Наука хранить тепло

– Мне жаль тебя: ты любишь то, что гибнет. – Как мне – тебя: ты ничего не любишь. Дж. Г. Байрон Утешься… А. С. Пушкин Мназон отложил в сторону самодельную флейту и с довольным видом облокотился о шершавый ствол дерева, в тени которого последние несколько часов прятался от солнца и от своей возлюбленной, в честь которой, желая сделать ей сюрприз, сочинял самую прекрасную на свете мелодию. В мечтах юного пастуха, едва услышав божественные звуки его флейты, девушка моментально позабудет обо всех преградах, препятствующих им быть вместе, и сбежит с ним на край света, чтобы там стать единым целым. Улыбнувшись плодам собственного воображения, которые с каждой секундой становились все ярче и подробнее, Мназон спрятал их в самый дальний уголок своего сознания и, подобрав флейту, вскочил на ноги: его молодые глаза издали заметили любимую фигуру. Он спрятался за дерево, выглядывая то с одной стороны, то с другой, чтобы не пропустить момента, когда любовь всей его жизни окажется совсем близко. Мназон откинул с глаз свои пшеничные волосы и стал любоваться идущей к дереву девушкой. Она была невысока, стройна. Ее черные, как смоль, вьющиеся локоны спадали на гибкую спину и ниже, на два округлых, упругих бугорка. У нее были чудесные черные глаза. Не такие черные, когда смотришь в них и боишься вымолвить хоть слово, и чувствуешь себя таким никчемным и жалким. А такие черные, в которые можешь смотреть хоть вечность, и все равно будет мало, такие, которые, словно два маленьких солнца, согревают всякого смотрящего в них. Стоило девушке подойти совсем близко, как Мназон, выскочив из-за дерева, на цыпочках подкрался к ней со спины и закрыл ей глаза. – Мназон! – воскликнула девушка, убирая руки со своего лица. Она обернулась, подтверждая свою догадку, и уже была готова рассмеяться от счастья видеть любимого, но вместо этого грустно улыбнулась, отводя взгляд и выпуская руки Мназона из своих, враз похолодевших ладоней. Счастливый Мназон на мгновение коснулся губ своей Кассандры. Девушка подняла на него чуть удивленный взгляд и прошептала: – Тепло… – Сохрани его, – с широкой, светящейся улыбкой попросил молодой человек. – Сохраню, – все так же тихо ответила девушка и попыталась отвернуться, но Мназон остановил ее. – Послушай! – он схватился за флейту с такой решимостью, что стало казаться, будто ничего невозможного для него не существует, пока рядом его Кассандра. – Мназон, я… – девушка мяла в пальцах сорванный с дерева листик и собиралась сказать нечто, что не принесет радости ни ей, ни ее возлюбленному. – Я ее специально для тебя сочинил, – Мназон, чуть не донеся флейту до губ, со счастливой улыбкой сказал Кассандре, – посвятил тебе. Девушка виновато улыбнулась и, кивнув юноше, села под деревом. Над полем разлились нежные, переливающиеся звуки, повествующие о великой, бессмертной любви двух молодых сердец, двух молодых душ, созданных друг для друга. Стоило музыке прерваться, как Кассандра спешно бросилась вытирать навернувшиеся на глаза слезы. – Что с тобой? – встревоженно спросил Мназон, подсаживаясь к девушке. – Тебе не понравилось? Кассандра покачала головой и, ласково улыбнувшись, сказала: – Эта мелодия всегда будет в моем сердце. Но столько грусти было в этой улыбке, столько затаенной печали хранилось в этих приподнятых уголках рельефных губ, что Мназон, как бы не был он ослеплен счастьем быть рядом с любимой, не мог не обратить на это внимание. Он взял холодные, дрожащие руки Кассандры и прижал их к своему сердцу: – Что случилось? Кассандра отвернулась. Если бы Мназон мог видеть в этот момент ее лицо, он заметил бы, как хмурятся ее брови, как дрожат губы, чуть приоткрываясь, чтобы сделать глубокий, полный страха вдох. Но он не мог. Все, что ему оставалось, это наблюдать, как Кассандра напряженно поворачивается и говорит то, что Мназон не пожелал бы услышать и в самом страшном своем кошмаре: – Отец выдает меня замуж. За Париса. Не смотри на меня таким возмущенным взглядом! Парис богат и влиятелен. Брак с ним упрочит положение моей семьи, – девушка решительно посмотрела на Мназона, в тайне надеясь, что он разозлится и увезет ее подальше от нежеланного брака, что он уговорит ее сбежать на край света, что он сделает хоть что-нибудь! – Это все, что я хотела сказать. И собрав все свои силы, чтобы встать, чтобы вырвать свои ледяные ладони из теплых и таких родных рук, еще не пришедшего в себя Мназона, Кассандра побежала по высокой траве к дороге, ведущей в город. Дойдя до нее, она сняла свои кожаные сандалии и твердой поступью пошла по каменистой тропе, сбивая с ног мягкую, нежную кожу, оставляя за собой едва заметный кровянистый след и на ходу глотая слезы. – Кассандра… – растерянно прошептал Мназон, смотря, как девушка его мечты спускается вниз по склону, придерживая полы платья. Он встал и медленно пошел в противоположную от города сторону, искренне надеясь, что придуманная им мелодия когда-нибудь сотрется из его сердца, из его памяти. *** Открыв глаза, Мназон испугался – он находился в помещении, которое никогда прежде ему видеть не доводилось. Его окружали светлые стены, мягкий свет бил из небольшого круглого оконца под потолком. Мназон хотел было встать, но тихое «Пфф», что издала перина под ним, заставило его передумать. Напротив него стоял маленький, лысеющий человечек с острым носом и большими голубыми глазами. Мназон растерянно осматривал человечка, комнату, в которой очутился, и никак не мог взять в толк: где лес, в котором он был? Где разбойники, напавшие на него? – Разбойники? – подал голос человечек, – убили тебя разбойники. Мназон разом подскочил: – Кто вы? Как вы…? – Мысли твои прочитал? – человечек развел руками, – да брось, спроси что-нибудь поинтереснее. Мназон обреченно исполнил его просьбу: – Я умер? – В точку, – улыбнулся человечек. – Я уж было собрался вести тебя на Перерождение, но тут повесточка пришла, что вторая половина твоей души не захотела прожить свою жизнь с тобой… так? – человечек с любопытством уставился на все больше хмурящегося от каждого слова юношу. – Кассандра…, – будто спросил он, – я знал, что мы созданы друг для друга. Были… – Да, да, – кивнул человечек, прижав свои подбородки к жирной шее. – Были. Поднимайся. – Я ее увижу? – воскликнул Мназон, – когда и она умрет… Человечек хихикнул и, открыв книгу, появившуюся у него в руке из ниоткуда, что-то вписал в нее: – Теперь твоя Кассандра – Обреченная Душа №… А-а! номер тебе знать не положено! – Мназон непонимающе посмотрел на странного человечка. – Теперь вы будете вместе, только если узнаете друг друга. Хотя, – человечек с сомнением взглянул на новую душу, – захочешь ли ты быть с тем, кто обрек тебя на вечное одиночество? – человечек опять хихикнул. – Всё! Пошли. Мназону ничего не оставалось кроме как повиноваться. *** По темному, пахнущему плесенью коридору, медленно ступала пожилая, трясущаяся, напрягающая все свои силы, чтобы сделать следующий шаг, женщина. Время не пощадило ее: от былой грации и ловкости не осталось и следа, когда-то прекрасное лицо покрылось сетью глубоких морщин, глаза потускнели, волосы поседели и поредели, а некогда красивый, четко очерченный рот расплылся, делая лицо старухи еще безобразнее. Даже Мназон не узнал бы в ней некогда восхитительную Кассандру. Старуха толкнула преграждающую ей путь дверь и упала на мелкие, острые камешки, покрывающие пол комнаты, в которой она очутилась. В центре комнаты стоял толстенький, невысокого роста и своей фигурой чем-то напоминающий переспелую грушу человечек, скрестив короткие ручки на груди и выжидательным и абсолютно равнодушным взглядом следя, как Кассандра, охая и морщась от боли, поднимается на ноги. Вставшая Кассандра с опаской огляделась. Ее поблекшие глаза, окруженные морщинами, подслеповато щурились и настороженно осматривали стоящего напротив человечка. – Ну что, ОД № 185, – бодро сказал человечек, подскакивая к старухе, что была одного с ним роста, и озорно наклонил голову вбок. – Добро пожаловать. Кассандра была не в состоянии вымолвить ни слова. Она никак не могла понять, как оказалась в этой маленькой светлой комнате. Она не могла понять, почему так долго шла по темному сырому тоннелю. Она не могла понять, почему она не в своем просторном, богато обставленном доме, почему она не в окружении детей и внуков. Почему она здесь? Человечек стоял и с вежливым пониманием следил за оцепеневшей Кассандрой, за ее бегающим взглядом, за ее дрожащими бескровными губами, за подергивающимися крыльями сухого, покрытого тонкой пергаментной кожей носа и трясущимися руками. Он ждал хоть какой-нибудь реакции, однако Кассандра оставалась недвижимой и погруженной в собственные мысли. – Девушка! – прикрикнул человечек, но тут же ударил себя жирной ладошкой по губам, – то есть, женщина, я хотел сказать. Женщина! Вы в порядке? Пройтись, свежим воздухом подышать не желаете? Кассандра подняла на человечка удивленный и растерянный взгляд. Ее стали посещать ужасные, пугающие мысли: все, что она сейчас видит – просто не может существовать. Никак не может. Если только… – Я умерла, – хрипло и очень тихо констатировала Кассандра и вздохнула, – так быстро. – Ну, наконец-то! – человечек в притворном восторге от сообразительности Кассандры поднял руки и зааплодировал. – Еще раз добро пожаловать на тот свет. Кассандра затравленно огляделась. Ее узловатые, в старческих пятнах, морщинистые руки то мяли края туники, то соединялись в непрочный, дрожащий замок у старой обвисшей груди. – Пойдемте, дорогая моя. Пойдемте! Человечек подскочил к Кассандре и попытался схватить ее под локоть и увести прочь, но старуха испуганно отскочила и от резкого движения не смогла удержаться на слабых ногах. Человечек огорченно цокнул и на этот раз бросился на помощь упавшей Кассандре. Старуха возмущенно отталкивала его жирные влажные ладошки и своими силами, опираясь на белую, гладкую стену, приняла ровное стоячее положение. Она глубоко вздохнула и спросила: – И что теперь? – Теперь вы обречены, – расплылся человечек в своей самой ободряющей улыбке, выставляя напоказ кривые, острые зубы, которая, однако, в сочетании со сказанными им словами, произвела совсем обратный эффект. Кассандра выпучила свои когда-то красивые глаза и удивленно прохрипела: – За что? – Ну, ну, милая, что же вы так волнуетесь? Какой смысл вам сейчас волноваться-то? Раньше волноваться надо было, – человечек заботливо взял уже не сопротивляющуюся Кассандру под руку и повел ее прочь из комнаты. Он вел шокированную и ничего вокруг себя незамечающую молодую душу в образе старухи по длинному коридору с сотнями одинаковых белых дверей и новых чистеньких лестниц, ведущих то вверх, то вниз, по разные стороны. Человечек остановился возле одной из таких одинаковых дверей, открыл ее и сделал галантный (в его исполнении он выглядел смешным) приглашающий жест, позволяя Кассандре войти первой. Старуха вошла и, будучи не в силах переносить все на ногах, опустилась в ближайшее к ней кресло. Человечек обежал массивный стол со множеством ящичков и, подойдя к большому книжному стеллажу, достал из него объемистый фолиант в кожаном переплете. На корешке значилось: «Обреченные Души». – Почему? – послышался слабый голос Кассандры. – Почему я обречена? Я не грешила, была верной женой и хорошей матерью, друзья моего мужа всегда были желанными гостями в нашем доме. Семья процветала… Ее голос, полный непонимания и обиды, сорвался. Под опухшими, красными веками стояли слезы. Человечек нахмурился и покачал головой: – Дамочка, прекратите истерику! Думаете, мне без вас истерик мало? Кассандра всхлипнула и подумала, что, наверное, ведет себя не достойно. Она проглотила готовые вырваться наружу рыдания и приготовилась с честью принять возложенные на нее муки, сколь бы несправедливы они не были. – Это вот вы правильно решили, что с честью, – кивнув, сказал человечек и, прикрыв рот ладошкой, зашептал, – а то иногда такие попадаются, что держись! – он осуждающе покачал головой и продолжил разговор относительно Кассандры. – Только вот клеветать на нас не надо! Все справедливо! – он поднял вверх толстый указательный палец и помахал им перед носом Кассандры. Кассандра засомневалась, но вслух ничего не сказала, продолжая молча наблюдать за действиями похожего на грушу человечка. Тот уселся в большое кожаное кресло и принялся что-то записывать мелким каллиграфическим почерком в открытый фолиант. От усердия он вытащил кончик острого, как и его нос, языка и смешно дергался и пофыркивал, если краешек пера этот самый язык щекотал. – Значит так, – деловым тоном произнес человечек, закончив писать. – С этих самых пор вы – Обреченная Душа № 185. Уже официально, – многозначительно кивнул он, показывая, насколько в таких делах важен официоз. Кассандра мелко кивнула, тряся морщинистым лицом, стараясь не сорваться на истерику. Человечек критически посмотрел на нее и продолжил: – Сейчас я проведу вас на Перерождение. А пока… можете задавать вопросы. Я все равно сейчас еще бумаги на вашу следующую жизнь составлять буду, – человечек махнул толстой ладошкой, давая возможность говорить Кассандре, и достал чистый лист бумаги. Кассандра молча сидела в кресле, боясь сказать хоть слово. Вопросов у нее было много, бесчисленное количество. Но определиться, хочет ли услышать на них ответы или нет, она не могла. – Ну же! Время-то идет, – человечек выжидающе посмотрел на сидящую перед ним напуганную старуху. – За что? – наконец выдавила из себя Кассандра, – за что меня обрекли? И на что? – быстро добавила она. Послышался глубокий вздох, ясно говорящий, как устал его хозяин. Человечек откинулся на спинку своего кресла и начал объяснять: – Когда есть шанс быть счастливой, его использовать надо, дамочка, – взгляд Кассандры стал непонимающим. Человечек опять устало вздохнул и пустился в разъяснения. – Наш Творец никогда не создает одну душу. Только две. Две родственных души. Две половинки одного целого. Некоторые души ищут свою половинку на протяжении многих жизней. А есть такие, кто встречает ее в первой же, – тут человечек перегнулся через стол и зло выплюнул, – и вместо того, чтобы обрести вечное счастье, меняют ее на какие-то человеческие ничего не значащие мелочи. Человечек опять сел и принялся что-то писать. А Кассандра моментально поняла: – Мназон…, – едва слышно прошептала она. Старческие глаза вновь наполнились слезами, непослушные, дрожащие руки никак не хотели их стирать. Кассандра тяжело вздохнула и спросила, стараясь, чтобы ее голос оставался ровным: – А что будет с ним? – Мназон, Мназон, – пробормотал человечек. – Удел вашего Мназона теперь – вечное одиночество. Вот только нюни мне тут распускать не надо! – Не буду, – всхлипнула Кассандра. Но стоило ей представить, что ее Мназон, ее улыбчивый и всегда веселый Мназон с его пшеничными волосами и ясными серыми глазами, будет коротать вечность совсем один, как слезы сами застилали глаза. – А меня? – спустя какое-то время, выплакавшись, спросила Кассандра, – Меня на что обрекли? Человечек ехидно растянул узкие губы в улыбке: – Ты будешь в каждой своей человеческой жизни оставаться одна. И будешь прекрасно понимать, что ты одна по собственной вине. – Я буду помнить наш разговор? – удивилась Кассандра. – Да не-ет, – протянул человечек, будто старуха сморозила невесть какую глупость, – просто сама будешь избавляться от всех, для кого ты будешь хоть что-то значить, – на слове «избавляться» он сделал небольшой акцент, но Кассандра не заметила, – Будешь, так сказать, «подчищать» свое окружение, – человечек мелко хихикнул. Она сглотнула и сжала морщинистыми старыми пальцами подлокотники кресла: – А есть шанс избавиться от такого наказания? Человечек пристально посмотрел на нее и ухмыльнулся: – Есть. Кассандра молчала, ожидая продолжения, но человечек ничего не говорил и молодая душа не выдержала: – Ну? – Ты должна искупить свою вину перед душой, которую обрекла на вечное одиночество. – Перед Мназоном? – Перед кем же еще? – пожал маленькими покатыми плечами человечек. – А как? – Найдешь своего Мназона и ты свободна. – Так просто? – удивилась Кассандра. – Я его из всех узнаю. Человечек изумленно посмотрел на старуху, а потом громко, почти истерически рассмеялся: – Узнает она, – всхлипывая, повторял он и продолжал хрюкать от смеха. – Что не так? – А то, – чуть успокоившись, сказал человечек, с наслаждением глядя, как с каждым его словом все больше окаменевает лицо Кассандры, – что после Перерождения, ты забудешь даже о том, что существовал такой Мназон. А уж, как он выглядит, и подавно улетучится из твоей памяти. – А если все-таки узнаю? – надежда в голосе Обреченной Души была такой явной, такой искренней и горячей, что у сидящего напротив человечка просто не хватило духа сказать ей, что это еще никому не удавалось и что этот шанс, по сути, всего лишь обнадеживающая фикция – необходимы большое мужество и находчивость, что бы найти возможность им воспользоваться. – Узнаешь – значит, вы свободны, – ответил он, – но и он тебя узнать должен. Обрюзгшее лицо Кассандры засветилось от радости и уверенности в том, что скоро, через одно Перерождение или максимум через два, она снимет наказание с себя и освободит ту единственную душу, о которой думала в течение всей своей долгой человеческой жизни. *** Диана вскочила и, протерев глаза, взглянула на свои руки – белые, чистые, аккуратно подстриженные и отполированные ногти, ухоженная, мягкая кожа, ни следа широких костяшек, ни длинных, кривых пальцев, покрытых дряблой в пятнах кожей. Диана сглотнула и встала с кровати. «Сон, – подумала она с облегчением, – такой странный, такой знакомый сон». Эту маленькую, светлую комнатку ей выделили ненадолго, ровно до следующего Перерождения, которое должно состояться в тот день, когда в маленькой Диане проснется Чистильщик. Диана хотела помешать этим событиям, но если верить Йену, это помешает выполнению пресловутого Плана Творца. До вселения в эту комнату Диана поинтересовалась у Йена, что же бывает с теми душами, которые выполнению этого Плана мешают. – Их стирают, – пожал плечами Йен. Так коротко. Так просто. «Их стирают». И неразрешимый вопрос для Дианы: спасти человеческие жизни брата и матери, которые забудут об этом после первого же Перерождения, да и не узнают никогда вовсе, или спасти свою, Обреченную на вечную боль душу? «Хм, богатый выбор», – ухмыльнулась Диана и представила, как Йен, ее Йен из будущего, стал бы над ней подшучивать. Но в его шутках было бы столько чуткости и поддержки… «Зачем ты меня сюда отправил, Йен»? «Ты должна искупить свою вину», – всплыл в памяти девушки ответ ангела. «Меня же сотрут за такое искупление, – рассмеялась Диана, – да и…, – она нахмурилась, все больше презирая себя за такие мысли, – это была всего лишь моя работа! Я родилась только для того, чтобы убить их! Чтобы не дать сорвать какой-то План.…И ты, Йен, знал об этом!» Диана зарычала и сбросила с прикроватного столика пузатую лампу и пару книг. При виде осколков и рассыпанных страниц стало легче. Диана поджала губы и резкими, порывистыми движениями, ясно показывающими, что она делает это лишь для того, чтобы кто-нибудь посторонний не стал свидетелем ее истерики, начала быстро убирать следы взрыва своих эмоций. Каждый раз, когда ее взгляд падал на собственные руки, Диана облегченно вздыхала. На всякий случай она ощупала свое лицо, волосы, фигуру. «Да что это за ерунда была»? Вопрос крутился в голове, но задать его было некому. Толстенький человечек всегда занят – у него каждый раз новая душа в кабинете сидит. Кристина на нее и не взглянет – любопытство к Обреченным прошло, осталось лишь презрение. Йен… где его искать, Йена этого? Диана с грустью подумала о временах, когда ее ангел всегда был рядом. А сейчас, где гарантии, что он, как и Кристина ее не ненавидит? Отбросив эти отвратительные для нее мысли, Диана открыла дверь своей комнаты и оказалась в одном из тех длинных коридоров, бесконечно вытянутых в обе стороны. Прочитав про себя детскую считалочку, Диана направилась налево. Решив проявить любопытство, она открыла одну из дверей и тут же пожалела об этом. От пола, который, вполне возможно, начинался в глубинах Ада, до потолка, который мог находиться на седьмом небе, высились клетки. Одна на одной. Одна на одной. И в них сидели люди. Нет. Они не были людьми. Это были души. Наказанные за что-то души. Грязные, ссохшиеся, со впалыми глазными яблоками, обгрызенными до ран ногтями и губами, с длинными, спутанными космами. Они сразу же узнали, что кто-то вошел в их темницу. Ближайшие из них подобрались к решетками, что были ближе к выходу, ближе к Диане. – Обреченная! – каркнул молодой и некогда, должно быть, красивый парень, тыкая в Диану длинным, сбитым до крови пальцем. Души взвыли. «Обреченная»! – вторили они, не умолкая. Гул рос, перекрывая собой все остальные звуки, перекрывая все мысли. «Обреченная»! – злобно выкрикивали души и протягивали свои тощие, костлявые руки сквозь прутья решеток к Диане. Девушка замерла в дверном проеме. Она хотела убежать, но не могла даже пошевелиться. Хотела закричать, чтобы ее увели отсюда, но в голове осталось только: «Обреченная»! и полные гнева и ненависти охрипшие голоса тысяч душ. Она открыла рот, и из него вырвалось: «Обреченная»! Она подняла ногу, и собралась безвольно ей подчиниться, сделать шаг в сторону этих зловонных клеток, в сторону этих жаждущих ее растерзать душ, как вдруг… – Ты совсем дура? Кто-то больно перехватил ее за талию и оттащил обратно в коридор, с силой хлопнув дверью. Диана, растерянно моргая, приходила в себя. Спустя пару мгновений она с благодарностью посмотрела на сердито хмурящегося Йена, который стоял в стороне, скрестив руки на груди и скептически осматривал ту самую «дуру», которая чуть не убила свою душу. – Спа… спасибо, – прошептала Диана, пытаясь собраться с силами и не упасть, не опозориться перед своим спасителем. Однако ангел почувствовал, а может, просто знал, каково тем, кто побывал за той дверью, поэтому, ничего не говоря, просто схватил Диану за руку. Через мгновение они очутились в центре знакомого Диане парка. В детстве она любила приходить сюда с отцом и играть с ним то в прятки, то в морской бой. Диана села на лавочку, к которой подвел ее Йен, и благодарно ему улыбнулась. Ангел только покачал головой, всем своим видом показывая, что сам не рад, что судьба свела их вместе. Диана тихо хмыкнула, она привыкла, что ее ангел все и всегда знает лучше всех. В этом Йен из прошлого и Йен из будущего мало отличались. – Что это было? – когда Диана более-менее пришла в себя, она задала самый насущный вопрос. Йен отвернулся и, казалось, смутился, начав выстукивать пальцами по своим коленям какой-то незамысловатый ритм. – Йен, – толкнула его Диана. Йен сделал вид, что не слышит и продолжил отбивать мотивчик еще сильнее. – Йен! – крикнула девушка и хлопнула ангела по колену, сбивая его с ритма. – Ну что? – недовольно спросил он, поворачиваясь к Диане и вперяясь в нее взглядом «хочу, чтобы ты отстала». Однако на девушку это взгляд не подействовал, и она повторила свой вопрос: – Что это было? Там, в той комнате? Ангел нахмурился и с сомнением посмотрел на Диану. Было видно, что он не хочет отвечать. Совсем не хочет. И будь у него выбор, он бы смолчал. Но выбора у него не было, и он начал тихим, усталым, быть может, даже виноватым голосом отвечать Диане: – Там заперты души людей, которые могли помешать Плану, – он бросил быстрый, внимательный взгляд на Диану, – души, которые были унесены Чистильщиками. Девушка дернулась, будто хотела что-то сказать или сделать, но быстро передумала. Она открыла рот и медленно его закрыла, закусив нижнюю губу. Она раздула ноздри и широко открыла глаза. Она повернулась к Йену и спросила (но это был вовсе не вопрос, так как произнесен он был тоном, уже знающим ответ): – Мама и брат тоже будут сидеть в тех клетках? Йен поджал губы и отвернулся. – Они тоже буду протягивать вот так руки, – Диана вытянула свои руки к Йену, – и кричать «Обреченная! Обреченная!»? Диана не могла остановиться. Если бы их могли видеть обычные люди, вокруг непременно бы уже собралась толпа зевак. Диана встала, тянулась к Йену, подражая запертым душам и истерически вопила: «Обреченная»! Ангел морщился, отворачивался, закрывал глаза и скалился от стыда и презрения к себе и другим ангелам, позволяющим так обходиться с душами, виноватыми только в том, что родились не в нужном месте, не в нужное время, с ненужными силами. – Обреченная! – завопила Диана и рухнула на землю. Йен облегченно вздохнул и попытался отдышаться. Он поднял девушку и положил ее на скамью, опустив ее голову себе на колени. Она тяжело и глубоко дышала, лоб был покрыт испариной, мышцы лица изредка подергивались – Диана так и не привыкла к тому, что она умерла, подсознательно вызывая у своего тела человеческие реакции. – Обреченная, – грустно повторил ангел, убирая с лица девушки прядки рыжеватых, кудрявых волос. Ее полные губы, в мелких, нежных морщинках напрягались и приоткрывались, будто она что-то говорила невидимому человеку в своем сознании. Внезапно она открыла глаза, но они ничего не видели, скорее всего, это был просто рефлекс. Ангел наклонился и поймал невидящий взгляд ее серых глаз с маленькими зелеными вкраплениями возле зрачка, в бирюзовой окантовке. «Наверное, раньше она часто улыбалась», – подумал Йен. Возле глаз Дианы собрались едва заметные морщинки. Рыжие ресницы затрепетали, и взгляд девушки стал осмысленным. – Обрече…, – начали произносить ее губы, но замолкли. Диана виновато посмотрела на Йена и села рядом. Странно, но коленям ангела стало холодно. Он растерянно положил руки на то место, где лежала голова Дианы, и удивленно поднял брови. – Ты извини, – пробормотала девушка. – Оставь, – бросил ангел, больше думая о том, что хочет, чтобы голова Дианы вновь легла на его колени, нежели об истерике, устроенной ею. Диана проводила взглядом идущую мимо, но незамечающую их, девочку лет шести с собакой, которая была выше самой девочки раза в два. Еще тогда, в будущем, ее Йен рассказывал ей, почему одни люди могут видеть ангелов, а другие – нет. Просто в одних людях живут старые души, которые ближе к тому миру, а не к земному, а в некоторых живут еще совсем молодые, предпочитающие получать земные удовольствия, а не общаться с потусторонними существами. Тогда Диана узнала, что ее душа уже довольно стара. А почему она не видела ангелов в детстве? Да потому, что не была готова к встрече с ними. Также Йен говорил, что у ее матери была очень молодая душа, но потом выяснилось, что с ангелами она все же говорила. Тогда Диана не удосужилась спросить, почему такое несоответствие, а теперь поняла сама. Только понимание это пришло с болью. Не физической, так как тела у Дианы больше не было. А духовной. Но эта духовная боль была такая, что казалось, будто у нее есть кости, которые ломаются, все, разом. Будто у нее есть легкие, в которые никак не дойдет очередная доза кислорода. Будто у нее есть сердце, которое кто-то взял в холодные, сильные, жестокие руки и сдавливает его так, что оно вот-вот лопнет. И глаза есть, которые щиплют невыплаканные слезы. И горло есть, в котором стоит большой, тугой комок, который не проглотить, не выплюнуть. И руки есть, которые сжимаются в кулаки с такой силой, что оставляют на влажных ладонях полукруглые, кровоточащие дорожки. И живот есть, который скручивает от этой боли так, что хочется свернуться калачиком и прижать колени к подбородку. Так казалось. Но вдруг Диана поняла, что нет. Всего этого нет! Нет и не будет никогда больше. Потому что то, что она собирается сделать, обречет ее на еще худшую участь. «Но может ли быть участь хуже, чем по чьей-то прихоти лишать души свободы? – спросила себя Диана и сама же себе ответила. – Нет». Потому что за то, что она собирается сделать, ее просто сотрут. Не будет больше болеть кожа от перегрева на солнце, не будет больше пухнуть живот от того, что ты переел, не будет больше мерзнуть нос в середине зимы, не будет больше дождь капать за шиворот, не будет больше запаха сигаретного дыма от покрасневших пальцев, не будет больше.… Диана улыбнулась: «Не будет больше Обреченной»! «Стоп! – подумала вдруг девушка, – Йен не мог послать меня на это. Это даже не смерть, это…, – Диана нахмурилась, пытаясь подобрать слово, не замечая, что сидящий рядом ангел смотрит на нее с любопытством. – Не важно, что это! Но Йен не мог уготовить для меня такую судьбу. Он хотел, чтобы я искупила свою вину. Но как иначе это сделать? Или он имел в виду нечто другое?» Мягко, не навязываясь, в сознание вплыли слова толстячка то ли из сна, то ли из давно забытого прошлого: «Ты должна искупить свою вину перед душой, которую обрекла на вечное одиночество». Диана хмыкнула, скорчив скептическую рожицу, чем вызвала смех ангела рядом, но она не обратила на него внимания. «Тогда, конечно, я тоже не буду Обреченной. И Чистильщиком больше не буду. Но как я смогу найти свою половину, которая, наверняка, обижена на меня и зла, и видеть меня не захочет. И вообще, это невозможно. Их слишком много. А если и найду…, – Диана глубоко вдохнула, – мама и брат все равно окажутся… там, – при воспоминании о той страшной комнате Диану передернуло. – Ох, Йен, – запутал ты меня». Йен, сидящий рядом и наблюдающий за все ухудшающимся настроением Обреченной Души № 185, толкнул девушку, отвлекая ее от мучительных раздумий, и улыбнулся: – Хочешь посмотреть на Перерождение? Диана недоуменно покосилась на ангела, а потом ее лицо озарилось такой счастливой улыбкой, какая появляется у людей в ожидании чего-то донельзя интересного, и она с восторгом воскликнула: – Еще спрашиваешь? Ангел расплылся в самодовольной усмешке и прижал девушку к себе. Лавочка опустела.