Мудрость обнимающая лотос

Я вдохнула прохладный ночной воздух и мечтательно улыбнулась, помахала рукой падающей с небес звезде. Далеким, едва заметным росчерком она пронеслась по черной глади и скрылась за горизонтом. Пить жизнь… такое забытое чувство! Я покружилась на месте, и Ветер ласково обнял меня, поднял с земли желтоватые пожухлые листочки. Осень медленно приходила на смену лету, и ее дыхание окрашивало мир во все оттенки алого. – Кровавого, – прошептала я и тут же одернула себя, волей подавила сотни воспоминаний, что возникли перед глазами разом, сплелись в одно нескончаемое полотно. Я качнула головой и для верности обернулась. Его фигуру я различила во тьме – Цзян Чэн выступил из тени позади меня, вопросительно изогнул бровь в свете парящего в воздухе амулета с надписью “Свет”. Я улыбнулась в ответ, широко и чисто. – Что? – переспросил меня он и сложил руки на груди. Ветер на миг отвлекся от меня, осторожно и плавно прикоснулся к его щеке. Нас разделял десяток шагов в этом ночном осеннем перелеске. За спиной моей шумел ручеек, как и сотни лет назад нес свои воды к Великой Реке. На землях Фэн было спокойно и тихо. Это была умиротворяющая тишина. Тишина, которая наполняет того, кто к ней прислушивается. Тишина, которую не хочется нарушать тому, чье сердце так истосковалось по безмолвию. Не наши с Цзян Чэном сердца. Он еще немного посмотрел на меня и улыбнулся, покачал головой. Я широко улыбнулась в ответ. Осенняя прохлада стала для меня символом очищения и свободы. Я осторожно, чтобы не потревожить рану на груди, бросила взгляд через плечо. До заветной пещеры осталось всего ничего. Я видела, как заботливо выставленные Не Хуайсаном факелы освещают священные письмена по неровному краю природной арки. – Ты найдешь свой покой тут, – легкая боль все же коснулась моего сердца. Ветер тут же бросился ко мне, желая развеять гнетущие мысли. Белоснежная прядь легла на фиолетовый расшитый лотосами ворот одеяния. Свобода, которую я обрела в ту ночь, когда пронзила себя Бася, легла на мои волосы снегом. Последняя плата за дерзость перед Небесами и Преисподней. Часть меня умерла в тот день, и память о ней я вечно буду носить на своих плечах. А-Сянь говорил, что мне даже идет, так я похожа на небожительницу. Я же каждый раз замирала от ужаса, глядя в зеркало – юное лицо и седые длинные пряди. Я пропустила локон через пальцы, пристально всмотрелась в оттенок в свете звезд. И совсем упустила из виду Цзян Чэна. Он накрыл мою руку своей, сжал наши ладони в кулак. – Не смотри, не нужно, – попросил меня он, когда я подняла на него взгляд. – Не жалей. Ты для меня все равно прекрасна. Я скорчила рожицу, потерлась кончиком носа о его переносицу. Цзян Чэн никогда не был мастером воспевать красоту, но разве не за это я его любила? Мы оба хотели продлить этот миг: в ночи, в самом сердце осени. Под шум деревьев на ветру и журчание ручейка поодаль, под тихое гудение амулета дающего нам обоим достаточно света, чтобы видеть друг друга. Я открыла глаза для того, чтобы увидеть его закрытые глаза. Увидела сеточку скорбных морщин, совсем крохотных в уголках глаз. Скорбные складки губ, которые, казалось, навек застыли в грустном изломе. В ту ночь он взял слишком много на себя. Саньшу Шеншоу, владеющий Тремя Ядами, бросился в самый центр безумной ярости. Он жег и жег зеленым огнем вихри энергии которые порождал каждый взмах призрачного меча Не Минцзюэ. Он гасил и трансформировал эту энергию, пока Вэй Усянь и Лань Ванцзи поддерживали его на этом пути. Он собирал, концентрировал в своих руках столько силы, что… Я бережно прикоснулась к его тыльной стороне ладоней, не дала ему спрятать от меня бугристые шрамы. Он едва не сгорел в том огне, он обжег и почти что выжег себя лишь для того, чтобы дать всем нам шанс. Я заставила его протянуть мне ладони, поднесла к ним свое лицо. Белоснежные пряди легко легли на его руки, но не скрыли от него моего лица. – Тяньчжи, не надо, – пытался сопротивляться он, но как всегда безуспешно. Я поцеловала каждый обугленный, застывший в изгибе, напоминающем язык пламени, шрам. Здесь, сейчас, на пути к погребальной пещере клана Фэн. Под светом звезд и волшебного амулета. Я бережно прикоснулась к каждому из шрамов и осторожно взглянула на него снизу вверх. – Надо. И не спорь, – ласково ответила я. – Мы все же найдем способ от них избавиться. – Не нужно, – в сотый раз ответил Цзян Чэн, его глаза лукаво блеснули: – Я же герой стольких войн! Шрамы разве не делают меня привлекательнее? – Дурак! – я легонько щелкнула его по носу и тут же вскрикнула от боли, прижала ладонь к груди. Старая рана едва не открылась. Цзян Чэн сжал мои локти в ладонях, осторожно ощупал мою грудь. – Покой, Тяньчжи! Госпожа Мюй же говорила: покой в душе, как на глади озера! – недовольно пробурчал он, время от времени сердито сверкая на меня глазами. – Все хорошо, – я довольно покачивалась в ответ на его прикосновения, растворялась в заботе и неге. Боль, на миг резанувшая мою грудь, уже не волновала меня. Покой… но как же сохранять его, когда все мое естество славит жизнь? Жизнь, пусть и в осени, среди увядающих цветов и желтеющих кленов? Как же мне быть в покое, когда самая лучшая поминальная сутра на губах последней из Фэн – это торжественный гимн самой своей жизни, которая приходит и уходит веснами и осенями? Я почувствовала, как Цзян Чэн остановился, почудилось, что отступил на шаг. Я немедленно открыла глаза и грустно улыбнулась, когда увидела легкую тень тоски в его глазах: – Прощаешься? – Да, – я широко улыбнулась. – Самое время, – я обернулась на пещеру. В неверном свете фонариков я заметила тень, которая замерла на самой границе. Свет звезд вспыхнул на черной строгой вышивке по серой ткани. Он уже здесь. Он прибыл раньше нас всех. – Идем, – я вмиг стала серьезной. Цзян Чэн осторожно взял меня за руку и потянул за собой. *** В Пещере Поминовения было сухо и тепло. Древняя могущественная магия заставляла стены и фрески на них светиться мягким, приятным светом. Мы миновали несколько переходов, прежде чем вышли в глубокий подземный грот. Сверху на каменный саркофаг вечно будет литься свет луны и звезд ночью, солнца днем. Узкое отверстие в потолке было сотворено давно, помогало покоящимся здесь предкам не забыть свежесть мира, который они покинули. А ещё он являлся сверкающим бликом в центре лба прекрасной богини, восседающей на Лотосе. Все было устроено так, что свет солнца ли, луны ли, отблеск ли грозы – будет проливаться на покоящегося здесь словно со лба самой Гуаньинь. Фрески, которые украшали стены, здесь были детальными, более искусными. Вот небожители путешествуют по миру людей с проверкой. Боги и богини едут в роскошных повозках, а рядом ними на облаках парят многочисленные добрые духи. Вот небесные девы кружатся в своем вечном танце апсар, полубогинь, спутниц Гуаньинь. Сверху на широкую каменную плиту было накинуто черное одеяние с тяжелыми коваными эполетами в виде Яцзы, щеривших свои пасти на запад и восток. Звездный свет очерчивал вышитый на ткани лик грозного дракона, играл на навеки замолчавшем клинке из темной стали. Мой меч, меч прежней меня, той, что носила имя Не Сяокин и титул хоу клана Не, лежал вдоль саркофага, покоился на перешитой под мой рост генеральской накидке. Я взглянула на лик Гуаньинь, которая навечно будет проливать свет на гроб моего отца, и конечно же, сразу заметила его. Не Хуайсан стоял к нам спиной, подставив лицо лунному лучу. Бледный свет словно обнимал его, огибал, очерчивал его силуэт, превращал стального цвета ханьфу на его плечах в белоснежный траурный наряд. Лучи преломлялись, огибали его лишь для того, чтобы за его спиной слиться вновь. Он мерно обмахивался веером, и я была уверена – улыбался. – Ты что-нибудь чувствуешь, Сяокин? – Не Хуайсан первым нарушил тишину между нами тремя, обернулся и опешил. Безмятежность исчезла с его лица, лунный свет лишь подчеркнул потухший взгляд и саркастическую, полную пустоты и боли усмешку. – Не Сяокин умерла, Не Хуайсан, - я решительно выступила вперед, покачала головой, когда Цзян Чэн недовольно охнул, и снова повернулась к Не Хуайсану. – Это, – я пропустила сквозь пальцы белоснежные пряди, – вечная память о ней, – с любовью и щемящей тоской в сердце я посмотрела на свой бывший меч, на больше не свою генеральскую накидку. Все это дал мне мой отец. И все это я ему возвращала. – И как прикажешь себя называть, небожительница? – голос Не Хуайсана дрогнул. Я отстранилась от них обоих, подошла напрямую к саркофагу. Я боялась услышать звон Бася, но тишина и спокойствие от гладкого камня послужило мне наградой. Его меч навеки с ним. Когда Не Хуайсан казнил Цзинь Гуанъяо, в Башне воцарился истинный хаос. Заклинатели метались, не зная что им делать: пытаться ли спасти меня, возвращаться по домам, праздновать победу. Но мои муж и братья знали, что им делать. Пока дух Не Минцзюэ пытался пробудить меня к жизни, они соединили разрозненное злой волей тело Не Минцзюэ воедино. Каждая из мертвых невест дала по нити из своего свадебного савана. Каждая из мертвых невест своими слезами омыла расчлененное тело моего отца. “Кара Илина”, которая должна была уничтожить Башню Золотого Карпа, стереть ее в порошок и пыль, послужила огромным источником энергии для темного ритуала. Я не жалела о том, что не мои слезы омыли его мертвую плоть. Не жалела о том, что не мои руки соединяли его члены. Я прервала порочный круг, я подарила ему свободу. Не Сяокин, верная дочь Не Минцзюэ, погибла в тот день для того, чтобы наконец смог упокоиться ее отец. Я отказалась от этого своего имени, от крови, что мне подарил Не Минцзюэ и Не Хуайсан. Я больше не клинок клана Не, не Тигрица из Цинхэ. Я принесла эту часть себя в жертву, вернула подарок дарителю. Моя жадность, моя гордыня были связующим звеном в цепи, которая прочно оплела Не Минцзюэ и Цзинь Гуанъяо. Своим самолюбием, своей жаждой иметь отца, я, сама того не желая, позволила свершиться страшному, подтолкнула их обоих к безумию, которое сжирало Тигра из Цинхэ и падшего Верховного Заклинателя. – Зови меня как обычно. Цзян Тяньчжи, – я подняла на него глаза. – Цзян Тяньчжи из Юньмэна. Цзян Тяньчжи с горы Луанцзань. Мне показалось, что в наступившей тишине не я одна слышу тихий звон, с которой порвалась последняя нить между мной и Не Хуайсаном. – Цзян Тяньчжи из Юньмэна, – после долгого молчания сказал Не Хуайсан. – Звучит, – он улыбнулся мне сквозь пелену на глазах. – Цзян Тяньчжи из Юнмэна пришла отдать честь памяти своему приемному отцу, почившему главе ордена Цинхэ Не, Не Минцзюэ. – Не Хуайсан, глава ордена Цинхэ Не, принимает госпожу и господина Цзян. Мы трое замолчали. Каждый из нас думал о своем. Воспоминания того страшного боя все еще бередили наши души, но мы больше не могли заключить друг друга в кольцо взаимных объятий. Отец навечно будет упокоен в пещере предков Фэн. Это единственный путь к его перерождению. Склеп предков Не лишь питал бы его уставшую, истерзанную яростью душу. Это последнее, что я могла сделать для него. Последнее, что должна была сделать. Теперь… теперь надо освободить еще кое-кого по фамилии Не. Того, кто страдал в тысячу раз больше меня, больше нас всех. Мы зажгли огонь в медной чаше. Мы сожгли ритуальные деньги. Мы пролили вино и разбили вдребезги поминальные чаши. – И что будет дальше, госпожа Цзян? – настиг меня вопрос Не Хуайсана у самого выхода из грота. Я помедлила, с любовью взглянула на Цзян Чэна, на краткий миг утонула в его взгляде, полном острой мужской нежности. Тишина неловко затягивалась, но я не хотела ее прерывать. И все же пришлось нарушить это молчание. Я совсем как девчонка рассмеялась и повернулась к Не Хуайсану. Он как всегда стоял на границе света и тьмы, наполовину скрытый тенью и видимый только на другую половину. – Мы еще с вами встретимся, глава ордена Не, – я сложила ладони и широко улыбнулась, вежливо и глубоко поклонилась Не Хуайсану, а когда выпрямилась, непослушная прядка из пучка, украшенного алым гребнем, легла мне на лоб. – Снова прядка, – выдохнул он, но я лишь сдула локон со своего лица. Мы с Цзян Чэном уходили не оглядываясь. Мы уходили в ночь, крепко держали друг друга за руки. Мы уходили из тишины для того, чтобы услышать шум. Мы возвращались вместе в жизнь. Туда, где нас ждал ворох дел. Где нас ждал разрушенный до фундамента общий дом всех кланов. Туда, где стоял запыленный, закопченный от пламени войны трон золотых Фениксов. Туда, где на самой вершине горы Луанцзань парил Трехглавый змей Темного Пути и развевался стяг нового Великого ордена Илин Вэй. Мы ушли в ночь, чтобы прийти на рассвете.