вторая
25 февраля 2024 г., 00:04
Арсению кажется, что все его тело наполнено энергией — с самой публикации новости он не может не перепроверять сайт редакции.
Стас написал им: «это настоящая информационная бомба», и Арсений не уверен, хорошо ли это. Маленькие цифры внизу статьи, что показывают просмотры, прыгают с каждым часом все выше и выше. Другие редакции тоже опубликовали новость, ссылаясь на их статью. Арсений смотрит на свои фотографии в статье и часто-часто моргает. Но они не исчезают.
Это ощущается очень странно. Словно последние двое суток не были частью его жизни. Больше похоже на ощущение, когда читаешь хорошо написанную книгу, которая переносит тебя в выдуманную реальность.
Но она сейчас ни разу не выдуманная. Самая настоящая, его личная.
В комнате тихо и прохладно — окна продувает безбожно, словно не пластиковые вовсе, а деревянные, как у бабушки в деревне. Арсений накидывает на себя покрывало и всматривается в потолок. Успокоиться все никак не выходит, а Антон сказал, что будет спать до завтрашнего утра. Арсению бы тоже лечь спать, на самом деле, но внутри слишком много всего, поэтому не выходит даже глаз сомкнуть.
На странице с новостью тем временем уже двадцать тысяч просмотров. И это только на их странице, а сколько на сторонних? Он вновь откидывает телефон на кровать, вздыхая.
Интересно, читали ли новость Катя с Сережей? Он бы позвонил, да время позднее уже. Катя в утреннюю смену завтра, а значит, в восемь уже была в кровати. Серый же спит все время вообще.
В небольшом тексте Антона даже есть он сам — без имени, лишь краткое «фотокор», но все же. Под двумя фотографиями в середине текста мелким, серым текстом написано «Арсений Попов».
Это заставляет улыбнуться. Сейчас он на такой высоте, о какой и не мечтал. И эта мысль пускает ток по венам — вот это да! Арсений из прошлого бы и не посмел представить себе такое. Он, на секундочку, напарник Антона Шастуна. Того самого, которым все зачитываются, как только выходит новый текст.
И теперь в тексте его, Арсения, фотографии. И это так сюрреалистично, что он даже немного щипает себя. Ну, а что? В фильмах так делают.
И это либо не помогает, потому что он все еще здесь, в разбитой гостинице в Сибири, или же все происходящее явь и правда.
Арсений встает с кровати, устав бесцельно пялиться в потолок, и подходит к окну. За окном тихо, ветра нет, но пальцами он ощущает, как холод пробирается сквозь створки.
Его окно выходит на вход в гостиницу — небольшой козырек с вывеской и одинокая скамейка с потрескавшейся красной краской. Единственный навесной фонарь освещает ее плоховато, но достаточно, чтобы заметить, что на скамье сидит знакомая фигура.
Не спит он ни разу — курит, уставившись в снег на земле. Со второго этажа точно не скажешь, куда именно он смотрит, но голова опущена.
Арсений смотрит на время — девять вечера, а так темно на улице. И, не раздумывая долго, накидывает на себя куртку. Антон не самый открытый человек, но не пошлет же он его куда подальше?
Он спускается с лестницы, взглядом цепляя макушку спящей на ресепшене девушки, и выходит на морозную улицу.
Антон, конечно же, оборачивается пугливо на звук открывающейся скрипящей железной двери. В его тонких пальцах огоньком света в темноте подрагивает сигарета.
— Привет, — выдыхает Арсений вместе с паром, подходя ближе.
Руки тут же замерзают, поэтому он прячет их в карманы. На лице Антона ни одной эмоции.
— Привет, — отвечает он сухо, вновь опуская взгляд в снег под подошвами своих кроссовок.
— Выспался?
— Вроде, — жмет Антон плечами, затягиваясь вновь.
Арсений смотрит на чужие втянутые щеки, подсвеченный сигаретой кончик носа, прикрытые глаза. Антону идет курить, хотя эта мысль и странная очень. Как вообще может идти курить?
Но ему идет.
— На статье много просмотров, — мягко сообщает Арсений, присаживаясь на другой конец лавки и сжимая мерзнущие ладони между своих ног.
— Видел.
— Больше, чем обычно, или нет?
Антон задумывается, стряхивая пепел в стоящую рядом железную урну.
— Не сильно, но больше. Это из-за «Зеленого Мира». У них много сторонников.
— Много внимания же хорошо?
— Да, мы в большей безопасности, когда здесь люди знают, что за нами следят в сети. И случись с нами что — будет шум. А шум им не нужен.
Арсений кивает, хотя Антон этого наверняка и не видит. Теперь тишину нарушает лишь звук сгорающей сигаретной бумаги.
Рядом с ним — как рядом с бочкой, набитой порохом. Но с чертовски интересной бочкой. Арсению хочется узнать о нем больше, поболтать, в конце концов. Но чужая интонация говорит о многом.
Он со всеми так? Или Арсений особенный? Он, конечно, знал, что такие люди не бывают простыми. Но все же — настолько холодно?
Когда читаешь его тексты, кажется совсем другое. Он больше представляется горящим борцом за справедливость с морем эмпатии в кармане. Этакий открытый всем талантливый солнечный парень.
Но на деле он похож на выжатого, уставшего до чертиков человека, у которого нет ни терпения, ни желания с кем-то сюсюкаться. С кем-то вроде Арсения, например.
И такой контраст заставляет буквально засовывать руку в пасть льву — нарываться на недовольные комментарии в надежде узнать о нем еще чуть-чуть.
— Ты не выглядишь довольным, — тихо говорит Арсений, наблюдая за уносящимся вверх сигаретным дымом.
— Я никогда не выгляжу довольным, если ты не заметил.
Вообще-то так и есть. Арсений заметил.
— Вопрос «почему» ту мач?
Антон усмехается хрипло, мажет взглядом по Арсению и стряхивает пепел. На его губах на секунду мелькает что-то похожее на ухмылку.
— Ту мач, — кивает он, доставая пачку из кармана и протягивая Арсению.
Ого, вот так теперь? Есть новое пробитие ледяной стены, Арсений в своей голове радостно празднует.
— Не курю.
— Это ты молодец, — говорит Антон, пихая пачку обратно. — И как не сходишь с ума?
— Читаю. Бегаю, — пожимает он плечами, разворачиваясь корпусом к Антону.
В темноте вечера его подсвеченный сигаретой профиль выглядит слишком красиво.
— Да ты прямо образцовый комсомолец, — хмыкает он, но без злости в голосе.
— Стараюсь.
Арсений не может убрать смущенной улыбки с лица, но благо в темноте Антон ее не видит.
— Ну хоть пиво ты пьешь? — спрашивает он и переводит взгляд на Арсения.
Открыто, глаза в глаза. В первую секунду даже не получается понять вопрос — так неожиданно случается зрительный контакт. Что-то в его лице, носе и структуре черепа настолько просто, что даже необыкновенно. Антон похож на самого обычного деревенского парня, на самого обычного соседа в многоэтажном доме, на самого обычного однокурсника, но…
Но что-то в нем слишком завораживающее, а Арсений не осмеливается даже у себя самого спросить, что.
— Пью, — находится он, неотрывно следя за оливковыми глазами.
Хотя и не сильно любит.
— Ну хоть что-то, — хмыкает Антон, затягиваясь в последний раз и, не смотря за спину, выкидывая бычок в урну.
Он выпускает клубы дыма в морозный воздух позднего вечера, прикрывает глаза на пару секунд и встает.
— Сгоняем?
Арсений может только бессловесно кивнуть.
***
В номере Антона раскиданы вещи и сумка вывернута чуть ли не наизнанку. Антон спешно извиняется, держа в одной руке бутылку пива, а другой впихивая вещи обратно. Арсений усмехается тихо, наблюдая за картиной перед собой. В целом, он и не ожидал, что Антон будет жутким чистюлей. Бутылка пива в руке и пакет с чипсами и еще пивом в другой руке скрашивают вечер. Арсений и не думал, что разговор продолжится после небольшой прогулки — особо ни о чем, о холоде да разбитых дорогах. Но Антон кратко кивнул головой в сторону своего номера и дернул бровями. Арсений спешно кивнул в ответ. Конечно же. — Я бы хотел сказать, что просто не успел убрать, но это не так, — говорит ему Антон, наконец усаживаясь на кровать. Вещи его теперь грудой покоятся на сумке. — Да все нормально, — отмахивается Арсений, садясь на край матраса. — Все так делают. — Но не ты, — хмыкает Антон. — Ты слишком педантично выглядишь, чтобы разбрасывать вещи по комнате. — Это хорошо или?.. — Ты мне скажи. У Антона тон голоса почти угрожающий всегда — Арсений не совсем может описать его у себя в голове, но что-то жутко холодное в интонации всегда есть, хотя обстановка максимально расслабленная. Рядом с ним не выходит полностью выдохнуть — то ли от того, что в голове Арсения он все еще не сопоставляется с тем Антоном, которого он ощущал, читая тексты. То ли от того, что он просто вот такой человек, который очаровывает всех своим присутствием, и не в плане привлекает, а будто в самом деле накладывает чары. То, как в любом разговоре он всегда в главенствующей позиции, все еще удивляет. Арсений усаживается на продавленное видавшее виды и выцветшее кресло напротив кровати, сжимая бутылку в руке. Ее бы чем-то открыть, да глаза не находят ничего подходящего. Краткий «пшик!» вдруг раздается со стороны кровати — Антон подносит к губам уже открытую бутылку пива. — Это ты силой мысли ее открыл? — спрашивает Арсений, усаживаясь в кресло глубже и цепляясь взглядом за прыгающий от глотков кадык на тонкой шее. — Давай сюда, — мотает Антон головой, дотягиваясь до протянутой бутылки и накрывая ее ладонью. Вновь раздается «пшик!», и Арсений хмурится, выражая свое непонимание. Берет бутылку в свои руки вновь. Антон поднимает руку, раскрывает ладонью в сторону Арсения. — Кольцо, — говорит он, чуть покачивая пальцем с массивным серебряным кольцом. — Умно. — В старших классах друг научил, с тех пор только так и открываю. — Выглядит пафосно, — говорит Арсений, морщась от горькости давно забытого вкуса пива. — Еще бы, — фыркает Антон в ответ, прикрывая глаза, пока вновь делает глоток. Арсений все еще не может понять, как подобраться к нему. А подобраться хочется — он любопытный, наверное, даже тогда, когда не стоит. Но что-то в Антоне есть неописуемо притягательное — как минимум эта его харизма непринужденная. Он даже не старается быть обаятельным. Кажется, это будто случается даже против его воли. Арсений все еще уверен, что Антон далеко не простой человек. Он, как минимум, один из самых талантливых журналистов. По его собственному скромному мнению. — Подашь? Антон кивает в сторону пачки чипсов возле Арсения, которая лежит на низкой тумбочке. Он перехватывает бутылку другой рукой, правой тянется к пачке. Он сам, если честно, не очень любит чипсы. От них жутко хочется пить и высыхает рот, но сейчас почему-то хочется сделать вид, что он их любит. Может, хоть чипсы они с Антоном обсудят, если все остальное даже страшно спросить. Арсений открывает пачку, выхватывая пару чипсин и отдавая Антону. Они сырные, не очень вкусные, словно немного отсыревшие, но это не так важно. Антон бормочет краткое «спасибо», и запихивает в рот, кажется, целую сотню сразу. С этими его манерами (а скорее — их отсутствием) он больше похож на парня из провинции, который рос на улицах и гонял на купленной за десять тысяч шестерке, чем на востребованного журналиста из московского издания. Так посмотришь и не подумаешь, что он может написать что-то, что разобьет тебе сердце и заставит общественность загудеть, как пчелы в улье. Столько всего хочется спросить про тексты, про командировки, про нюансы работы, но это кажется немного неправильным — они коллеги, а Арсений ведет себя как фанат недоделанный. Но кто бы не?.. — Ты так пристально смотришь, чтобы я чипсами подавился? — спрашивает Антон, и интонация такая ровная, почти сухая. Совсем не понятно — это он так прикалывается или спрашивает на полном серьезе? Арсений тут же отводит взгляд, мотает головой и чувствует, как начинает немного печь щеки. — Просто… задумался. Извини, — отмахивается он, присасываясь к бутылке и отпивая горечь вновь. Ему не нравится пиво. — О чем? И это совсем не в его стиле — продолжать диалог, который почти что закончился. Арсений ожидал кивка, усмешки, молчания, но не вопроса. Поэтому он не успевает отчетливо подумать — слова вылетают изо рта без стадии обдумывания. — О тебе. И как же это плохо звучит, господи. Если бы он умел ловить слова на лету, именно за этими он бы сразу же протянулся. Но они вылетают из его рта в эту маленькую продуваемую зимним сибирским ветром комнату и никуда не исчезают. Арсений почти трескает себя бутылкой по лбу, но Антон звучит непринужденно и совсем не удивленно, словно слышит это через день. Хотя с таким лицом и популярностью — вполне. — И о чем конкретно? Он смотрит прямо в глаза, пленит своим оливковым цветом и отпивает пиво. Арсений не может не проследить за прыгающим кадыком вновь. — О твоих текстах, — признается он. Все равно уже пойман, так сказать. Да и Антон не дурак — уж понимает, что Арсений не мог не знать его до. Плюс, в самую первую встречу Арсений успел заикнуться, что любит его тексты и вообще большой почитатель. Антон наверняка не забыл. — Хм, — многозначительно хмыкает он, и не очень ясно, что это значит. Знак, что можно продолжить, или что это глупая тема и зачем вообще ее поднимать? Арсений запутался. В сотый раз уже, наверное. И его друзья еще его называют сложным. Хотя Антон скорее настолько простой, что сложный. Прямолинейный и холодный. Арсений чувствует себя Титаником, который все норовит наплыть на айсберг. Его пробирает холодом, и не ясно, самовнушение это или продуваемые окна. Арсений нервно ковыряет этикетку на бутылке, не зная, продолжать ли, но Антон смотрит на него в упор, не моргает даже будто. — Ты всегда хотел писать на такие темы? — спрашивает он осторожно, и от вопроса Антон закатывает глаза. — Это что, региональное интервью? — говорит он, и в голосе можно услышать нотки раздражения. Арсений прикусывает губу и молчит. Просто ждет ответа. Антон впихивает в себя еще сотню чипсин, жует их, запивая пивом, и лишь после этого отвечает. — Нет, случайно отправили на первый текст на такую тему, и втянулся. Арсений кивает, поджимая губы. Антон не особо любит рассказывать в разных интервью о себе, больше о самих репортажах. Он всегда превращает любое интервью о себе в площадку для фандрайзинга либо редакции, либо еще каких организаций. Это очень сильно удивляло и продолжает удивлять Арсения — популярные люди, вроде как, должны любить внимание к себе? Разве им не льстит, когда все на свете хотят узнать, одинок ли ты и свободно ли твое сердце? Антон на такие вопросы не отвечает, кстати. Всегда молчит, поднимая недовольно брови, и интервьюеры как-то заминают эту тему. Вообще Антон сам по себе — удивительный феномен. Скажем, Арсения бы не удивило всеобщее внимание к какому-то блогеру, музыканту, танцору. Их всегда сопровождают в карьере большие группы фанатов и фанаток, которые следят пристально и скупают все, что только предлагает человек. И они заводят блоги, сплетничают в интернете, обрабатывают фотографии в коллажи и фотошопят. Это совсем не удивляет — такая культура. Но когда вдруг молодой журналист газеты начал набирать какой-то пласт поклонников, это было странно. Не потому что Антон не подходит на роль всеобщего интернет-любимца, нет. Но… газета? В нынешнее время? И ведь он не пишет развлекательный контент, нет. Совсем. Арсений бы даже сказал, что он пишет контр-развлекательный контент. Тексты, которые дают тебе хорошую пощечину и заставляют молча смотреть в стену последующие часы после прочтения. Он правда талантливый — сложно описать, в чем именно. Что-то есть в его буквах такое, что заставляет падать в тексты с головой. И неудивительно, что в журналистской среде он — известен и любим. Но в какой-то момент это стало чуть больше, чем одна закрытая среда. Его тексты стали попадать в новости, даже федеральные, а в соцсетях появлялось все больше и больше людей, которые следили за ним единственным в журналистике. Этакий русский Гарри Стайлз журналистики с большим пластом фанатов и надоедливого внимания. Когда Арсений впервые наткнулся на фан-страницу, он, честно говоря, немного ахуел. Но талант (и, давайте честно, очень смазливое лицо) Антона завлекли в сферу много новых молодых людей и денег для фандрайзинга. И пусть половина популярности досталась Антону вместе с его физическими данными, он пользуется ими просто лучше не придумать. Ходит на желтушные интервью к блогерам и продвигает тексты. На личные вопросы отвечает сухо, а вот про новый сбор средств распинается десятками минут. Это приносит деньги. Это помогает людям. И за эту популярность он иногда получает презрительные взгляды от коллег по цеху, Арсений сам таким никогда не занимался да и вообще считает, что зависть здесь неуместна. Остальным журналистам бы у него учиться, а не обливать говном. — Я просто всегда думал, какой именно твой любимый текст? — продолжает Арсений. — Понятное дело, что на интервью ты всегда называл тот, который только вышел. Антон, на удивление, усмехается тихо и кивает. — Естественно. Я на эти разговорчики за этим и хожу, — уже куда более расслабленно говорит он, опираясь спиной о стену и вытягивая ноги. Ему можно было бы идти в моделинг — с таким ростом, с худощавой фигурой. Лицом и кудрями, в конце концов. — Наверное… про ПНИ. Не потому что мне понравилось его писать, кстати. После него я вообще выпал на два месяца из работы. Арсений текст помнит — он навел много шума. Да так много, что редакции потом пришлось бороться с бесконечными проверками органов какое-то время. Это была месть за неудобную правду, которую знали лишь те, кто работал с этой темой. Но Антон — в то время уже звезда рунета — показал грязь многим людям. Собрал деньги на помощь воспитанникам ПНИ, которые выпустились оттуда, и отрицательно охарактеризовал государственное учреждение. И это не понравилось многим. — Почему? — Угрожали первое время, да и я эмоционально выдохся. Впервые ударился тогда в так называемую «стену». Ахуел, когда перестал спать нормально. Арсений кивает, всматриваясь в лицо напротив еще сильнее. Антон ничего секретного ему не рассказывает, но каждое слово все равно рушит стену между ними, даже если тот этого не хочет. — Прости, — извиняется он рефлекторно за поднятую тему. Но Антон лишь хмыкает, почти что фыркает, и отпивает вновь. — Господи, да за что? — немного с уколом отвечает он, в глазах все еще равнодушие. — Я много писал и пишу про проблемы в мире. Мне не сложно признаться в том, что мне было плохо когда-то. Это же просто то, чем мы платим за то, чтобы быть людьми, а не бездушными машинами. Вот оно. Обычные слова, но составленные в предложение так, что пробивает грудину насквозь. Арсений кивает, отпивая из бутылки, чтобы горечь помогла немного вернуться в себя. — Это удивительный текст, — говорит он куда увереннее, чтобы донести свое отношение четко. — Когда я о нем думаю, у меня встает ком в горле. Антон не отшучивается, не язвит, не просит не льстить — кивает в ответ, поджимает губы. Понимает, точно. — И у меня, — говорит он чуть тише, но так же твердо. От чужого тона сжимается что-то внутри — в глазах можно заметить отблеск беспокойства. Словно Антон сейчас там мыслями. Арсению еще многое хочется сказать — спасибо за сбор, за борьбу за тех, у кого нет возможности бороться за самих себя, за человечность. Но это будто лишнее. Ведь Антон знает, по крайней мере, по ответу думается так. Да и ему этого наговорили уже тысячу раз, скорее всего. Поэтому Арсений проглатывает все слова обратно. Антон быстро возвращает себе маску невозмутимости — расслабленно потягивает пиво и смотрит пристально. — И какой следующий вопрос? — спрашивает он. — В плане? — не понимает Арсений, пытаясь во взгляде напротив найти ответ. — Ну, это же интервью, — чуть усмехается тот, пожимая плечами. Арсений тут же выдыхает, понимая, что это не претензия. Да и Антону, видимо, немного, но интересно. Он не теряет шанса. — Самый неприятный человек в редакции? — идет он ва-банк, хитро ухмыляясь и надеясь, что Антон подхватит настроение. — Как быстро это региональное интервью стало походить на блогерское, — усмехается Антон, чуть растягивая губы. Он думает недолго, поднимает глаза вверх. Арсений наблюдает за ним, не желая пропускать ни одного движения. — Стас, — говорит он, уверенно и со смешинкой в голосе. — Меня не уволят, даже если ты ему это скажешь. Он знает. Арсений смеется, потягивая пиво уже неосознанно. В комнате становится легче дышать. — Какая ты звезда, конечно, — фыркает он, но больше в шутку, и Антон понимает это сразу. — Еще бы, я же буквально денежный мешок, — подхватывает он. — Да еще и с милым лицом. Улыбка у него не совсем настоящая на губах — больше показушная, самоуверенная, для игры. — А как же, — соглашается Арсений, качая головой. Антон выглядит куда более расслабленным, не притворно-расслабленным, а по-настоящему. В его взгляде почти не осталось какого-то перманентного недоверия, ледяная стена продолжает трескаться под упором диалога. — Тогда кто самый лучший? — Дима, — отвечает Антон, в этот раз не задумываясь вообще. — Ты как Дудь. Он усмехается, Арсений усмехается тоже. Провокационные вопросы — это весело. — Тогда сразу отвечаю на все вопросы, — продолжает разгонять Антон. — Зарабатываю — жить можно. Плакал последний раз непозволительно давно. Да, дрочу. И все с таким уверенным лицом, что Арсений не может не засмеяться, хоть и последний ответ заставляет немного покраснеть. — Какой-то блиц получился, — говорит Арсений, отставляя пустую бутылку на тумбочку рядом с собой. — Спасибо, — вдруг говорит он тихо, и Арсений смотрит ему прямо в глаза, пытаясь понять, о чем речь. — За компанию. Ледяная стена дает новую трещину.***
Наутро в город приезжает министр природных ресурсов и экологии на пару с губернатором. Антон выглядит буквально наэлектризованным, когда ожидает возле входа в администрацию начала совещания. Егор тоже тут, люди из «Зеленого Мира», какие-то еще незнакомцы, не обладающие отличительными знаками, в отличие от разодетых во все зеленое активистов. В эту ночь Арсений спал хорошо — хоть и разошлись они поздновато, а встали не так поздно, как хотелось бы, сон все равно зарядил энергией. Антон выглядел… ну как обычно он выглядел. Уставший, холодный, слишком невозмутимый, чтобы на самом деле им быть. После вчерашних проблесков какого-никакого налаживания контакта сейчас его взгляд кажется настоящим ледяным мечом. Арсений даже представить себе не может, как ощущают себя его близкие друзья. Возможно, это маска. А даже если нет, то такой образ помогает сейчас нехило. Их не пускают, хоть и обещали открыть двери в одиннадцать. Антон времени не теряет — пристает к ребятам в зеленых куртках и расспрашивает их добрые полчаса, которые они все проводят на морозе, между прочим. Арсений решает поработать тоже — фотографирует молчаливых полицейских, стоящих у своей патрульной машины недалеко от входа. Фотографирует зеленых ребят, которые кажутся слишком яркими для этого места. Город походит на бело-серую мешанину, словно кто-то включил черно-белый фильтр, а они буквально мозолят глаза. Яркие надоедливые пятна. Снег под ногами, смешанный с грязью, чавкает от каждого шага. Буквально администрация, но и тут не чистят ничего. Полицейские смотрят так пристально и грозно, словно в любую секунду сорвутся с места и уволокут Арсения в автозак, которого тут даже нет. Все эти истории с задержаниями и предостережения Антона перезванивают колокольчиками в голове, но Арсений упорно продолжает фотографировать все, что кажется неплохим кадром. Не могут же его задержать за фотографии людей? Да кого он обманывает. Могут. Но надеется, что не станут. Удается даже сфотографировать Антона — быстро щелкнуть, чтобы не заметил никто. У него красивый профиль, это Арсений как фотограф понимает сразу. Четкие скулы, большой, но почти что идеальный нос, словно академически нарисованный. Антон конвенционально красивый — со своими этими кудряшками и зелеными глазами. Тот самый симпатичный сын маминой подруги, ну никак иначе. Даже на фотографии от него буквально чувствуется холод — вот он просто смотрит на парня в зеленой куртке, у него серьезное выражение, рука держит телефон для записи разговора близко к лицу, а в глазах все равно настоящие ледяные глыбы. Ему бы пошла улыбка, да вот только Арсений все еще не видел ее. Настоящую, в плане. Даже вежливо-натянутую не видел. Лишь саркастическую и совсем уж постановочную. Он пытается вспомнить интервью в интернете, но и там он ведет себя достаточно собрано, уж точно не хохочет и не шутит направо и налево. Арсений устало вздыхает — разгадать личность Шастуна задачи не стоит, да и есть дела поважнее, но что-то в человеке по ту сторону объектива магнитит просто невероятно сильно. И ведь Антон не похож на загадку — он просто… такой, видимо. Усталый, холодный, отстраненный одиночка. Хоть и поверить в это сложновато. Он просто кивает, слушая уж слишком энергичного в это холодное утро мужчину, и кидает взгляд на стоящую патрульную машину. Мимолетный совсем, будто просто проверяет наличие. Арсений не уверен, хороший ли это знак. Он ежится от холодного ветра и смотрит на надпись «Администрация» на красной табличке с гербом на сероватой стене с трещинками. Наверное, от морозов краска начинает трескаться быстрее, он не уверен, но пафосная табличка выглядит уж сильно инородно. Дверь открывается так внезапно, поскрипывая, что все ожидающие на морозе даже не сразу осознают — застывают, переводя взгляды на недовольную молодую женщину. — Еще пять человек могут зайти, — говорит она, смотря на стоящих перед ней пятнадцать людей. — Пять? — недовольно уточняет парень, которого расспрашивает Антон. — Вы смеетесь? Арсений подходит ближе к Антону на всякий случай, случайно прижимается своим плечом к чужому. — Есть только пять мест. Голос женщины пропитан самым настоящим раздражением. Конечно Арсений понимал, что их не с радостными объятиями встретят. — Мы постоим в углу, нам не нужны стулья, — вмешивается Антон, его голос спокойный и холодный, все внимание тут же переключается на него. Он будто даже не предлагает — скорее, констатирует факт. Будет вот так — и все. Но ламинированные брови девушки лишь хмурятся. — На вас и так не рассчитывали стульев. Пресса всегда стоит в углу. И в этот раз в углу будут стоять пять человек, — чеканит она, вызывая недовольный ропот толпы, стоящей на морозе уже полчаса. Антон хмыкает, убирая телефон в карман, явно не удивленный происходящим. — В комнате четыре угла, все в порядке. Мы все влезем. Арсений улыбается, опуская голову, чтобы не сильно привлечь внимание к себе. Как жаль, что никто не напишет репортаж о самом Антоне и о том, как он за несколько дней успевает вступить в конфликт с разными представителями власти. Женщина, явно не ожидавшая сопротивления, хмурится еще сильнее и бегает глазами по стоящими у входа лицам. — Я… не могу пустить так много людей, — говорит она, выдавливая из себя каждое слово. — Нас всего человек пятнадцать, вы смеетесь? У вас полиции больше в зале совещания, чем нас сейчас на улице. — Это по регламенту, — отвечает она, нервно поджимая губы и заправляя темный локон за ухо. Люди вокруг, очевидно, не готовы спорить с девушкой, и Арсений не уверен, что это вообще правильное решение — вот так давить. Он аккуратно сжимает локоть Антона через куртку, но тот не реагирует никак. — Десять человек пустите, и мы быстрее начнем и быстрее закончим, — чеканит он, стряхивая руку Арсения со своей руки. Девушка смотрит злобно, ее взгляд будто пытается удушить Антона на расстоянии, но тот стоит с совершенно расслабленным выражением лица. Словно в очереди за мороженым. Арсению даже жаль ее немного — ей просто сказал кто-то сверху, что пять человек, а спорить приходится ей самой. Ее пухловатые губы сжимаются в одну линию, она вздыхает тяжко и сквозь почти что сжатые зубы тянет: — Десять, но не больше. Антон кивает ей так, будто они вообще сейчас не спорили, а мило разговаривали о планах на вечер. Вид у него совсем невозмутимый, он неспешно выключает запись на телефоне, кладет его в карман куртки и, зацепив Арсения за локоть, идет к заснеженным ступенькам. За ними идут еще люди, Арсений не уверен, кто именно и как решилось, кто все же остается. Он просто идет за Антоном, который прет через администрацию словно таран. Девушка с недовольным лицом отходит в сторону, пропуская их. Антона не смущают ни полицейские в длинном, узком коридоре с красным ковром на полу, который видал еще, наверное, времена самого Горбачева, если не Хрущева, ни недовольные работники администрации, сидящие в большом светлом кабинете с длинным столом, ни люди в форме, очевидно, какие-то министры да губернаторы. Он невозмутимо встает в ближайший к столу угол и снимает с себя куртку, складывая вдвое и вешая на свой локоть. Люди за ними в ярко-зеленых куртках выглядят в этом кабинете еще абсурднее. Сидящие за столом провожают их взглядами, от которых можно замерзнуть примерно так же, как сегодня на улице. Арсений уверен, что в своих головах они их сейчас проклинают, если не чего похуже. Но Антону все равно — он спокойно достает телефон, включает диктофон и совсем не испуганным взглядом смотрит прямо на них. Возможно, только Арсений здесь немного боится — все же впервые вот такое с ним. Возможно, люди, зашедшие за ними, куда более опытные в этом деле. Все же они экологические активисты, наверняка часто сталкивающиеся с государственными служащими. Арсений чувствует себя случайно затесавшимся в стаю ворон воробушком, маленьким и нервно прыгающим на месте. Когда люди в форме закрывают двери, оставляя какое-то количество человек за пределами здания, воздух будто тяжелеет в секунды. Арсений не знает, можно ли доставать камеру, и кидает вопросительный взгляд на стоящего рядом Антона. Тот ловит не сразу, всматриваясь в недовольные лица, но все же заметив, кивает почти незаметно. — Все, можем начинать? — недовольно спрашивает сидящая за столом женщина лет сорока с убранными в высокую шишку темными волосами. У нее даже с такого расстояния можно заметить недовольный прищур и морщины на лбу, что рассекают ее кожу до жути заметно. Арсений вообще-то на такое обычно не обращает внимания, он воспитанный молодой человек, но тут кажется, будто ее лицо застыло перманентно в недовольном выражении. Он настраивает камеру, проверяет свет, чуть подкручивает колесико и делает пробный снимок. — Фото и видеосъемка запрещены, — строго выговаривает грубый голос стоящего у двери полицейского, и Арсений от неожиданности даже немного дергается. — На каком основании? — тут же встревает стоящий рядом парень в зеленом, уверенно держащий телефон в руках. — Это же открытое совещание, мы все равно записываем звук, — жмет Антон плечами и чуть приподнимает свой телефон, обращаясь не к полицейскому, а к сидящим за столами. — Ну, если хотите, то мы потом просто на сайтах возьмем ваши фото и вставим в материал. Мы все равно найдем способ показать читателям ваши лица. Арсений нервно сглатывает, наблюдая за реакцией правоохранителя, потому что тот смотрит сердито и раздраженно, но сидящая за столом другая женщина отмахивается, мол, «пусть снимают». Становится чуть легче дышать. И чуть сложнее спрятать улыбку. Антон же не выражает никаких эмоций — у него расслабленное выражение лица и сосредоточенный взгляд. — Давайте начнем, — чуть хлопает по столу недовольная женщина и, откашлявшись, опускает взгляд в какие-то бумаги на столе. Арсений поднимает камеру, чуть отдаляет угол, чтобы в кадр влез весь стол, и старается дышать не так громко. — Наша главная задача — принять исчерпывающие меры для сохранения природного богатства и биологического разнообразия. Мы не можем сегодня сказать, сколько времени понадобится на восстановление нарушенных экологических систем. Я думаю, что на это уйдет не один год. Но из того, что мы сегодня видели, хочется отметить хорошую работу, профессиональную работу министерства чрезвычайных ситуаций по локализации и дальнейшей ликвидации этой аварии. Она зачитывает сухо, монотонно, но каждое ее новое слово вызывает все более слышимый недовольный шепот. Арсений озирается по сторонам, смотря, как лица присутствующих становятся все возмущеннее и возмущеннее. — Представители компании заверили нас, что около девяноста процентов топлива уже собрано, а на рекультивацию уже выделяют средства из бюджета, — добавляет полноватый мужчина, потирая нервно переносицу и не отрывая взгляда от своих бумаг. Они выглядят то ли испуганными, то ли раздраженными — не совсем понятно. Словно их заставили сюда прийти ранним холодным утром и читать что-то с листов, будто это все спектакль какой-то. Арсений вспоминает темное маслянистое пятно на поверхности воды, которое словно пожирало саму реку. Злое и агрессивное, ошибка людей, оно убивало и продолжает убивать все в воде и на берегах. Можно ли было за сутки справиться с тем кошмаром? Он не знает, но звучит слишком сомнительно. — Росприроднадзор будет также подключен к комитету по борьбе с последствиями, все будет проконтролировано и решено, — добавляет мужчина, и, даже закончив читать и отодвинув от себя листок, он глаз так и не поднимает. Арсений наводит объектив и щелкает — опущенные головы на фотографии говорят сами за себя. — Всю актуальную информацию мы разместим на сайте компании для удобства СМИ и обеспокоенных граждан, — чеканит женщина, недовольно поджимая губы. — На этом у нас все, спасибо за внимание. Но им даже не дают встать — громкий окрик сбоку от Арсения заставляет всех в комнате замереть. — У нас к вам есть вопросы! — громко говорит парень в зеленой куртке, чуть подшагивая вперед. — Вся информация будет размещена на сайте… — повторяет раздраженно она. — Девяносто процентов — это просто издевательство! — обращается он к сидящему мужчине в костюме. — У меня вопрос к вам, как к представителю компании. Топливо за несколько суток ушло куда дальше ваших бонов, это даже не пятьдесят, вы же понимаете? Тот от вопроса теряется — опускает глаза в бумаги, что-то перечитывает из раза в раз, и неуютная тишина, повисшая в зале, которую нарушает лишь шелест страниц. Недовольно ждут его, кажется, все. И стоящие рядом с Арсением люди, и сидящие за столом. — Согласно нашим данным, благодаря бонам и прижимному ветру, топливо не ушло далеко. Ветер дул два дня и остановил около пятнадцати тысяч тонн. — Вы поставили боны слишком поздно, чтобы учитывать их, — отвечает представитель зеленых и смотрит взглядом, которым можно убить. — Повторюсь — прижимной ветер дул двое суток… Антон рядом с ним чуть шагает вперед и поднимает телефон повыше, чтобы звук улавливался лучше. — Ветер должен быть быстрее скорости течения воды в десятки раз, чтобы остановить поток разливающегося топлива, — говорит он громко и спокойно. Но мужчина в костюме словно непробиваемая стена: — Прижимной ветер смог остановить… — Если бы я не знал, как движется топливо, то я бы как вы верил в этот ваш ветер. А если вы работаете в этой компании и, тем более, представляете ее, давайте прекратим делать вид, что мы все тут не разбираемся ни в чем. — Молодой человек… — с угрозой тянет женщина, словно недовольная учительница. Антон откашливается, прижимает руку к груди в извиняющемся жесте, но продолжает говорить в том же тоне. — Мы все тут знаем, как происходят разливы. И мы все понимаем, что ветер может процентов на пять замедлить топливное пятно, не более. Топливо почти не поменяет направления своего движения, тем более в условиях не вяло текущей реки, — кивает он, не отрывая взгляда от женщины, что с каждой минутой становится все более недовольной. Арсений смотреть на ее морщины на лбу больше не хочет — переводит взгляд на профиль стоящего рядом напарника. — Обычно собрать удается не более тридцати процентов топлива, при самых лучших условиях — не более семидесяти. И это после месяцев работ. Так что заявление о сборе девяноста процентов топлива через сутки после официального обнаружения я бы ставил под огромное сомнение. Думаю, компетентные представители Росприроднадзора подтвердят вам это. Среди стоящей толпы прокатываются тихие возгласы согласия и поддержки. — Недавно появились фотографии берегов реки, покрытые слоем соляры за несколько километров от ваших бонов, — подключается еще кто-то, кого Арсений видит в первый раз. — И если оно там прошло, то сейчас оно еще дальше. — Это не подтвержденные фотографии, — отмахивается женщина. — Мы не знаем, откуда они взялись. — Это фотографии нашей редакции, — отвечает Антон, переводя взгляд с одного сидящего, на другого. — Могу с достоверностью подтвердить их подлинность. На них есть и геометка, и время. — Вы вмешиваетесь в работу профессиональных служб и разбрасываетесь тут фактами, которые придумываете из головы! Арсений из-за повышенного тона чувствует, как от страха все немного сводит внутри. Как холодеют кончики пальцев. — Это не «факты из головы», а данные из книги доктора наук Патина о нефтяных разливах. Вы, как представитель профессиональной службы, эту книгу знать должны от корки до корки. — Не указывайте государственным служащим, что им знать положено, а что нет, — недовольно присоединяется полный мужчина, поправляя галстук. Антон на это тихо фыркает, незаметно, и слышно это становится только Арсению. Чужому самообладанию остается только позавидовать. Он разводит руки в стороны, чуть насмешливо приподнимает брови и тон его становится чуть ли не елейным. — Мы все тут на одной стороне, — говорит он, и губы его трогает ухмылка. — Сотрудничество — самый лучший вариант для всех. Мы хотим честной работы и ликвидации последствий экологической катастрофы. Вы, хотелось бы верить, тоже. Грудь женщины вздымается, словно она делает самый глубокий вздох за всю свою жизнь, а глаза ее блестят настоящей яростью. Но она не разражается криком, а лишь кивает и встает с места. — И мы — тоже, — чеканит она, ожидая коллег. — Всем спасибо. Они ретируются так быстро, что вопросов задать больше не выходит ни у кого, а недовольные люди в форме выталкивают их обратно на мороз с такой же спешностью. Арсений и опомниться не успевает, как вновь стоит на улице среди белого снега. Пальцы тут же мерзнут, и он запихивает фотоаппарат обратно в чехол, краем уха слушая, как не попавшим в кабинет пересказывают произошедшее. Антон стоит рядом и что-то пишет кому-то в телефоне — его лицо вновь не выражает ни одной эмоции. Ну, может если только усталость. — Я думал, тебя скрутят прямо там, — признается Арсений, запихивая руки в карманы куртки. — За что? — спрашивает тот не сильно заинтересованным в ответе тоном. Арсению хочется рассмеяться. Ну действительно, а за что? — За то, как ты с ними разговаривал. — А мне что теперь, при виде погон падать на колени и целовать их ботинки? — фыркает он, недовольно хмурясь и отвечая на что-то, резко набирая сообщение. Реакция вновь напоминает первый день — непробиваемая ледяная стена. Арсений чуть выдерживает паузу, ожидая, пока тот закончит писать, и говорит тише, но уверенней. — Я на твоей стороне, если что. Не договаривает, что на этой стороне страшно, но ведь не врет. Антон наконец-то отрывает глаза от экрана, у него в глазах можно увидеть почти что сытость, словно произошедшее сейчас и есть его лакомство. Было бы неудивительно. Он кивает, и, Арсений не верит своим глазам до конца, но будто немного улыбается. — Я запомню.***
Когда Стас звонит Антону, они вместе сидят на кровати в его номере и отсматривают фотографии. Арсений до этого скинул в отдельную папку фотографию самого Антона, потому что объясниться бы не смог, и надеялся, что Антон не будет спрашивать, почему нумерация фотографий сбивается на одну единицу. Антон берет трубку, не отрывая взгляда от фотографии, и ставит на громкую связь машинально. — Еб твою мать, Шастун, ты там бессмертный что ли?! Громкий крик из трубки будто разрывает относительную тишину комнаты. Арсений аж отклоняется от телефона, лежащего между ними, и непонимающе смотрит на Антона. Тот только закатывает глаза. — Привет и тебе, Стас. — Шастун, — повторяет тот, и добрее не становится. — Скажи мне, в чем твоя проблема? Антон же на такой «теплый» вопрос реагирует насмешливо поднятой бровью, продолжая рассматривать фотографии. — Глобальное потепление меня тревожит, демографическая яма, ухудшение экологического законодатель… — Так, хватит! Арсений не может не усмехнуться еле слышно — вот это отношения с главным редактором, слов нет. Стас звучит по-настоящему злым. — Стас, ты если хочешь прочитать мне лекцию, какой я плохой, то давай чуть попозже. Мы с Арсением фотографии отсматриваем. Ты иди чайку попей, что ли, и я тебя наберу через десять минут. — Ох, блять, — вздыхает грузно мужчина в трубку, а Арсений распахивает глаза. Смотрит на Антона, вопросительно подняв брови, но тот лишь качает головой и машет рукой, мол «забей», никакого беспокойства на лице от того, что его отчитывает начальство. — А пусть Арсений слышит, ему с таким, как ты, работать еще, — выплевывает Стас, и слышится скрип кресла. Арсений представляет его уставшим и злым, откинувшимся на спинку кресла. — Да я могу оставить вас переговорить, — предлагает Арсений, вставая с кровати. Ему слышать чужой конфликт не хочется — это будто пришел к другу в гости, а его мама начала отчитывать его за что-то. — Нет, ты тоже послушай, — со злой усмешкой настаивает Стас, и от этого еще больше не по себе. Арсений смотрит на Антона, в его не выражающие заинтересованности в происходящем глаза, и шепчет «уйти?» Все же они еще не настолько друзья, да и друзья ли они, чтобы присутствовать при таком разборе полетов. Но тот лишь жмет плечами, продолжая листать фотографии на ноутбуке. Его реакция странная и нездоровая, на фоне как будто начинает звучать тонкий звоночек. Арсений его пока что игнорирует и садится обратно. — Я каждый раз тебе это говорю, и ты каждый раз мне киваешь утвердительно, Антон, — говорит Стас уже даже не зло, а скорее разочаровано. — Я удивлен, что тебя, с таким длинным языком, они еще не отследили и не посадили в обезьянник. — Я не нарушил ни одного закона, — отвечает Антон, все же отрываясь от экрана и переводя взгляд на свой телефон. — А это что, гарантия того, что тебя не закроют в нашей стране? — Не нагнетай, — фыркает Антон, откидываясь спиной на кровать и прикрывая глаза. Из-за высокого роста ноги его смешно свешиваются с кровати. Арсений и сам поджимает свои, когда спит. — «Не нагнетай»?! Ты с ними, как со мной, разговаривать не можешь, понимаешь? У них есть дубинки и пистолет Макарова, и ты на их территории. Они с тобой могут сделать, что хотят. В отличие от меня. Все эти разговоры приводят Арсения в панику — ему об этом думать вообще не нравится. Каждая мысль будто бросает в дрожь. А тут и так холодно, как в чертовом морозильнике. — Ты меня можешь уволить, — рассуждает Антон. — Ага, как же, уволь тебя, — вздыхают на том конце телефона. — Не будь ты таким талантливым, то уволил бы. А ты, как, сука, назло, настоящий алмаз. Да и кто тебя кроме меня терпеть будет? — А, так ты мать Тереза в этой ситуации, получается? Стас в трубке лишь опять вздыхает. Арсений себе так говорить вообще ни с кем не позволяет, и удивляют его неимоверно эти странные отношения между, по сути, начальством и подчиненным. Насколько бы они ни были популярными, субординация нужна всегда. По крайней мере в таких больших и серьезных редакциях должна быть. Арсений думал, что она у них там строже не придумаешь, а оказывается вот как. — Антон, — спокойнее продолжает Стас. — Не знай я, почему ты такой противный иногда, я бы уволил тебя давно и пожелал бы больше никогда не видеть. К твоему огромному несчастью, я не только твой начальник, но еще и друг, поэтому можешь обманывать этим своим острым языком кого хочешь, но мы с тобой это проходили уже, лады? Тот реагирует на чужие слова сведенными к переносице бровями — разговор явно не по душе, его челюсть напряженно сжимается. — Тебе нужно быть осторожным, — говорит почти что мягко и обеспокоенно Стас. — Вы далеко от Москвы. Там свои порядки, там у них свои люди. Вы там чужие, никому не нужны. Я знаю, что ты их всех терпеть не можешь, и знаю, почему так остро реагируешь, но ты же профессионал! Соберись и прекрати бросаться на амбразуру. — Никуда я не бросаюсь, — бурчит тот, смотря куда-то в потолок. — Если ты себя не бережешь, то хоть подумай, что будет, если Арсения ты оставишь там одного. Давай ты будешь порядочным человеком и не будешь подвергать опасности человека, которого сам туда затащил. — Не разговаривай со мной, будто ты моя мама, Стас. Но он сам звучит уже не так спокойно и безразлично — от холодного тона почти ничего не осталось, слышны нотки обиды и, немного, стыда. Арсений старается не смотреть пристально на чужое лицо, сосредотачивается на кольцах на руках. Антон перебирает их на автомате, прокручивает на пальцах. — С тобой иначе никак. Ты самый настоящий пубертатный подросток иногда, — чуть усмехается Стас в трубку, но скорее по-доброму. Арсений про себя отмечает это, хоть при нем Антон и ведет себя максимально холодно и сдержанно. — Спасибо на добром слове. Но Стас на это лишь опять смеется, цокает и скрипит креслом. — Присматривай там за этим остряком, Арсений. От внезапного обращения к нему чужие зеленые глаза вдруг смотрят так пристально-пристально, что воздух застревает в глотке. — Хорошо, — выдавливает он все же из себя, поджимая губы. — Все, мальчики. Пошел я домой. Никаких грубостей полицейским и другим людям в погонах, Шаст, договорились? Антон нервно берет телефон в руки и закатывает глаза. — Иди уже, — и сбрасывает звонок. Он выглядит уже не таким спокойным, на его лице можно разглядеть недовольство: брови сдвинуты, губы поджимаются. Арсений не уверен, что ему стоило слышать этот диалог. Помимо того, что его напарника отчитали, будто ему лет пятнадцать, так еще и словами вывели его из состояния безэмоционального ледяного манекена. Видно, что проявление эмоций на людях ему не по душе. Стоит ли спрашивать что-то или сделать вид, что ничего и не произошло? Стас прав в том, что им работать вместе, и хорошо было бы знать, во что впутался Арсений, согласившись приехать в этот промерзший город. Но с Антоном как на пороховой бочке — вдруг он подорвет какое-никакое взаимопонимание между ними, которое и так построено на туманных нитях? — Ты все еще можешь уехать, — говорит вдруг он, вновь уставившись в экран ноутбука. Его кадык прыгает вверх-вниз, да и все его движения становятся чуть более резкими. — С чего бы вдруг? — спрашивает Арсений, выбирая тактику «не понимаю, о чем ты». — А Стас тебя в итоге не напугал тем, что я психану и пойду драться со всеми? — Он так не сказал. Антон хмыкает: — Он это имел в виду. — Такое уже было? Стоит ли мне всерьез переживать? Арсений смотрит за чужой реакцией, будто наблюдает за диким животным. Ему все еще хочется узнать Антона поближе, увидеть что-то, кроме уставшего выражения лица. Он все еще кажется далеким и холодным, хотя сидит достаточно близко. И Арсений сомневается, что он притворяется или красуется, совсем не похоже на это. — Не было, я адекватный взрослый человек, если что. — Я не имел в виду… Антон вдруг поворачивает голову и с сильно недовольным, почти злым выражением лица смотрит на Арсения. — Ты даже сейчас со мной разговариваешь с осторожностью, будто я буйный какой. Злой тон голоса в свой адрес застает врасплох. Это что-то новое. Не открытая до нынешнего момента сторона. Арсений аж непроизвольно отклоняется от громкости чужого голоса. Проявление эмоций, даже таких, кажется почти что подарком для заинтересованной в этом части мозга. Арсений запоминает чужое злое выражение лица до каждой морщинки. Он не уверен, ломает этот момент ледяную стену между ними хоть немного или возводит еще выше. — Прости, — говорит Арсений. — Я не думаю, что ты буйный. Просто… не знаю, нужно ли что-то спрашивать насчет этого, потому что это не совсем мое дело. Антон продолжает смотреть, но уже не так зло и раздраженно. Хотя видно, что он бы хотел быть сейчас в другом месте. — Ты прав, это не твое дело, — кивает он, возвращаясь к фотографиям. Его тело напряжено, спина вытянута, а глаза бегают по всему экрану, явно просто пытаясь занять себя. Арсению немного даже стыдно, что он расстроил его, но что делать — не знает. Открыв рот, он будто бросает кубик — потому что только на удачу можно опираться, когда спрашивает что-то. Арсений Антона и не знает, и не понимает от слова совсем. Он привык быть добрым и открытым со всеми, привык выстраивать близкие и доверительные отношения с напарниками. А тут совсем не ясно, стоит ли — Антон явно не заинтересован в друзьях. — Но я знаю, что делаю, — говорит он, и Арсений кивает, давая понять, что и не сомневается. — Если вдруг что, то ты можешь поехать домой в любой момент. — И бросить тебя? — Ты тоже с синдромом героя, что ли? — усмехается Антон. — «Тоже»? Но на этот вопрос он не отвечает — долистывает в тишине оставшиеся кадры, пересматривает еще раз их, все быстро прощелкав, и передает ноутбук Арсению. Мягкий намек на то, что тому пора вернуться в свой номер. Арсений возникать не намерен. Он берет свой ноутбук, прикрывает его, вставая с кровати, и смотрит на сидящего Антона еще раз. Странно видеть его не таким уж и спокойным, но по-хорошему странно. Словно Арсений смог открыть еще одну запертую дверь, хотя, по сути, это кто-то другой сделал, да и скорее выбил с ноги, чем открыл ключом. Но это уже не так важно. — Там одна фотография по нумерации пропала, кстати. Проверь потом, может не скинулась с фотоаппарата. Арсений краснеет, но уже открывая дверь в коридор, поэтому Антон этого не видит. — Хорошо, — отвечает он тихо и закрывает за собой дверь.
