Эхо

До рассвета было ещё достаточно времени, взбудораженное сердце Лань Ванцзи никак не хотело успокаиваться, и тогда он решил принести воды в бочку, согреть её огненным талисманом, совершить омовение со всей тщательностью, как будто ему предстоял важный день. Каждое действие он выполнял не спеша, а когда наконец погрузился в горячую воду и закрыл глаза, тут же ощутил чужие ладони. В прошлом призрак если и касался, был не смел — мягкое прикосновение губ к виску, едва ощутимое скольжение незримых рук, нежность, которую легко было принять за плод воображения. Но теперь вдруг руки ощущались весомее, точно набрались тепла. Лань Ванцзи замер, а чужие пальцы проследили его плечи, спешно пробежали по груди и устремились к животу. Пришлось задержать дыхание, настолько желанной внезапно оказалась эта чересчур откровенная ласка. Разве кто-то когда-либо решался дотронуться так до кожи Второго Нефрита? Даже брат, промывая раны, не был столь настойчив, не прижимал ладони так сильно. Чуткие пальцы прочертили кубики пресса, коснулись уходящей ниже полоски тёмных и жёстких волос, снова двинулись вверх, на этот раз изучая контуры навечно впечатавшегося клейма. Вэньское солнце, совершенно такое же, что появилось на груди Вэй Ина в пещере Черепахи-Губительницы, словно заполыхало от того, как незримая рука вольно исследовала его. Вторая же сбежала выше, вплелась в волосы, и внезапно шпилька, всё ещё сдерживавшая их, с коротким звяком оказалась на полу. Услышав тихий неловкий звук, Лань Ванцзи всё же на мгновение открыл глаза. Дух, что был с ним рядом, по-прежнему оставался невидимым взгляду, но совершенно точно присутствовал здесь. — Вэй Ин, — позвал Лань Ванцзи, и вдруг ему пришло в голову сознаться. Прежде он считал, что никогда не откроет правду об этом моменте собственной слабости, но теперь это показалось необходимым. — Вэй Ин… Ты даже не знаешь, что я украл у тебя поцелуй. Ласкающие ладони замерли, а потом переместились, точно дух прежде был у него за спиной, а теперь попытался заглянуть в лицо. Конечно, даже воздух не задрожал. Лань Ванцзи с тоской подумал о том, как слепы сейчас его глаза. Как сильно хотелось бы ему увидеть выражение лица Вэй Ина, когда он вот так рассказывает о своей маленькой тайне. — Там… Во время облавы на горе Байфэн, когда ты завязал себе глаза и сидел на ветке дерева, играя на флейте, жажда моя стала нестерпимой. Мы тогда были в ссоре, да и с кем только ты не был в ссоре в те дни? Весь мир заклинателей роптал на тебя, не зная, как к тебе подступиться, как заставить тебя соответствовать их представлениям. Но сколько бы отчуждения ни было в твоём взгляде, я не удержался и пошёл по твоему следу, чтобы уберечь, если кто-то решит напасть на тебя, — неожиданно просто давалось признание, и Ванцзи всё же опустил веки, позволив собственным воспоминаниям нарисовать облик Вэй Ина. Тут же оказалось, что тот сидит на низко растущей ветви дерева, поставив на неё одну ногу, а второй беспечно покачивая. Чёрные полы верхнего ханьфу раскрылись, выпустив наружу алое пламя нижнего, кожаный пояс поблёскивал металлическими заклёпками, тонкие запястья охватывали тяжёлые наручи с плетёным шнуром. Чёрная лента закрывала глаза. Сглотнув, Ванцзи ощутил одновременно и радость, и горе. Он счастлив был помнить тот миг до мельчайших подробностей — и то, как своевольно выбились пряди из хвоста Вэй Ина, и то, как ветер раскачивал алую кисть с узорчатым лотосом, вырезанным из семени, и даже то, как губы Вэй Ина складывались в лукавую улыбку. Он, должно быть, тогда услышал робкие шаги и выжидал, кто явился к нему, не торопясь срывать ленту. — Увидев тебя тогда, — дрогнувшим голосом продолжил Лань Ванцзи, — сдерживать собственное сердце я больше не смог. Сдёрнул с ветви, удержал за запястья, чтобы не сумел ты взглянуть на меня… Накрыл твои губы своими. Единственный поцелуй, — он вздохнул. — Для меня первый. А для тебя?.. Ты не оттолкнул тогда, и меня ослепило ревностью. Гнев затопил меня, гнев такой сильный! Но теперь… Вэй Ин, если вернёшься ко мне, стану ли я ревновать тебя к прошлому? Нет. Даже если ты свой первый поцелуй отдал кому-то ещё — пусть так. Я и на самом деле не заслуживал его тогда. И тут вода плеснула ему в лицо. Лань Ванцзи ошеломлённо открыл глаза снова, но и теперь дух не стал видимым. Зато опять и опять брызгал в него, точно чем-то был недоволен. Прежде чем Ванцзи нашёл в себе силы задать вопрос, воды из бочки выплеснулось столько, словно кто-то запрыгнул в неё. Призрачная невесомая тяжесть чужого стройного тела захватила все мысли Ванцзи. Он бы пожелал обнять, но его собственные руки были для этого недостаточно ловкими. Они проходили сквозь воздух, ничего не ощущая. Только призраку позволено было касаться, словно он мог выбирать, что Ванцзи чувствовать. Усевшись на бёдра, незримый дух поймал его лицо в ладони. Миг сердце билось нестерпимо быстро, а потом — замерло, потому что прохладные губы коснулись губ Ванцзи в требовательном поцелуе. Исчезли мысли, неуловимое и столь весомое ощущение жаром прилило к скулам, а вскоре Ванцзи заполыхал весь. Истосковавшийся, он с ошеломляющей яркостью обнаружил в себе массу желаний, которые отчаянно хотелось воплотить в жизнь. Но прямо сейчас он мог лишь принимать то, что призрак решил ему дать, каждый момент расценивать как дар, запоминать и лелеять в сердце. Губы всё ещё терзали его собственные, будто собираясь украсть дыхание, одна рука вцепилась в плечо. Чётко и весомо ощущалось чужое тело, прильнувшее столь страстно, что уже это должно было вогнать в краску праведного заклинателя из клана Лань. Но тут вторая ладонь пробралась по груди, сместилась ниже — к животу… И охватила явившее себя желание Ванцзи. Пальцы охватили основание, замерли — и потекли вверх, сжимая так явственно и плотно, что Лань Ванцзи было никак не удержать стона. — Как бы я хотел, — зашептал он в незримые губы, — как бы я хотел подарить тебе столько нежности, сколько только возможно. Как бы я хотел прямо сейчас сделать с тобой то же, что ты делаешь со мной… Ещё одно томительное мгновение он едва ли не всей кожей ощущал чужие прикосновения… но стоило вдохнуть, и бочка опустела. В ней остался только он сам, разгорячённый и огорчённый так сильно, что хотелось расколоть её, ударив ребром ладони. Лань Ванцзи плеснул водой себе в лицо. Тоска принялась грызть с новой силой, пробудились голоса, шепчущие: «Вдруг брат обманул тебя, потому что не посмел открыть правды? Вдруг ты действительно сходишь с ума? Прикосновения, поцелуи, ласки, что уместны только между супругами, между мужчиной и женщиной, — всё это лишь твоя собственная тьма, расплёскивающаяся прямо из души, как вода из бочки. Никчёмный, как ты смеешь мечтать?» Он поднялся и подхватил ткань, чтобы вытереть воду с кожи и промокнуть влажной пеленой упавшие волосы. Беспокойно метнувшийся взгляд сам собой нашёл единственное, что способно было удержать от падения в безумие, — переписанный им слово в слово трактат на свежей рисовой бумаге. Даже в полумраке цзинши явственно различались на её белизне выписанные с особой твёрдостью чёрные иероглифы. Чтобы хоть как-то вернуть себе расположение духа, Лань Ванцзи убрал бочку и ширму, насухо вытер пол, а сердце сжималось, вспоминая, как незримая рука брызгала ему в лицо водой, словно Вэй Ин расшалился с ним. Наконец настало время лечь в пустую и холодную постель. Оставив верхние одежды и нижнее ханьфу в строгом порядке, одетый лишь в штаны и нательную рубашку, Ванцзи лёг на спину и сложил руки на груди. Прикрытый тонкой простынёй, он не боялся пробиравшегося в цзинши ночного холода. Не после пещеры Ханьтань. Тишина навалилась на него, принеся с собой печаль, но следом пришла усталость, и Ванцзи почти задремал, когда постель рядом промялась под чьим-то весом. Некто бесцеремонно забрался к нему, уложил голову на плечо, сплёл пальцы с ним. Лань Ванцзи удержался от слов, замер, точно его уже поглотил сон. Только крохотная слеза сбежала из уголка глаз. Он боялся спугнуть прильнувший призрак, но, успокоенный его присутствием, провалился в сон, на этот раз наполненный только темнотой. *** Он проснулся поздно. Солнечный свет заливал цзинши и беспокоил его, жаром растекаясь по лицу. Чуть повернув голову, Лань Ванцзи удивлённо ощутил, что плечо его ужасающе затекло, точно до этого самого мгновения нечто прижимало его к постели. Он приоткрыл глаза, взглянул из-под ресниц и на единственный миг увидел тёмные волосы, в беспорядке раскинувшиеся по его груди, очертание лица, хрупкую фигуру рядом. Наваждение ли, надежда — это схлынуло тут же, зато в мельчайших подробностях вспомнилась ночь. И прогулка, и лента, и обещание, и бочка с водой. Взволнованный, а может, окончательно обезумевший, Лань Ванцзи поднялся и оделся. Он не собирался завтракать или обедать, только помедитировал, чтобы сбалансировать взбудораженную ци. После он поухаживал за гуцинем, чтобы в ночи голос его звучал благородно и ясно, выражая в точности всё, что таилось на сердце. И лишь когда солнце покатилось с полуденной выси вниз, в цзинши заглянул Лань Сичэнь. — Всё ли в порядке? — спросил он так, точно они виделись не несколько дней назад, а буквально за завтраком. Нагромождение книг и трактатов в цзинши, конечно, показывало ему, что Лань Ванцзи находится в смутном состоянии, которое надлежало лечить медитациями в холодных стенах Ханьтань, но он постарался сделать вид, что ничего необычного не видит. — В порядке, — отвечал Ванцзи. Когда-то он бы поделился, но не теперь. Казалось, призрак услышит, обидится, не ответит. Не придет ночью, а может, и совсем никогда не придёт. — Будет лучше, если ты поужинаешь вместе со всеми сегодня, — напомнил Сичэнь. — Это успокоит старейшин и дядю. Будь благоразумным, Ванцзи. Лань Ванцзи безмолвно кивнул и дождался, когда брат уйдёт. Будет лучше?.. Всё равно. Он был подчинён единственной цели и не собирался уделять внимания никому другому — только Вэй Ину. Дядя и старейшины больше никакого значения для него не имели. *** Когда солнце угасло за пиками гор, Ванцзи взял гуцинь и направился всё той же тропой к горному потоку. Удивительно, как быстро он оказался на берегу — едва успел моргнуть. Не осталось ни сторонних мыслей, ни тревоги, ни страха. Лань Ванцзи устремился к цели подобно стреле, не допустив ничего, что могло бы сбить его с пути. Шепчущие голоса, убеждавшие в безумии, канули в темноту. Выйдя к реке, он сел на камни и опустил гуцинь на колени. На мгновение замер, заставив пальцы забыть о ставшей привычной мелодии «Расспроса». Закрыл глаза, чтобы сосредоточиться… И внезапно горячие ладони обняли его со спины, улеглись так, что одна закрыла, тем самым опять воспламенив, Вэньское солнце. — Вэй Ин… — прошептал Лань Ванцзи. Вспомнилась снова пещера Черепахи-Губительницы, пламя костра, лижущее красное нижнее ханьфу, насмешливая улыбка: «Как что я делаю? Раздеваюсь!» Понял ли тогда Вэй Ин, что творила его близость, непосредственность, дразнящая шутливость? Осознавал ли, отчего так сильно билось сердце, что даже пришлось сплюнуть кровь?.. Лань Ванцзи коснулся пальцами струн, и сама собой полилась мелодия, которую он придумал так давно. Музыка, в которой он попытался тогда ещё объяснить самому себе, что за чувства им владеют. Заметил ли он, что ладони исчезли?.. Вместо них как будто кто-то прижался спиной к спине. В журчании потока, в тихом шорохе тревожимых ветром крон вдруг послышался вздох, обратившийся через мгновение в нежный звук призрачной флейты, звучавшей словно бы из-за грани реальности. Лань Ванцзи неоткуда было узнать, неоткуда было понять, но в нём проснулась необыкновенная уверенность — дух Вэй Ина наконец стал целым.