Мудрость обнимающая лотос

Кошмар, который предстал моему взгляду, заставил меня оглохнуть от внутреннего крика. Вокруг лежали тела. Оглушенные, придавленные заклятиями заклинатели из разных кланов корчились на плитах двора, пытались сбросить с себя липкие сети. Над головой мелькали фейерверки: сложная многоступенчатая и витиеватая стена из заклинаний, где одно слово противоречило другому и в этом хаосе обретало порядок, рушилась. Воздух был свеж, словно после грозы, а темные лучи затмения потускнели, лишь всполохи ци да талисманы поддерживали вокруг нас свет. В мире все перемешалось: люди стонали от ярости и боли, мечи клана Не выли, как волки в морозную ночь. Где-то поблизости во всю свою мощь звенел колокольчик Цзян, ему вторила Чэнцинь и благородный гуцинь. Стоны и крики, проклятия и клятвы мстить – мир раскалился от ярости, которая рвалась наружу. В этом хаосе, который грозил вернуть мир в первородное состояние, я взмолилась лишь об одном – чтобы мой безымянный клинок из вороненой стали оказался в моей руке. И в этот же миг увидела его, осознала, что стою в боевой стойке, принимаю на свой клинок с грозными ликами Яцзы… Я увидела Не Минцзюэ. *** По задумке моего врага, который приберег свою фишку в рукаве, я должна была пасть, как тогда, в ту страшную ночь прощания, среди цветущих пионов и темной магии, чужой воли и жадности, паутине из собственных и чужих желаний. Но я глядела на него, глядела не отрываясь. Он был почти что во плоти. Казалось, прикоснись я к нему, и… и рука снова наткнется на могучую грудь, в которой размеренно бьется верное сердце. На щеках его – все те же застывшие кровавые дорожки, навечно изуродовавшие его лицо, исказили любимые черты в гримасе адской ненависти. И глаза… его глаза! Каким счастьем они лучились, когда он впервые взял на руки своего внука! Каким счастьем они лучились… Тяжелое, парадное ханьфу главы Великого ордена лежало на его плечах и после смерти. Лучше савана для Не Минцзюэ было не придумать. Его призрак смотрел на меня, сквозь меня. Вокруг закипело сражение, ярость прорывалась в меня, наполняла жидкой лавой все тело. Я услышала, как темные духи и темные же заклинатели пытаются сопротивляться. Только они и способны сопротивляться этой накопленной за годы ярости и жажды мести. – Слушать мой приказ, орден Илин Вэй! – я не сразу узнала свой голос. – Спасти всех от искажения Ци! Спасти или умереть! – я отступила на шаг, стремясь вырвать себе пространство для маневра. – Прочим – отступать! Это приказ! Те, кто может идти, несите тех, кто ослаб! Те, кто может сражаться, – за темный барьер! – продолжала приказывать я. Лицо призрака не дрогнуло, ни тени не промелькнуло в его мертвом взгляде. Я знала: если оглянусь, я пропаду, если отведу взгляд, то проиграю. Его ярость… Ярость Тигра из Цинхэ обратится против нас… Не Минцзюэ сжал в призрачной ладони дух своей сабли. Бася… Напрасно я пыталась увидеть на ее лезвии давние кровавые отметки, символы нашего родства. Бася. Ее прозрачный клинок, который вот-вот скользнет вперед. – С войны мы начали, отец. Войной и закончим, – я ловко отступила, встала в стойку. Призрак проследил за мной взглядом, огонь вспыхнул в его белесых глазах. – Помнить, – гортанный рык вырвался из груди. Не Минцзюэ, впился в вышивку на моих рукавах взглядом. – Враг! – громко объявил он и наконец взглянул мне в глаза. А следом, через грохот и безумие боя, раздался довольный смех. – Я знал! Я знал, что у меня все получится! Я знал, что я лучший! – голос Цзинь Гуанъяо звенел от мощи и силы. Я не желала смотреть на падшего Верховного Заклинателя. Я могла пропустить удар. Видеть отца таким… Небо! Небо! Небо! – Все слышали! Все слышали, кто истинный враг?! Это сказал не я! Разве могут мертвые лгать?! Разве могут?! – голос Цзинь Гуанъяо звучал громче всех. – Вы! Великие заклинатели?! Молчите?! Поджали хвосты?! Если я обернусь, я утону в океане боли, в пепле тех, кто сгорел в один миг от искажения Ци, до того, как прозвучал мой приказ. Тех, кого мы не успели спасти. Если я обернусь – я погибла. Если отведу взгляд – я мертва. Не Минцзюэ крутанул в ладони саблю, мертвый ветер растрепал его локоны по плечам. Мы плавно закружились по площадке, едва не припадая к земле в тигриной позе. – Какая красота! Тигр и Тигрица из Цинхэ! – продолжал глумиться Цзинь Гуанъяо. Не Минцзюэ с рычанием подался вперед. Выпад Бася я встретила снизу, закружилась скользнула вбок. Не Минцзюэ мотнул головой, в недоумении уставился на меня. – Помнить! – снова рявкнул он. – Ты учил меня, – улыбнулась я. – Ты помнишь? – Враг! – взревел призрак с такой силой, что я услышала жалобный плач наших темных детей. Звуковая волна алыми бликами разошлась по двору, заставляя многих припасть к земле. Нас всех спас Ветер, он вновь сорвался с неба, разметал энергию гнева. Он желал броситься на призрака, но я отпустила его взмахом руки. И в этот миг Не Минцзюэ напал. Я встретила его клинок ударом сверху, заставила его наклониться, подгадала миг и провела по клинку, высекая искры мертвого огня. Повинуясь ритму боя, Не Минцзюэ покачнулся, а в следующий же миг парировал мой удар по диагонали. И снова удивление на миг промелькнуло на мертвом лице. Не Минцзюэ осмотрел Бася в своей ладони и потом глянул на мой меч, который стонал и тихо дребезжал в моей руке. Едва слышная песнь тоски и боли. – Не надейся, Тяньчжи! Тебе не пробудить его! Мы связаны, но тебе не убить ни его, ни меня! – снова донесся до меня возглас Цзинь Гуанъяо. – Помнить, – тихо прошелестел призрак и снова вцепился взглядом в узоры на моем запыленном ханьфу. Он скользнул взглядом по моим плечам, словно ожидал что-то увидеть, пристально вгляделся в строгий узор у ворота. – Ты помнишь. Этому всему научил меня ты, – снова повторила я, приблизилась в безумной попытке, опасно открываясь для его страшного рубящего удара с плеча. – С тобой я… – начала было я и задохнулась. Не Минцзюэ атаковал быстро, мгновенно, я едва успевала обороняться. Наши мечи оглушающе звенели, снопы искр парили в воздухе. Не Минцзюэ давил на меня всей своей мощью, и мне оставалось лишь полагаться на свою ловкость. – С тобой я отступаю, – я едва не припала к земле, когда наши клинки скрестились вновь, – с тобой я отступаю, – прошептала я. Не Минцзюэ тяжело отступил на шаг. Я слышала, как он скользит, словно смертный, по плитам двора. – С тобой, с тобой я наступаю! – закричала я, легко взмывая на чжань вверх. Он не мог не вспомнить – ведь сознание не покинуло его душу. Я видела – он не просто использует заученные при жизни приемы, Не Минцзюэ диктует мне правила поединка. Не думать. Не вспоминать. Не думать. Пробудить его. Упокоить его. Купить его право на переход этой своей болью. – Я же говорил, говорил, Тяньчжи, каждый получит свое! Я воздам вам всем по заслугам! Я – ваш судья! Всех вас! Не Минцзюэ отступил еще на один шаг, рявкнул, едва только заслышал этот проклятый голос. Он закрутился на месте, атаковал, словно вновь и вновь проживал последние мгновения. – Ты знаешь, Тяньчжи, он долго не покорялся мне, все шептал, вспоминал своих котят. Все бормотал в бреду “А-Сан! А-Кин!”, – потешался Цзинь Гуанъяо. – Вас он любил сильнее. Сильнее. Сильнее! Не Минцзюэ застонал, выгнулся дугой, закричал в самые небеса, но Ветер вновь развеял его крик, а тьма, порожденная его болью и яростью, вновь не смогла собрать кровавого урожая. Не думать. Не думать о Не Хуайсане. Он там, за моей спиной. Он там. Я бросилась под призрачный меч, подставила свой клинок под очередной выпад. – Помнить, – ответил мне призрак. И между нами снова закипел в бой. – Даже не думай, Тяньчжи! Тигр повинуется мне! Только мне! – осадил меня Цзинь Гуанъяо. Сил в моем теле оставалось все меньше, подавленный было ужас пробивался в мое сознание из самых глубин души. Еще немного – и я паду в самую бездну. Все, что еще держало меня в этом мире, по капле покидало меня. Не Минцзюэ и правда ему повиновался. Щелчок пальцев, лязг темной печати – и вот уже он, мой отец, Тигр из Цинхэ, покорно и неловко отошел от меня. Не Минцзюэ весь подобрался, ощерился, словно готовился обратиться в могучего зверя. Боль проступила на мертвом лице, грозный рык вырвался из груди. Призрак задергался, тень затряслась, будто бы в лихорадке. – Брать живым! – вдруг я услышала еще один голос. – Живым! – О-о-о, шисюн! – услышала я сладкую песнь Цзинь Гуанъяо. – Ты и вправду решил, что преиграл меня? Глупый-глупый малыш А-Сан, – поцокал языком Цзинь Гуанъяо. – Как глупо ты попался! Ну поднимешь ты в смертельную атаку свою сотню, ну положишь вторую – пустая трата времени и верных людей. Своими руками уничтожишь свой клан. Искажение Ци – ваша плата за совершенствование, ведь так? – Они сгорят добровольно, Мэн Яо, – услышала я ледяной голос. Не Минцзюэ вдруг дернулся, словно узнал Не Хуайсана. Я было шагнула вперед, окрыленная надеждой, но в следующий же миг отпрыгнула от выпада призрачной сабли. – Вот как! Наивный молодой полководец, который решил подкинуть в горнило войны еще дров! Победить меня числом вздумал? На какой сотне ты решил, что дагэ тебя вспомнит?! Не Минцзюэ вскинул голову, как хищник, приметивший добычу. Он резко повернулся ко мне и напал. Я с радостью бросилась вперед, подставила свой клинок под дух Бася. Снова искры, снова смертельный и страшный танец. Когда-то, там, в лагере, тогда еще рядовой Фэн И выдумал как развлечь своего генерала. Когда все проверки были пройдены, а шепот утих, я танцевала. Древний, дикий, старинный танец, в котором нет правил, кроме тех, которое диктует сердце. Я плясала среди походных костров, босая, под грохот боевых барабанов. Это была ночь перед боем, одна из многих в той страшной войне. И все глядели на меня, и напрасно Цзян Чэн потом бранился, что я выставила себя напоказ. Я плясала среди костров и клинков, в ладони моей порхал “Рассекающий ветер”. Не Минцзюэ с прочими командующими следил за мной с помоста. Когда мне удавался особенно изящный и резкий пируэт, он одобрительно хлопал в ладоши. Я бы не смогла повторить этот танец, но я поддалась его ритму, желая увлечь призрака за собой. Мир вокруг по-прежнему не желал приобретать очертаний. Я внутренне сжалась от боли, которая вот-вот обрушится на меня снаружи, сомнет меня изнутри. – Спокойно взирать на мучения любимых, Сяокин! Это приказ! – закричал откуда-то слева Не Хуайсан. – Стать поистине непобедимой! – крикнула я что было воздуха в груди. Боль все же пробиралась внутрь меня, по капле, сливалась в ручеек, пробивала плотину, которую я создала в своем сознании. – Не смотри на меня, Сяокин! – снова приказал Не Хуайсан. – Сяо-кин, – через силу вдруг выдохнул призрак. – Молчать! – тут же отозвался Цзинь Гуанъяо. – Дагэ, ты слишком долго с ней возишься! – Враг! – снова закричал Не Минцзюэ и отшатнулся, словно собирался перевести дух. – Все верно, враг! Взять врага, дагэ! – Сяокин! Стоять насмерть! – снова раздался приказ Не Хуайсана. – Так точно, глава Не! – закричала я и крутанула меч в ладони. Клинок Не едва повиновался мне, он в ужасе атаковал источник своей силы. Верность… – А ты… ты как мы, – прохрипела я, когда Не Минцзюэ с силой рубанул воздух передо мной. – Ты как Не! – выдохнула я, почувствовала, как засаднило в горле. – До конца! – я оперлась на свой клинок. Не Минцзюэ вдруг замер, хотя время для нападения было самое удачное. Я упиралась в каменные плиты коленом, изо всех сил обеими ладонями цеплялась за эфес своего меча. Он замер, остановился, хотя чужая злая воля вынуждала его нападать. Призрак дергался, словно пытался выбраться, боль и ненависть уродовали его черты. В глазах вдруг промелькнула искра. Искра, от которой в груди вспыхнул огонь. – По-о-о-омнить! – заверещали, завыли вокруг ветер и тьма. – Не сильно тебе это помогло, да-гэ, – вновь ввернул шпильку Цзинь Гуанъяо. – Что проку в твоей памяти, Тигр? Что толку в их именах? Сила живых всегда имеет предел, и я близко подошла к своему. А еще была боль… Раздирающая меня тихая боль. Боль от слов, которые он сказал мне тогда, в ту ночь, напоследок. “Ты как мы. Как Не. До конца.” – Ты как мы, – поворот, – ты как Не, – прыжок, уход вбок, – до конца, - прошелестела я. – Это были твои слова! – закричала я в лицо призраку. Воздух перед нашими лицами пошел рябью, но моя духовная сила так и осталась без направления. – Все еще пытаешься играть свои дешевые пьесы! Верная и преданная дочь! Не желаешь ли снять кожу со своих рук ради спасения отца, а, Тяньчжи? – Не вздумай его слушать, сестра! – голос Не Хуайсана дрогнул, но лишь на миг. – Освободи его! – Какая трепетная связь, шисюн, шицзэ! – издевательски отозвался Цзинь Гуанъяо. – Столько лет от вас только и слышно: “братец!” “сестричка!”. Себе лгать не надоело, шисюн? Все это только потому, что ей никогда не стать вашей! Не и Фэн! – продолжал глумиться Цзинь Гуанъяо. – Какая грустная история, – его голос все же звучал громче, чем песнь наших с Не Минцзюэ мечей. Повинуясь ритму боя, я и Не Минцзюэ вновь оказались друг напротив друга. – А ведь все могло быть иначе… Ведь так? Так, Тяньчжи! Фэн ты или Цзян! Так ли это важно, если Ветер парил над Юдолью?! Я не знала точно, говорил ли это Цзинь Гуанъяо или моя совесть. Окружающий мир настойчиво врывался в мое сознание. Его очертания приходили с новыми волнами боли. Я проклята. Я сражалась против души, призрака, против тени своего отца. Отца, который своим существованием поддерживал моего врага, являлся одним из источников его силы. А ярость и боль от этой связи наполняла силой мечи Не и обжигала лишь меня. Я сражалась среди пепла и пыли. Окружающий мир обрушился на меня чужой болью и страхом. Ветер донес, что многие были спасены усилиями темных заклинателей. Наши силы отступили, заклинатели уходили все дальше от золотой Башни. А передо мной в вихре боя мелькало любимое призрачное лицо. – Как же ты долго с ней возишься! А вы, чего застыли? Старейшина Илина! – донесся до меня восторженный возглас Цзинь Гуанъяо. – Неужели я вижу на вашем лице страх? Ну наконец-то! Этот голос пытался сбить меня с темпа, пытался смутить меня. – Делай что должно, шимэй, – донес до меня ветер шепот А-Сяня. – И выживи, умоляю. – Концентрация… его ярости! – изо всех сил я кружным движением заставила Не Минцзюэ качнуться вперед и ударила стопой по колену призрака. Я схватила его за шиворот и что было силы толкнула прочь. Тьма, которая ореолом окружила мою ладонь, зашипела. – Слишком велика! – через силу выдохнула я, отбросила с лица прилипшие пряди и снова выставила вперед клинок. – Я знаю! Мы справимся, шимэй! Пробуди его! - закричал Вэй Усянь. – Пытаюсь! – я сражалась так, как научил меня Не Минцзюэ. – Что так?! – вряд ли Цзинь Гуанъяо слышал эти слова. – Вы не спешите на помощь вашей драгоценной Демонице?! Эй! Заклинатели Гусу Лань! Юньмэн Цзян! Цинхэ Не! Предатели из Ланьлина! Где же вы! Что же вы не спасаете вашу драгоценную госпожу Ветерок? Не Минцзюэ отступил на два шага, упер призрачный меч в плиты двора. – Видишь, Тяньчжи? Никто тебя не спасет! Я крутанулась на пятке, и бросила короткий взгляд в сторону лестницы. Смазанная фигура, которая, как мне показалось, парит в воздухе, тут же перед моими глазами сменилась призрачным лицом моего отца. – Верность! – выкрикнула я и атаковала снизу, желая выбить из его ладони дух Бася. Испуганно взвизгнул мой безымянный клинок, дрогнул и протяжно застонал дух сабли. Не Минцзюэ скользнул вправо, занес обе руки над головой для удара. – Верность безумная! – снова выкрикнула я и резанула воздух перед его грудью. Не Минцзюэ быстро и резко отступил, легко качнулся и зашел мне за спину. – Верность, и только лишь она! – закричала я, оборачиваясь к нему. И снова мы лицом к лицу. Живое и мертвое. Он все еще не узнавал меня, он все еще был в плену своего врага. – Это тоже были твои слова! Вспомни! – в отчаянии пробормотала я, обеими руками вцепилась в эфес. Мне казалось, что я сражаюсь против горы. Даже сила, которую беспрестанно вливали в меня заклинатели ордена Илин Вэй, испарялась, словно туман от солнечных лучей. И снова этот мертвый страшный взгляд сначала на запыленный манжет, потом на застывший в стали гарды лик Яцзы. – Вспом-ни, – вытолкнула я из себя. Слезы бежали ручьями по щекам, их горечь грозила ослепить меня. Еще немного, и плотина, которую я воздвигла в своем сознании, рухнет. Рухнет от вида его лица, искаженного от ненависти и боли. Рухнет от осознания: мой отец – марионетка, его ярость – корм для моего врага. – Он все еще играет с тобой, Тяньчжи! Дагэ! – грубо позвал его Цзинь Гуанъяо. Не Минцзюэ вздрогнул, тяжело, нехотя повернулся на голос. Пламя ярости бушевало на земле и, казалось, на небе. Пламя духовное, но уничтожавшее на своем пути все не хуже лесного пожара. Огонь обнял нас по широкой дуге, оградил от всех остальных высокой неровной стеной из языков пламени. – При жизни он так и не поднял на тебя меча, Не Сяокин, – ледяным тоном проговорил Цзинь Гуанъяо, – так воздаст тебе после своей смерти! Выбирайте! – прокричал, заголосил, завыл он будто бы тысячей голосов. – Жизнь главы Лань или Ветер Перемен?! Жизнь главы Лань… что? Я танцуя ушла от удара и резко повернулась на голос, но тут же ослепла от бликов Цздыдянь, пригнулась, пропуская широкий рубящий удар от Не Минцзюэ. Я перекатилась по плитам двора, желая оказаться у призрака за спиной. Не Минцзюэ и при жизни был лучшим воином, а смерть и многолетняя ярость отточила его навыки до совершенства. – Не думай о нас, фучжэнь! Делай! – услышала я голос Цзян Чэна. Я телом почувствовала его зеленоватый огонь, резко бросила через плечо: – Вы не справитесь! Ярость… – Не Минцзюэ выступил вперед, и мне на грудь словно положили каменную плиту. Издалека, словно эхо из гор в низину, до меня доносились крики моих детей. Мои молодые тигры в ужасе метались по сторонам. – А-Инь! А-Лин! Прочь! – приказала я. – Матушка! – Тетушка! – знакомые голоса донеслись до меня словно из другого мира. Пусть они там и остаются. Там, где вечно светит солнце, а ветер играет с распустившимися лотосами. Они будут плавать на лодках наперегонки, а А-Шэнь снова будет читать в тени прибрежной ивы. Пусть так. Пусть! Пусть навеки между нами встанет невидимый, но мощный барьер. Я приму свою судьбу. Я же останусь тут, во мраке, тьме и боли. Я останусь с ним, до конца. Я больше не побегу, какие бы приказы я ни услышала. Я пройду этот путь вместе со своим отцом. – Я пойду за тобой, – выдохнула я, в очередной раз сходясь с отцом на расстоянии клинка. – Ты этого хочешь? – Помнить! Враг! – рявкнул мне в лицо Не Минцзюэ и снова посмотрел на клинок в моих руках. – Этот меч, этот меч, – забормотала я, чувствуя, что тяжесть спадает. – Лучший клинок, выкованный в пламени печей Цинхэ! Из лучшей стали Сенлу! Мой клинок… Яцзы, – я прикрыла на миг глаза, не в силах больше сдерживать боль. – Как ты величала себя, Тяньчжи! Небесная мудрость! Погляди же на себя! Смотрите все – она истинное Тяньцзай!* ( Несчастье ниспосланное небом) – Цзинь Гуанъяо упивался силой, которая толчками вливалась в его тело. Ярость отца напитывала его, залечивала раны, делала непобедимым. Не Минцзюэ отступил еще на шаг, почти к самой границе огненного круга. В темных лучах затмения, в отблесках рубинового огня ярости и гнева он мне показался почти что живым. Призрак словно обрел плоть, лицо, четкие очертания, даже кровь, что струилась из его глаз по щекам, резко запахла сталью. – Тяньчжи! Что же ты молчишь, Тяньчжи? – продолжал меня звать Цзинь Гуанъяо. Покачиваясь, я обернулась, взглянула на своего врага через огонь. Цзинь Гуанъяо парил над лестницей, а на его раскрытой правой ладони танцевал обломок печати. Его тело трясло – энергии слишком много, она была слишком густой, слишком плотной для него, для любого из тех, кто и близко не был знаком с техникой совершенствования клана Не. – Мое имя Не Сяокин – хоу клана Не! – от моего клича пламя ярости поднялось, казалось, до небес, словно я желала испепелить разом все три мира. Я обернулась через плечо и едва не прикусила губу от боли. Он все еще не вспомнил меня, но и нападать не спешил. – Говоришь, связал себя с ним? Говоришь, тебя не убить? – я шагнула ближе к своему врагу и почувствовала движение за спиной. Я застыла на миг вполоборота, криво усмехнулась, заметив, как Не Минцзюэ встал в боевую стойку. Я гордо вздернула подбородок, шагнула еще ближе: – Говоришь, никому не порвать эту связь? Цзинь Гуанъяо довольно повел плечами и высокомерно фыркнул. – Я должна была попрощаться с тобой. Я должна была проследить за посмертными ритуалами, – я последний раз взглянула на своего врага и обратилась к Не Минцзюэ. – Ты оставил меня за старшую в ордене и клане, а я не исполнила свой долг. Не Минцзюэ рычал, как раненый тигр, он склонил голову к плечу, выставил вперед клинок. И в этот миг меч выпал из моей руки, зазвенел, подпрыгнул на каменной плите. Время платить по счетам пришло. Я смело шагнула навстречу голубоватому клинку. Бася шипела, как растревоженный дракон, ядовитые языки танцевали по ее широкому лезвию. – Ты сказал мне – прорваться любой ценой, – еще один шаг навстречу. – С их потерями не считаться! Ты помнишь? – Вот они, благородные защитники мира заклинателей! Тигр и Тигрица из Цинхэ! – снова раздался на весь мир голос Цзинь Гуанъяо. – Сцепились, как бродячие псы! А какая была отеческая и дочерняя любовь! Быстро вы ее позабыли. – Как ты мог? – я не обернулась на слова падшего Верховного Заклинателя. – Как ты мог?! Ты же сказал, – слезы уже застилали мне глаза, но я упрямо шла вперед. Шла словно через толщу воды, с трудом разрезала грудью тяжелую и густую энергию, повисшую между нами. – Ты же сказал: довольно с меня тьмы! – с надрывом выкрикнула я, резко, грубо, и до боли вытерла слезы рукой. Черные разводы от краски остались на кончиках пальцев. Не Минцзюэ молчал. Он держал в вытянутой руке свой меч. Бася не издавала ни звука. – Ты же сказал… что ты еще повоюешь! Тебе есть чем ответить! – еще один шаг. – О, он повоевал, Тяньчжи! – начал было Цзинь Гуанъяо, но я резко бросила через плечо: – Мое имя – Не Сяокин! Ветер ворвался в полуразрушенный двор Башни, с яростным ревом пронесся по округе и что было в нем силы обрушился на Цзинь Гуанъяо. – Не Сяокин, – повторила я, упрямо приближаясь к Не Минцзюэ. – Синева небес. Ты помнишь? Скажи мне? Ты помнишь?! – А может и правда, – нарушил короткую тишину Цзинь Гуанъяо, – помочь ему вспомнить? Осознать, что он поднял клинок против своей драгоценной дочери? Пусть терзается, пусть сходит с ума, пусть… Цзинь Гуанъяо все говорил, все бахвалился, он будто шутя отбивался от града ударов, от могучих техник заклинателей, которые не прекращали свои атаки ни на миг. Пусть болтает, пусть отвлекается на Цзян Чэна. На Вэй Усяня, на нефритов Лань. На всех, кто еще мог стоять, и тех кто уже не мог. Пусть хвалится Небу и Земле. Я же сделаю то, что должно. – … пусть страдает. Пусть пожинает свои плоды. Ну! Кто готов признать поражение?! Кто готов сказать вслух первым: я – самый могущественный заклинатель в мире! Я приближалась. Медленно и неотвратимо. – Ты вспомнишь меня. Ты вспомнишь нас всех. Все произошло быстро, ведь все же по праву я звалась Демоницей Илина! Я дернула за бороду самого Янь-ло-вана! Что мне какой-то призрак? Он должен вспомнить. Любой ценой. Я встала между ним и Цзинь Гуанъяо. Я же связала их. Я схватилась ладонями за призрачный клинок, и что оставалось во мне силы направила себе в грудь острие Бася. Я представила себя бабочкой на острие иглы. – Нет! – мне показалось, что закричал хором весь мир: и живые и мертвые. Закричал каждый камень, каждый цветок, каждая птица и зверь. И в следующий же миг пронзила себя Бася насквозь. *** Мир разбился как ваза, и каждый осколок ярким ослепительным огнем резал глаза. Шум мира обрушился на меня и тут же откатился, как волна во время шторма. Я почувствовала, как кровь течет по подбородку, отняла ладони от прозрачного лезвия и взглянула на грудь. Темная запыленная ткань бурела на глазах, а холод внутри меня был уже привычным. Не Минцзюэ выпустил Бася из руки, и я плавно осела на каменные плиты двора. Через стену огня, которая становилась все тише, все слабее, я увидела Не Хуайсана. Меч? Почему в его руках… Как? Откуда? – Ба-ся… – выдохнула я, почувствовала, как тяжесть наполнявшая мою грудь, развеялась. Сероватые, такие знакомые вихри энергии коснулись моего лица. – Дух вернулся в клинок, – пробормотала я и улыбнулась. Я смотрела, как Не Хуайсан занес Бася вверх. – Он стал таким сильным, отец. Наш А-Сан, – прошептала я. Я легко улыбнулась, когда черненая, вороненая сталь опустилась на шею Цзинь Гуанъяо. Его жизнь оборвалась в один миг – не было пыток, не будет долгих допросов. Не будет суда. – Это хорошо, – пробормотала я, чтобы разбить тишину внутри себя. Чтобы показать боли и холоду, что я сильнее. – Вот так… – кровь выплеснулась изо рта, я закашлялась. Я перевернулась на спину и взглянула на Небо. Рядом выл Ветер, звучали голоса. Ветер бросался на кого-то, плакал, как брошенный зимней ночью ребенок. Кто-то кричал мое имя, кричал что было сил. У меня не было сил взглянуть на Не Минцзюэ, у меня не осталось сил сказать ему хоть что-нибудь. – Дитя, – услышала я такой родной и близкий голос и провалилась в спасительную тьму. Что отличает истинную любовь от жажды обладать? По своей силе, по своему могуществу эти два чувства так похожи. Они одинаково ломают все преграды в прах и пыль, одинаково нарушают все вековые устои и традиции. Одинаково могут сжигать душу дотла. Желание владеть и любовь произрастают одно из другого, ведь оба эти чувства, как инь в ян и ян в инь, несут в себе частичку друг друга. Оба эти чувства так похожи. Любовь требует и не требует жертв одновременно, но все же мы приносим их сами. А тот, кто желает лишь владеть, управлять, никогда не пошевелит пальцем ради вместилища этой страсти. Желающий обладать лишь играется с собой и с чувствами другого. Мать тьма была права. Любовь – это смерть.