Принимать твои подачки? Азарт вспыхнул во мне от этих его слов, я не стала себя сдерживать: – Ты вечно кормился с чьих-то рук, так чем мои ладони хуже? – несколько мгновений я наслаждалась его смятением, а после подалась вперед. Неведомо откуда взявшуюся ярость в моей груди я приветствовала как старую подругу. Цзинь Гуанъяо не успел ничего сделать, не успел уклониться. Звон пощечины был оглушающим, а сила, которую я вложила в этот удар, едва не разорвала его тело пополам. – Да что ты себе позволяешь, ублюдок? Кто я, по-твоему, такая, чтобы решать за моего отца?! Кто я такая, чтобы решать – кого ему любить, а кого ненавидеть? – я схватила его за длинные пряди, рванула на себя. – Кто я, по-твоему, такая, чтобы даже пытаться управлять Тигром из Цинхэ? Как ты посмел даже подумать об этом?! – со всей силы, что таилась во мне, я толкнула Цзинь Гуанъяо обеим ладонями в грудь, с мстительным удовольствием наблюдая за тем, как он отлетел от меня на десяток шагов. – Я всегда оставляла ему выбор: любить меня или ненавидеть! Прогнать меня или протянуть мне ладонь! И поверь, шваль, выбери Не Минцзюэ второе, я бы смирилась! Мне бы пришлось! Ответь ты на его объятия, мне бы пришлось с этим смириться! Слышишь меня? Пришлось! Потому что любовь ходит бок о бок с уважением. И примирись вы, я приняла бы тебя! Заменил тебя мной? Так ты рассуждаешь? Так ты действительно думаешь? В этом песня твоего сердца? – Не верю, – рассмеялся Цзинь Гуанъяо. – Я не верю тебе. – Правды это не изменит, А-Яо. – Я могу его освободить, – он взмахнул рукой, и передо мной соткалась из мириад снежинок новая картинка. Его последний бой. Наш последний с ним бой. Устланный телами заклинателей коридор. Не Минцзюэ и я, разделенные двумя сотнями шагов. Безмолвная клятва: им никогда не разлучить нас, ни в жизни, ни в смерти. – Могу, – все так же уверенно прозвучал голос Цзинь Гуанъяо. Я покачала головой: – Я справлюсь сама. Я поняла – Цзинь Гуанъяо останется в живых, пока находится между жизнью и смертью Не Минцзюэ. Вот о чем кричал Цзинь Гуанъяо, вот что прочел мой муж в письменах заклинания. Вот о чем догадался мой А-Сянь и… конечно же Нефриты Лань. Каждый в свой срок. От этого защищал меня Не Хуайсан. Мой отец боролся и сопротивлялся до последнего, сколь мало бы ни осталось от его души и сознания. Тот кто знал закон войны, не прекращал вести ее ни на миг. Цзинь Гуанъяо связал себя с ним, из его духа черпал свою силу. А Не Минцзюэ, великий Тигр из Цинхэ, ответил на эту связь, он сделал бы все, что угодно, чтобы защитить… Нас с Не Хуайсаном. Нечистую Юдоль. – Поэтому ты не отзывался, хотя моя душа не прекращала звать тебя, – я улыбнулась. – Это меня поражало в тебе, Тяньчжи. Ты никогда… ни разу не попыталась призвать его. Неужели Демоница Илина позабыла, разом, все ритуалы? – Цзинь Гуанъяо не мог прекратить глумиться надо мной. Надо спешить. Отец ждет меня. Жажда обладать, превосходящая мою стократ. Жажда владеть и вырвать у этого мира, раз жизнь отказалась давать ему счастье по доброй воле. Прощать и любить, любить вопреки всему. Нести эту связь, которую не порвать ни Небу, ни Преисподней. – Все верно, госпожа Цзян, – ожила вокруг меня тьма. – Тигр слишком любил своих котят, и даже после смерти отказывался… принимать мою волю! Даже после смерти! – в гневе и отчаянии воскликнул Цзинь Гуанъяо. В тот миг я не осознавала: все, от молодого ученика до мудрого боевого ветерана – все, кто был во дворе золотой Башни, слышали наш с Цзинь Гуанъяо разговор. Небо щедро воздает верным и неверным, праведным и порочным. Трусливым и смелым. Небо ведает концом лжи и наступлением правды. Небо знает, когда целое распадается на части, а когда соберется вновь. Кто же я? Это я прочту в его мертвом застывшем взгляде. Я прикрыла глаза, собираясь с силами. Я почувствовала, как тяжелая мертвая энергия по капле просачивалась в это наше временное убежище. Тяжелая и густая, смрадная, как запах пряных листьев на старинных могилах. Недавний ожог от рукояти клинка Не напомнил о себе резкой болью. Сердце грохотало в груди, в ушах звенело, голову сдавило словно в тисках. Ко мне прорывался он… – Не Минцзюэ! – крикнула я что было воздуха в груди и распахнула глаза.