Эхо

На конце алой ленты было бурое пятно. Лань Ванцзи касался его окровавленной подушечкой пальца, и оно словно на миг оживало. Ткань не могла впитать ещё больше, но само пятно становилось всё плотнее. Алая лента… Мысли Ванцзи были сбивчивыми, он с трудом мог сконцентрироваться на чём-то, кроме собственного гуциня да этой ленты. Боль души, сплетаясь с болью тела, превратила его в спазматически сжатый кулак — и только. …Лань Сичэнь, пусть и стал главой клана, а всё ещё не мог противостоять силе старейшин и противоречить дяде. Он старался защитить младшего, но все его усилия рассыпались прахом. Старейшинам мало оказалось наказания дисциплинарным кнутом, мало было и заключения в пещере Ханьтань. Они решили, что Ванцзи должен ещё бесчисленные листы исписать глупыми правилами, точно так получилось бы что-то в нём исправить. Лань Сичэнь не мог с ними поспорить, но вызвался лично передать младшему писчий прибор. Он нашёл ленту в цзинши и принёс вместе с чистой бумагой, тушью и кистями. Пока Ванцзи безмолвно смотрел мимо него, он рассказывал о чём-то, и тихий голос плыл под сводами Ханьтань, обволакивал и почти усыплял. Легче от него не становилось, но будто бы было немного спокойнее. Лань Сичэнь ушёл, уложив алую ленту прямо на колени Ванцзи. Взгляд зацепился за алый на белом росчерк, и теперь Ванцзи уже не мог смотреть ни в сторону стола, где всё уже было готово к наказанию каллиграфией, ни на пустые голубовато-белые стены. Его внимание целиком поглотила эта алая лента. Отчего брат решил, что она так сильно нужна ему? Зачем принёс напоминание о том, что и так невозможно было забыть? Лента, конечно, не была той самой, что скрепляла волосы Вэй Ина в последний день. Нет, эту Лань Ванцзи похитил тайком ещё во времена обучения. Забрал, когда в очередной раз заметил, как Вэй Ин плещется в горной реке и ловит рыбу, беспечно оставив обувь и верхние одежды на камнях на берегу. Лента тогда трепетала от ветра, и он поймал её, испугавшись отчего-то, что она затеряется. Он не собирался забирать чужую вещь ни в шутку, ни в наказание, не хотел научить чему-то Вэй Ина. Смутный спонтанный порыв заставил его подхватить тонкую ткань. Не сознавая ещё ни собственных чувств, ни желаний, Лань Ванцзи поднёс её к лицу и зачем-то вдохнул запах. Пряные травы, лёгкий аромат фруктов, солнечное тепло было в этой ленте. В одно мгновение он осознал, что не хочет выпускать её из рук, ни за что. Неподалёку раздался плеск, и стало ясно, что уже очень скоро Вэй Ин увидит его вот таким — замершим над чужой одеждой да ещё и с алой лентой в руке. И тогда Ванцзи отступил, унося её с собой, не в силах отдать Вэй Ину. Похитил и сбежал, но отчего-то не испытал ни угрызений совести, ни стыда, пусть и нарушил правила. Он пришёл в цзинши и, едва переступив порог, почему-то рухнул без сил на залитый солнечным светом тёплый дощатый пол. Сжимая ленту в руке, он лежал так, не задумавшись даже, что кто-то отыщет его. Подобающее поведение и правила, которыми он всю жизнь руководствовался забылись, стёрлись из памяти. Только алая лента и осталась важна. Сердце трепетало, как листва в порывах ветра, и Ванцзи закрыл глаза, вспоминая то улыбку Вэй Ина, то самоуверенный голос, то плечи, которые плотно облегала ставшая полупрозрачной белая ткань нательной рубашки, то влажные волосы, прилипшие ко лбу и вискам. Картины казались невинными, но будили необычайный жар, густой и тяжёлый, медленно текущий по меридианам. И всё это казалось бы мороком, но лента в пальцах ощущалась такой настоящей. …Ванцзи ещё не мог держать спину прямо достаточно долго. Вырвавшись из круга воспоминаний, он понял, что ужасно устал. Сдавшись, он лёг на живот на жёсткой лежанке, всё так же сжимая ленту в руках. Сознание привычно уже мутилось от боли, нудно ныло и сердце, а может, и сама душа. Закрыв глаза, Ванцзи попытался снова представить себя в том дне, когда был ещё испуганным собственными чувствами беспечным подростком. То ли пытался убежать от горя хоть на миг, то ли хотел причинить себе ещё большую боль. На конце алой ленты было бурое пятно. Оно так ясно ощущалось под пальцами. Внезапно вместо желанного солнечного тепла и дощатого пола под щекой, вместо прохлады Ханьтань и жёсткой каменной лежанки, едва укрытой одеялом, Ванцзи увидел — и ощутил — иной день. После смерти Вэй Ина, когда его — обезумевшего, обессилевшего — вынудили вернуться в клан, когда он переступил порог цзинши, то ли плачущий, то ли воющий диким зверем, он схватил эту ленту и целовал её исступлённо. Тогда на ней и осталась кровь — крохотное пятнышко, точно символ потери. Ванцзи вспомнил всё это так ясно, и едва не задохнулся от накативших рыданий. Вряд ли брат понимал, что с ним сделает лента, когда принёс её сегодня. Что он пытался на самом деле сказать? На что хотел намекнуть?.. Снова мысли разбежались, расползлись клочьями тумана. Когда слёзы увлажнили ресницы, потому что отчаяние вновь стало невозможно огромным, Ванцзи вдруг ощутил лёгкое прикосновение. Не похожее на дуновение ветра, оно напоминало… человеческую ладонь. Точно некто с любопытством касался его едва подживших ран, обмакивал кончики пальцев в сукровицу, был и небрежным и бережным одновременно. Лань Ванцзи широко распахнул глаза и чуть повернул голову, но увидел лишь своды Ханьтань. Никого рядом с ним не было, стояла глухая тишина, прерываемая лишь редким падением капель в источник поблизости. С трудом, но он заставил себя подняться, пройти несколько шагов, чтобы рухнуть перед гуцинем. Пальцы его слушались плохо, истерзанные подушечки ненавидели струны и отзывались такой болью, что судорога схватывала запястье. Техники клана уже не звучали бы совершенно. И всё же Ванцзи упрямо и из последних сил, вложив всю ци, которую только смог собрать, сыграл первую фразу «Расспроса». Если это дух, если к нему пришёл дух, так пусть ответит! Пусть скажет, кто он и зачем прибыл сюда? — Вэй Ин, — прошептал он, — прошу тебя, Вэй Ин… Это ведь ты?.. Но гуцинь остался безмолвным. Теперь уже Ванцзи не мог добраться до неудобного ложа. Он упал вниз лицом, снова сжав в пальцах ленту. Накатило забытьё, и теперь реальность вокруг то и дело дрожала и искажалась, причудливо перемешивая воспоминания, подменяя одни другими. То казалось, что под щекой снова прогревшиеся под солнцем доски, только спина всё так же изранена, то он лежал в пещере Ханьтань, но чувствовал себя будто бы лишь обессилевшим, то снова по раскрывшимся ранам скользили осторожные пальцы. Ванцзи как будто бы разгадал в этих прикосновениях сочувствие. А может, их и не было? Вдруг он просто настолько несчастен, что уже готов и дыхание сквозняка воспринять, как присутствие понимающего и сопереживающего существа? Настолько одинок, в таком глубоком отчаянии, что начинает создавать вокруг себя образы, которые ничего общего с реальностью не имеют? В самом деле какому духу могло бы понадобиться так касаться его? И уж тем более это никак не мог быть Вэй Ин. Не тот Вэй Ин, что смотрел мимо него в пустоту и во тьму, не тот, что шептал снова и снова с невыносимым безразличием и упрямством: «Уходи, иди прочь». Лань Ванцзи чувствовал, как дурнота заволакивает мысли, как они начинают путаться, как он уже готов рухнуть во мрак, наполненный только болью. И в этот момент призрачные ладони вновь касались спины, и дурнота отступала, заставляя мучительно задаваться вопросами, что реально, а что нет. Лань Ванцзи сжимал ленту в пальцах, как будто она оставалась единственной связью с настоящим, сжимал так крепко и с такой силой, что никто не сумел бы отобрать, а слёзы сами собой струились по щекам. Если бы только это жизнь Вэй Ина была алой лентой, чтобы можно было сжать её вот так, удержать и ото всех спрятать. Если бы только… Если бы…