Эхо

Лань Ванцзи дважды прочитал старый трактат, для верности сделал себе копию, испугавшись внезапно, что ветхие страницы прахом рассыплются прямо у него в руках. Каждый иероглиф был для него невероятно важным, и он не мог позволить себе утратить эту скромную и робкую надежду. Если брат не ошибся в нём, если у его помешательства была причина иного свойства, кроме помрачения от горя, он должен был всеми силами стремиться к исполнению единственного желания. Но вот здесь его и ждали сложности. Они с Вэй Ином не объяснились прежде. Можно было сколько угодно уверять себя, что не было ни единого мгновения на то, чтобы раскрыть Вэй Ину глубину собственных чувств, но правда была куда непригляднее. Сначала он не мог переступить через правила, потом — мешали собственные сомнения и страхи. А когда он наконец отчаялся настолько, чтобы начать говорить, Вэй Ин уже не мог его услышать. Не пожелал его слушать. И душа его действительно оказалась расколотой. Пусть подобных случаев неизвестный автор трактата не касался, он всё же текст прояснил для Лань Ванцзи происходящее. Душа Вэй Ина разделилась на две части. Одна не желала возвращаться из небытия, потому что перенесла чересчур много страданий, другая… Другая и была тем самым призраком, что приходил к нему. Теми лёгкими прикосновениями, утешающими поцелуями в висок. И прежде чем предложить ритуал, способный вернуть к жизни, Лань Ванцзи должен был убедить Вэй Ина снова стать цельным. Но о том, как врачевать расколотые души, в трактате не было ни слова. Не нашлось ничего похожего и в библиотеке клана Лань, не отыскалось ни единой книги в запретной секции. Пусть устремления сердца Вэй Ина теперь были перед Лань Ванцзи как на ладони, глубина его обиды оказалась столь огромна, что дух не слушал «Расспрос», не отвечал, а может, и вовсе бродил неизведанными путями. Ванцзи едва удержался от того, чтобы проклясть себя, как только разобрался, отчего тщетными оказались все усилия. Любовь Вэй Ина словно существовала сама по себе! Но чтобы вернуть физическое воплощение, требовался весь дух целиком. Разнородные устремления расколотой души любые старания обратили бы горьким пеплом. Не сосчитать сколько раз Лань Ванцзи отчаивался и обнадёживался вновь. Словно кончиками пальцев он ухватил что-то несомненно важное, но удержать не мог. Точно это было крыло бабочки, что рассыпалось, стоило только коснуться, только пыльцу от себя оставляя. Лань Ванцзи искал ответ и днём, и ночью, совсем перестал спать. Пусть теперь гуцинь его молчал, но в цзинши уже невозможно было ступить свободно, так много бамбуковых табличек, трактатов и книг скопилось в каждом углу. Пытался Ванцзи говорить и с призраком, но по прикосновениям никак не мог понять — отвечает тот или всего лишь стремится утешить его, не разбираясь, что за тревоги никак не оставят его сердце в покое. После нескольких суток, когда Лань Ванцзи вовсе забыл и о сне, и о еде, и о восстанавливающей медитации, усталость навалилась на него столь удушающая, настолько огромная, что он уронил голову на руки и отключился прямо за столом, едва не расплескав заготовленную тушь и уронив кисть для каллиграфии с подставки. *** Солнечное тепло разбудило его, но стоило открыть глаза — и стало ясно, что происходит нечто непонятное. Не стены цзинши увидел он, но деревья, услышал негромкий плеск воды. Повиновавшись неясному чувству в сердце, он развернулся и двинулся на звук. Очень скоро деревья расступились и открыли ему пологие берега заросшего лотосами озера. Лань Ванцзи приблизился к самой воде. Лотос теперь навечно для него был связан с Вэй Ином, и даже если вокруг него была не реальность, а мираж, порождённый то ли сном, то ли магией, он не мог удержаться, подошёл так близко, как было возможно, чтобы посмотреть на большие зелёные листья, где жемчужинами поблёскивали капли воды, на трепещущие розовые лепестки едва раскрывшихся крупных цветов. Взгляд скользил с плотных бутонов на уже развернувшиеся во всей красоте соцветья, но тут солнечный блик, отразившись в воде, заставил зажмуриться. Когда же Ванцзи проморгался и красно-зелёные круги перестали заслонять ему прекрасную картину, он увидел человека в чёрном, спокойно лежащего на поверхности воды среди листьев и цветов. Сердце тут же забилось прямиком в горле, Ванцзи переступил, чтобы увидеть лучше, и убедился — это Вэй Ин лежал в воде, как будто бы бездыханный. Алая лента трепетала, наполовину утонув, наполовину раскинувшись по водной глади; она словно показывала, где среди лотосов бьют холодные родники. Лицо Вэй Ина было ужасающе бледным и спокойным. Но Лань Ванцзи не хотел допускать мысли, что в сон его — или что это такое было? — возлюбленный придёт только вот так — мёртвым. Кинувшись в воду, он подхватил его на руки и вынес на берег, уложил себе на колени, ухом приник к груди и затаил дыхание. Светило нестерпимо ярко солнце, шелестела вода, робко касаясь песка, ветер затих и не тревожил ни листьев лотосов, ни высокой травы на берегу. Тишина казалась чем-то хрупким и в то же время пугающим. Лань Ванцзи от всего отрешился, вслушался как только мог… и различил совсем тихие и очень медленные удары сердца. Не сдержав рыдания, он прижал Вэй Ина к себе, прижал так крепко, не понимая на самом деле, что же теперь. Должен ли он привести его в чувство? Следует ли умолять о прощении? Если сердце бьётся, спасать Вэй Ина как утопленника — лишнее?.. Если они во сне, то это он душу Вэй Ина держит в руках? Лань Ванцзи совсем запутался, оттого мог только обнимать, отчаянно и крепко. — Прошу тебя, вернись ко мне, прошу, — вырвалось у него вместе со слезами. И тут же руки оказались полны песка, а вокруг встал белый туман. Ванцзи с трудом поднялся на ноги, оглядываясь. Навалившееся отчаяние заставило забыть о дыхании, от боли в груди кружилась голова. Неужели душа Вэй Ина явилась лишь в очередной раз отвергнуть? Ванцзи шагнул вперёд, не понимая, куда идёт на самом деле и чего ищет, как вдруг туман разошёлся и тут же исчез, но только уже не появилось ни берега озера, ни лотосов, ни деревьев, ни солнечных лучей. Невозможно было опознать пространство, в нём свет поровну мешался с темнотой. Главное — Вэй Ин снова стоял напротив него. Лань Ванцзи глухо выдохнул и протянул руку. — Вэй Ин. — Лань Чжань, — послышалось в ответ. Лицо Вэй Ина не озарилось улыбкой, глаза казались тёмными, а кожа — столь же бледной, как у того Вэй Ина, что лежал на глади вод лотосового озера. — Вэй Ин, прошу тебя… — Ванцзи сглотнул, — прошу, останься со мной. — Ты даже другом не звал меня, откуда такая прихоть?.. — ледяным клинком вонзился в грудь вопрос. Лань Ванцзи рухнул на колени, признавая свою вину. Сколько раз с его губ срывалось: «Мы не друзья»? Как часто он отворачивался, если Вэй Ин обращался к нему, улыбаясь. Как часто отталкивал его? Так отчего же душе его позабыть обо всём этом, каждое неосторожное слово легко простить? Ванцзи низко опустил голову, а когда сумел снова взглянуть вокруг, причудливая реальность вновь переменилась. Но и в ней был Вэй Ин. Лань Ванцзи показалось, что он смотрит на Вэй Ина сквозь створки дверей, которые постепенно сходятся, словно намереваются сомкнуться и никогда уже не выпустить гордую душу в мир. Что это — Диюй? — Вэй Ин! — попробовал Лань Ванцзи опять. — Прости меня! Горечью отдавала эта мольба. Вэй Ин стоял к нему теперь боком, будто готовый сорваться с места и уйти прочь, чтобы никогда уже не вернуться. Чёрные одежды развевались в порывах ледяного ветра. Лань Ванцзи теперь никак не мог рассмотреть лица, никак не мог разобраться, что за эмоции отразились там. На них обоих наваливалась удушающая темнота. — Отчего ты решил, Ханьгуан-цзюнь, что я отпущу его? Почему вдруг подумал, что Вэй Усянь освободился от меня после смерти? Голос тьмы растёкся зловещим шёпотом, и сердце Лань Ванцзи заболело сильнее, точно холодные костлявые пальцы сжали его, желая смять. В памяти на миг опять возникла картина, как лютые мертвецы разрывали Вэй Ина, как выворачивали рёбра у него из груди. — Ты однажды уже допустил это, допустил его смерть, — продолжала темнота. — Так зачем теперь взываешь к нему? Ты не умеешь удержать его, а я — никогда его не упускала. Ты мне не соперник. Лань Ванцзи надавил на сходящиеся створки, от напряжения склонил голову, стремясь остановить их. Вэй Ина за ними окутывал мрак, всё слабее был свет. Может, и правда стоит отступиться? Что можно изменить, когда Вэй Ин не желает прощать? Как переубедить того, кто уже пересёк грань между жизнью и смертью? И в этот самый миг, в это ужасающее мгновение, когда тяжесть дверных створок стала особенно ощутимой, Лань Ванцзи почувствовал робкое касание. Словно призрак дотронулся до его щеки, незримый, но осязаемый. Любовь Вэй Ина!.. Как он мог позабыть о ней, как позволил себе отступиться от неё? Тьма сгущалась, но Лань Ванцзи больше не собирался позволять ей насмехаться над собой. — Вэй Ин любил меня, — сказал он громко. — Он любил меня и не знал, что я с той же силой люблю его! Вэй Ин, всё так же стоявший напротив него во всё сгущающемся мраке, вздрогнул и на единственный вдох повернул к нему голову. Не прозвучало ответа, не зашептала снова обозлённая тьма. Створки с грохотом сомкнулись, отбросив Ванцзи куда-то в неизвестность. Головокружительное падение оборвалось резко и странно. Оказалось, что на лоб чрезвычайно больно давит металлический облачный знак, которым Лань Ванцзи впечатался в столик для каллиграфии. Ужасающий сон растревожил настолько, что сердце билось неровно и быстро, дыхания не хватало. И если бы только достало сил рыдать, неминуемо это бы и случилось. Поднявшись, Лань Ванцзи со вздохом осознал, что ноги едва его держат. Он провёл ладонью по лицу, точно надеясь стереть остатки неприятного сновидения, но, конечно, это нисколько не помогло. Приблизившись к дверям цзинши, он не сразу вышагнул в подступившую к самому порогу ночь, а оглянулся, словно впервые увидел, в каком беспорядке пребывает комната. До боли ясно стало, что ни одна книга и ни один трактат не дадут ему нужных ответов. Ничто не поможет. Единственное, что ему оставалось, — звать и звать, бесконечно звать душу Вэй Ина, надеясь, что она смилостивится и ответит. Надеясь, что она способна ещё простить. *** Он покинул цзинши и пошёл прочь по белеющей тропе. Мелкие камешки под ногами почти не шуршали, когда он медленно ступал по ним. Но вскоре он свернул, раздвинув заросли кустарника, пробрался сквозь него и двинулся между бамбука, сам не понимая, куда именно идёт. Ночь выдалась тёмной, тучи загромоздили небо, и ни луна, ни звёзды не могли помочь ему пробираться во мраке. Но Лань Ванцзи не зажигал огненного талисмана, не подумал о том, чтобы взять бумажный фонарь. Он шёл так, точно это призрак уводил его всё глубже в заросли, будто бы чья-то рука удерживала за запястье, заставляя идти и идти вперёд. Наконец показался берег реки. Тёмная вода, бегущая по тёмным камням, мрачные деревья, подступающие так близко к потоку, будто вот-вот вытащат корни из земли, чтобы их омыть. Лань Ванцзи остановился в шаге от плещущей волны и попытался всё же понять, для чего он здесь, зачем пришёл сюда и чего искал. Далеко в прошлом остались те дни, когда Вэй Ин ловил здесь рыбу голыми руками, ловкий и смеющийся. Отголоски смеха давно растаяли, и только печаль осталась. Лань Ванцзи глубоко вздохнул и опустился на камни. Лишь теперь он понял, как много времени уже прошло. Боль потери терзала его больше трёх лет. Заметил ли он, как облетела мэйхуа в этом году? Вовсе нет… Будто и весь мир стал ненужным, когда Вэй Ин покинул его. И вот уже настало время зерновых дождей, а он едва ли понимает это. — Если, Вэй Ин, я покончу с собой, — заговорил он спокойным голосом, хоть сам себя напугал им, — получится ли у моей души расколоться так, чтобы моя любовь наконец протянула руки твоей?.. Пусть нам не суждено будет переродиться, но какие-то осколки нас будут ли наконец вместе?.. Дышать стало больно от подступивших, но не желавших пролиться слёз. Лань Ванцзи потянул за кончик налобной ленты, и та упала ему в ладонь. Сжав кулак, он вспомнил вдруг, как ребячливо Вэй Ин просил: «Лань Чжань, а, Лань Чжань, дай мне свою налобную ленту». Отчего тогда он не отдал её, отчего?.. Пусть бы каждый увидел в тот раз. Пусть бы брат, смущаясь, объяснил бы Вэй Ину, что это значит! — Теперь ты не хочешь моей ленты? — прошептал он. Налетел порыв ветра, прошуршал по кронам, по камням. И вдруг незримые пальцы схватились за кончик ленты и с усилием потянули. Лань Ванцзи увидел это и немедленно отпустил. Лента, пусть и утяжелённая облачным знаком, должна была бы попасть в руки ветра, понестись прочь, упасть в тёмную воду, но вместо того она осталась висеть, обмякнув, в пальцах, которых Ванцзи увидеть не сумел. Напротив него замер дух, настолько слабый, что не мог ни принять какого-то обличия, ни вселиться в бумажного человечка, настолько сильный, что сжал налобную ленту, не желая отдавать. — Веришь или нет, Вэй Ин, но я… — Лань Ванцзи не знал, как сказать, как объяснить призраку, что за чувства он питает. Лента упала на камни. Может, дух отверг его, а может, его силы оказались исчерпаны. И всё же Лань Ванцзи, подобрав ленту, коснулся её с нежностью и осторожностью. Пусть он не видел, но душа Вэй Ина всё же дотронулась до неё. — Я приду завтра, — пообещал Ванцзи. — Принесу гуцинь. И если ты, Вэй Ин, не слишком обижен на меня, прошу, приходи и подыграй мне на флейте. Разве не сумасшествием было просить о подобном?! Но Лань Ванцзи давно перестал размышлять, насколько его мысли, чувства и поступки выглядят подобающими. Едва он узнал, что силой собственной любви может возродить Вэй Ина, так отбросил любые сомнения и рамки. «Ритуал не так сложен, но и не прост, однако провести его можно лишь однажды. Нужно, чтобы ты был уверен. Не только в себе — но и в нём. В его власти будет согласиться или отказать, Ванцзи», — сказал Лань Сичэнь. И прибавил ещё: «Если он не захочет…», оборвав, только чтобы не расстраивать. Лань Ванцзи повернулся спиной к реке, как будто так отвернулся от собственных страхов. — Ведь ты, Вэй Ин, как никто другой любил жизнь. Верно? Ты любил жизнь. Разве откажешься ты от неё? Конечно, никто не ответил — ни журчащая река, ни ветер, ни ночной мрак. Но всё же Лань Ванцзи почудилось короткое дуновение, больше напоминающее дыхание, чем ночной бриз. И, немного приободрённый этим, он медленно двинулся назад, не столько торопясь в цзинши, сколько прогуливаясь, словно решил наконец составить компанию Вэй Ину, любившему бродить вот так по ночам.