Эхо

Снегопады окутали Облачные глубины. Утром, после тягучих и полных боли снов, Лань Ванцзи смотрел на трепещущую снежную круговерть, поднявшись по едва заметной теперь тропе на скальный уступ. Снежинки холодно касались лица, и щемило сердце, и хотелось раствориться среди них. …Брат старался приходить к Лань Ванцзи так часто, как только мог. Однажды даже предложил прогуляться вдвоём, хоть вряд ли такое одобрили бы дядя или старейшины — их уж точно не должны были видеть вместе, чтобы ни у кого не сложилось впечатления, будто бы глава клана не согласен с мнением старших. Но Лань Ванцзи отказался не поэтому, не из заботы о репутации главы, он просто не понимал, как объяснить, что с ним происходит, не желал делиться болью, не хотел видеть сочувствия в таких спокойных обычно глазах Лань Сичэня. Со временем он и говорить с братом почти перестал, потому во время своих визитов тот только садился напротив в оглушающей тишине и долго сидел, будто в любой момент готовый ответить на вопрос, поделиться мыслями. Ванцзи, быть может, и хотел получить его совет, утешение или толику поддержки, но не мог представить, как облечь в слова то, что происходит. Лань Ванцзи убедился, что теряет разум. Боль от потери не становилась меньше, пусть раны на спине наконец начали затягиваться как следует. Но пугала не тягучая пустота, пробившая сердце. Дух, призрак или собственное отчаяние — что бы или кто бы там ни касался его спины — то дарили надежду, то опрокидывали в глубины мрака. Иногда Лань Ванцзи намеренно растревоживал оставшиеся от дисциплинарного кнута следы, снова ощущая горячие струйки крови, только бы заглушить волнующие прикосновения, появлявшиеся всё чаще. Одна боль стирала другую, сознание мутилось, но так было отчего-то легче. В пещере Ханьтань, там, где сами своды пропитывались первозданной силой, где каждая медитация призвана была стать полезнее и укрепить как меридианы, так и само Золотое ядро, он сходил с ума, утрачивал понимание реальности, путался в течении времени и всё чаще чувствовал присутствие кого-то незримого. Этот кто-то относился к нему бережно и будто бы хотел помочь. Его касания были полны сочувствующей нежности. Он больше не пытался опустить ладонь на затылок и притянуть к себе, но трогал и трогал, и Лань Ванцзи рычать хотелось от желания, чтобы это на самом деле был Вэй Ин. Вэй Ин, а не его помрачение. После долгих недель молчания Ванцзи неумело задал вопрос, от которого лицо Лань Сичэня заледенело. — Скажи, брат, что сталось с останками Вэй Ина?.. Ответ прозвучал далеко не сразу. Казалось, Лань Сичэнь и вовсе уйдёт, не решившись рассказать. Ванцзи не сумел понять, отчего так. Осуждал ли брат его за этот интерес или, напротив, понимал и принимал его? Но наконец он заговорил: — Глава клана Цзян собрал всё, что осталось. Ходили слухи, что он сжёг всё до последней кости, но мне кажется, что Вэй Ин нашёл последний приют в Пристани Лотоса, рядом с любимой шицзе, тела которой глава Цзян не отдал клану Цзинь, — он глубоко вздохнул. — Чёрная флейта так же осталась у клана Цзян, а меч, как я слышал, запечатал себя и стал трофеем главы клана Цзинь, — теперь голос его будто надломился. — Цзинь Гуаншань на каждом пиру вспоминает о том, что одолел страшное зло, тёмного заклинателя, и никто не смеет ему возражать, пусть глава Цзян темнеет лицом, а глава Не от ярости способен нефритовую чашу смять в руке. Лань Ванцзи едва заметно усмехнулся. Прежде в нём не было достаточно дерзости, чтобы так открыто выражать своё отношение, но теперь он не стремился выглядеть благородно. Он заметил: — Мир заклинателей стал ещё лицемернее, чем прежде. Лань Сичэню нечего оказалось возразить. В глазах его лишь качнулась обречённая печаль. В следующий раз он принёс с собой пустую поминальную табличку, благовония, ворох бумажных денег. Он ничего не объяснил, не сказал ни слова, только передал всё Ванцзи и глубоко поклонился. Тогда он пробыл недолго, а уходя, оглянулся и прошептал: — Я не смог принести вина, прости. Ванцзи долго смотрел на эти печальные дары. Руки слишком сильно дрожали, истерзанные до крови струнами пальцы в который раз сводила судорога, но он всё же решился и с осторожностью, иероглиф за иероглифом вывел на табличке имя «Вэй Усянь». Может, душа Вэй Ина не хочет говорить, может, затерялась в кружении осенней листвы или же среди кипящего снегопада, но вдруг сандаловый дым, табличка, сожженные бумажные деньги будут способны привести её сюда? Возможно, это угомонит призрака или усмирит воображение, если тот порождается им, и Лань Ванцзи наконец сможет просить прощения, как хочет? Получить подтверждение, что Вэй Ин вовсе не сердит на него?.. Искупит обиды, искренне раскаявшись? Он надеялся и верил, отбивал поклоны, пока всё тело не задрожало от слабости. Уснул от усталости, едва дойдя до ложа. …А проснулся от кошмара, в котором кровавые руки лютых мертвецов терзали тело Вэй Ина. Крик всё ещё эхом отражался от стен пещеры, когда Лань Чжань выскочил в ночь, в новый снегопад, прочь из Ханьтань, точно мог таким образом избавиться от ужасных видений. У него было ещё совсем немного сил, но он стремительно шёл сквозь мрак, не замечая даже, что оставил и верхнее, и нижнее ханьфу там, у неудобной постели. Нательная рубашка быстро напиталась водой от стаявшего снега, ощущать её было столь неприятно, что в забытьи и подступающем безумии Лань Ванцзи сбросил и её тоже. Холодный ветер, колкий снег быстро растревожили раны, и по спине горячими ручейками побежала кровь. Лань Ванцзи наконец рухнул на колени и замер, не понимая, куда шёл и зачем. Внезапно совсем рядом с ним началось шевеление, снег вокруг будто забурлил, и оказалось, что Ванцзи потревожил закопавшихся на ночлег кроликов. Где-то там, под снежной пеленой, укрывшей поляну, спряталась зелёная и сладкая трава, и они лакомились ею, пережидая ненастье, а теперь с удивлением выглянули из укрытий, пытаясь понять, опасен ли для них странный чужак, насквозь пропахший свежей болью. Кролики… Ванцзи тут же вспомнил, как Вэй Ин держал пару, как улыбался и утверждал, что это — его подарок. С беззаботных дней обучения минуло так много времени, а образ казался ярким и живым. Даже сердце в очередной раз охватило горячей болью. «Сколько же раз я обидел тебя, Вэй Ин, что в конце концов ты не смог принять мою любовь?» — спросил Лань Ванцзи беззвучно, но снегопад и мрак не могли ему ответить. Кролики на снежном покрывале. Трогательно живые, осмелевшие, постаравшиеся забраться к нему на колени, словно поддержать хотевшие, только сильнее тревожили душу. «Обидел, причинил боль, много раз, — сознавал Лань Ванцзи. — Отвергал и не слушал. Конечно, и ты теперь, Вэй Ин, слушать не хочешь, прощать не желаешь, не приходишь ко мне. Я лишь теряю разум. А если замёрзну здесь насмерть, получится ли увидеться с тобой?» И тут снова плеч коснулось прикосновение. Прежде почти невесомый призрак, едва ощутимый, на этот раз точно гневался на него, силы в нём оказалось достаточно, чтобы поднять с колен и толкнуть в спину, как будто указывая путь. Стремительно приближалось утро, а снегопад превратился в лёгкую взвесь едва видимых снежинок, сравнимых с пылью. На полотне остались его следы с то редкими, то частыми каплями крови. Лань Ванцзи двинулся по ним назад, ничуть не заботясь, что днём нечаянно зашедшие сюда ученики могут увидеть подобные росчерки и непременно зададутся вопросами, что здесь случилось. Призрак заставлял его идти, и, пока переставлял ноги, Ванцзи снова и снова пытался понять — что-то извне это, какой-то дух, или же его собственная жажда жизни, принявшая столь удивительное обличие? Если это она, ненасытная, сконцентрированная только лишь на себе, не нужно ли отказаться прямо сейчас?.. Не следует ли подняться на скальный уступ и кинуться с него спиной вперёд? Настойчивый дух заставил его вернуться под своды Ханьтань, и только там Ванцзи рухнул без сил и сразу забылся тяжёлым сном.