восьмая
25 февраля 2024 г., 00:05
За вечер Арсений успел понять, что у них с Антоном разные степени смущения. Совсем. Даже сейчас, прикрыв глаза достаточно сильно, он может вспомнить чужие губы, изогнутые в ухмылке. Те самые губы, которые он, вообще-то, поцеловал.
Не один раз. И даже не два, кстати. И это, хоть и было волнительно, еще было жутко неловко. Ощущение было такое, какое, должно быть, испытывают главные героини в клишированных романах про старшую школу, когда за ними начинает ухаживать самый популярный баскетболист параллели.
А Арсению, вообще-то, четвертый десяток пошел. Четвертый! А он даже в глаза вчера хитрые не смог посмотреть, когда желал Антону спокойной ночи.
Просто смотрел в ковровое покрытие коридорчика, но чужой довольный взгляд чувствовал на себе отчетливо. Антон вообще вел себя достаточно вальяжно — его руки, кажется, добрались бы до каждого места на его теле, не выпроводи Арсений его из номера со словами «нам завтра рано вставать».
Антон на это усмехнулся, прошелся языком по припухшим губам и пожелал спокойной ночи в ответ. Но утром все было так, словно ничего и не было — Антон кратко кивнул ему в узком коридорчике, и они в тишине ждали машину до места поисков.
Арсений не знает, расстраивает его это или, наоборот, успокаивает. Впрочем, чего он ожидал? Это же Антон.
Для него это, может, не значит вообще ничего — ну было и было. Арсений старается не надумывать лишнего, но в утренней лесной тишине, разбавляемой лишь рацией и шагами, сложно от этих мыслей отмахнуться. Потому что ему это понравилось чуть больше, чем он готов признать даже только самому себе.
Антон красивый, это не оспаривается. И Арсений никогда не думал обратного, на самом деле. Целовать красивых людей в принципе увлекательное и приятное занятие, но проблема в том, что было в этом что-то еще.
Что-то большее, чем простое физическое удовольствие. И Арсений думать об этом просто-напросто боится. Его думы до хорошего в последнее время не доводят. Одно дело, когда чужие руки крепко сжимают твою кожу и по ней бегут мурашки. Чисто от физической близости, теплоты чужих рук. Другое дело, когда помимо этого в голове еще и так приятно пусто, а сердце заходится в самой настоящей чечетке.
Арсений такое испытывал в своей жизни уже. И выводы грустные — и даже произносить их в своей голове страшновато пока что. Их связь с Антоном странная — она, очевидно, есть. Но образовалась в настолько странной среде, в настолько нетипичных обстоятельствах, что рассуждать сложно.
Будь они однокурсниками еще в универе, стали бы они общаться? А если бы жили в одной комнате в общаге? А если бы просто работали в одном коллективе, был бы момент, когда захотелось бы его поцеловать?
Арсений не знает. Да никто не знает. И все же эта мысль преследует.
Ведь сейчас они вдвоем пробираются сквозь лес — буквально и метафорически. Сталкиваются с трудностями, травмирующими ситуациями. Этот их коннект ведь может быть просто побочным эффектом, и стоит этому кошмару закончиться, как и он закончится вместе с ним.
Был ли поцелуй результатом банального переживания за человека, с которым ты буквально живешь и ходишь плечом к плечу уже какое-то время? Он не думал о том, что хочет поцеловать его за буквально несколько мгновений до поцелуя. Это значит что?
Что он просто не догадался о своей формирующейся влю… симпатии? Или что это было просто спонтанное решение, имеющее в себе больше дружеских намерений?
Арсений тут же фыркает — даже когда он жутко переживал за Сережу, они точно не сосались в эти моменты. Антон для него все еще загадка, даже не на половину разгаданная. И делает он это не специально — Антон не ведет себя как-то загадочно, не отвечает витиевато. Скорее он даже отвечает куда прямее, чем стоило.
И все же он кажется книгой, которую Арсений не может прочитать, сколько бы раз ни пытался. Строки ускользают от него, буквы разбегаются врассыпную, а страницы отказываются перелистываться.
А Арсений хочет прочитать его — словно ту самую книгу, которую долго ищешь по старым книжным магазинам, потому что она ограниченного тиража прошлого века и больше не печаталась. Он тяжко вздыхает и переступает очередные ветки, застрявшие в снегу. Рация недовольно шипит у него в руке.
— Лес-7 работает на отклик, — оповещает кто-то, чей голос Арсений не узнает, и они замирают на месте.
Вслушиваются. С Арсением в тройке теперь молодая девушка и мужчина его лет. Ее глаза чуть щурятся, словно так слух работает лучше, а дыхание замедляется.
Арсений прикрывает глаза, раздается громкое «Саша!», и дальше только тишина, в которой каждый из них пытается услышать хоть что-то. Все знают, что шансы небольшие. Мизерные даже. Но молчат. Эта мысль висит над всеми дамокловым мечом, который вот-вот упадет на них всех своим острием.
Они выжидают положенное время и двигаются дальше. От белого снега, который отражает солнечный свет, чуть рябит в глазах — Сергей распределил их с Антоном на утреннюю и дневную, запретив даже появляться на вечерней смене.
Буквально пригрозив кулаком, на самом деле.
Теперь, когда количество поисковиков увеличилось чуть ли не втрое, не было необходимости заступать на каждую смену. Даже Сергей нашел себе второго координатора — девушку средних лет с такими серьезными глазами, что бояться ее стали чуть ли не все.
В самом хорошем смысле, естественно.
Галина порывалась попасть хоть на одну, но ее уговорили оставаться с Леной. Антон сказал, что она согласилась после просмотра видео. Но больше ни слова не сказал о том, как прошел тот вечер. Арсений и не спрашивал на самом деле. Он старается вообще лишний раз не думать о том, что увидел на этом видео. Старается не слышать в голове Сашин голос. Старается не слышать чужой злобный смех.
В такие моменты он просто старается дышать. Медленно и мерно.
Вдох.
Выдох.
— Лес-2 работает на отклик, — шипит вновь рация, вырывая из мыслей.
Арсений отряхивается от них, как от снега на шапке, и перехватывает взгляд молодой напарницы.
— Все хорошо? — спрашивает она высоким девичьим голосом.
Он кивает, выдавливая из себя улыбку.
— Немного не выспался, — отмахивается.
Потому что потом, после неожиданных поцелуев, еще полчаса лежал в своем номере со стояком, отказываясь что-либо с ним делать. Просто пялился в потолок.
Ну, знаете, то самое взрослое поведение. Арсений же именно этим и знаменит. Рациональность и прочее.
— Вы же те самые журналисты? — спрашивает она чуть осторожно, переступая через упавшее тонкое деревце.
— Я фотокорреспондент, — поправляет он ее. — Но работаю в паре со специальным корреспондентом. Наверное, тогда да.
Она улыбается ему, чуть слышно усмехаясь. Из ее рта поднимается пар к вершинам сосен.
— О вас так много говорят.
— Надеюсь, только хорошее, — продолжает тихо отвечать Арсений, всматриваясь в каждый сугроб.
— Ну про вас — да. А вот про второго… — тянет она и вновь смеется.
Ее мягкий голос словно разливается среди деревьев, эхом носится между стволов. У нее красивая улыбка и зеленые глаза. И светлые прямые волосы. Когда он думает о том, что кудрявые ему нравятся больше, хочется закричать.
Он молчит и вместо этого поднимает вопросительно брови.
— Сергей нам сказал, что если увидим высокого длинноногого парня в балаклаве на вечерней смене, то должны сообщить ему, чтобы он его выгнал.
Арсений усмехается, но все еще выдавливая из себя — глупая мысль про кудряшки будто ударяет в голову. Почему перед ним красивая молодая девушка его лет, так приятно улыбающаяся ему, а он думает про чужие кудряшки, пахнущие сигаретами из-за ужасной привычки их носителя.
— Он упорный парень, это точно, — кивает ей Арсений.
Вдыхает поглубже морозного воздуха, словно он поможет очистить голову.
— Все равно вы огромные молодцы. Все знают, что вы начали поиски.
Ее светлая прядь виднеется из-под теплой шапки, а ямочки на щеках выглядят почти что нарисованно. У нее кукольное лицо, длинные наращенные ресницы, а Арсений думает о чужом носе с родинкой на его кончике. Как же он попал.
— Все же настоял Антон, — отмахивается он. — Я скорее Робин, а он — Бэтмэн, знаешь?
Она кивает, усмехаясь, а рация вновь шипит. Следующие на отклик уже они. Вновь повисает относительная тишина, они почти заканчивают свой квадрат. Поиски все еще дают мало результатов.
Перешагивая через очередную корягу, спрятавшуюся под снегом, Арсений старается не думать о чужих пухлых губах.
Изо всех сил старается.
***
То, с каким довольным лицом Антон перешагивает порог отдела полиции, настораживает. Арсений не дурак и уже понял, что никакие риски Антона не страшат вообще. Он больше похож на адреналинового наркомана, если честно. Но происходящее сейчас немного пугает. Почти кровожадная ухмылка на его лице, когда он наклоняется к окошку регистрации. — Мы к Саханову, — говорит он уже знакомой им молодой девушке на пропускном пункте. Она смотрит на них, пытаясь узнать, но тут же знакомое широкое лицо появляется из-за поворота. — Они ко мне, не записывай, — басит мужчина, и на его лице нет улыбки. Антон же улыбается еще шире, проскальзывая сквозь пропускной пункт, чуть ли не пролетая над полом на крыльях. Саханов, в форме на пару размеров меньше нужного, пытается Антона убить одним взглядом. Арсений кидает извиняющийся взгляд девушке и проскальзывает следом через турник, слыша, как тот раздает громкий «щелк!» по всему первому этажу отдела. — Товарищи журналисты, — почти шипит он, темные волосы с лысиной выглядят так, словно он только что встал с подушки. — Майор Саханов, — кивает ему Антон, расстегивая куртку с громким «вжик!» На какой конкретно звук морщится этот самый Саханов, понять сложно — на расстегнутую куртку или сам радостный голос Антона? Арсений просто кивает молча, складывая руки за спиной. Ему жутко некомфортно и хочется убежать отсюда. Да хоть обратно на смену, с которой они только что освободились, отшагав по снегу с семи утра до пяти вечера. Арсений все еще не уверен, что согрелся окончательно. — Пройдемте в кабинет, — выдыхает мужчина устало, одергивая форму вниз нервно. Кабинет такой же, как и все остальные. Такой же, в какой они попали во второй день здесь. Пахнет пылью, стол завален делами, на стене висит портрет настолько знакомого лица, что тошнит. Арсений надеется, что они, эти портреты во всех уголках страны, когда-то сменятся. Ощущение, что никогда. — Присаживайтесь, — кидает Саханов, уваливаясь на свое кресло за рабочим столом, заваленным папками с делами. Стул все такой же неудобный, как и тогда. Арсений кидает быстрый взгляд на сидящего рядом Антона, пробегая глазами по его лицу. Легкая щетина за неделю стала почти модной бородкой, а круги под глазами лишь стали более видными на светлой коже. Нижняя губа, припухшая от чужого удара, горела красным на его бледном лице. — Предлагаю сразу к сути, — хлопает в ладоши Антон, поджимая губы. Саханов хмурится, но нервно складывает руки на груди. Переживает. Косится на разбитую губу. — Какой сути? Вместо ответа Антон усмехается и тыкает на свое лицо. Зеленые глаза вцепляются в лицо напротив. Саханов сглатывает слюну, горло его чуть заметно заходится в движении на толстой шее. — Да ладно вам, товарищ майор. Пропустим прелюдии, мы все занятые люди. Чужой злой взгляд не покидает лица Антона. Он упорно молчит. Антон цокает, доставая телефон из кармана. Минута полного молчания ощущается тяжелым камнем на груди. Арсению уже не сильно страшно — как-то атрофировалось это чувство немного, но все же ощущение дискомфорта накрывает с головой. Антон с довольным лицом тыкает в экран, и из телефона звучит запись. Приглушенные звуки шагов по снегу, какое-то шебуршение, и низкий голос, словно бы сквозь ткань, говорит злобно и четко: «ищите молча и не лезьте никуда, успокойтесь». Арсений поджимает губы, но смотрит за чужой реакцией пристально. Саханов выглядит дискомфортно. — Что вы хотите этим сказать? — выдавливает он. — Слушайте, без обид, конечно, но вот давайте просто уже прекратим играть в дураков, — поднимает Антон брови. — Я знаю, что это был кто-то из ваших. Хоть бы сказали ему рабочую обувь снять, а то служебные ботинки запоминаются на раз-два. Ставлю на Козлова, по росту уж слишком узнаются метр двадцать пять, знаете? Саханов втягивает воздух шумно, откашливается, явно не понимая, как себя вести. — Я все еще не понимаю… — Хорошо, — прерывает его Антон, закатывая глаза. — Мы заминаем вот этот вот инцидент, а вы даете поговорить нам с ребятами с видео. Арсений поворачивает голову резко — этого они не обсуждали, Антон даже близкого ничего не говорил. Небольшое недовольство укалывает его, но он старается об этом не думать сейчас, в кабинете полицейского. Если Антон ему не доверяет такие вещи, то пусть. Это на его совести. Что-то во взгляде Саханова меняется — он пододвигается к столу ближе, наклоняется корпусом вперед. Его маленькие глаза прыгают на Арсения, словно пытаясь что-то разглядеть в нем. — Мы еще не установили их личности, — говорит он чуть увереннее. Значит, сделка только что совершилась. Антон на его реплику только усмехается, проводит ладонью по лицу. — Одна из этих личностей носит вашу фамилию и живет с вами в квартире, товарищ майор. Давайте отложим вот эти игры в сторону. — Вы следили за моей дочерью? — тут же повышает он голос. — Она на видео вообще-то. — Откуда вы знаете, что это она? Разозленный Саханов нравится Арсению куда меньше, чем непонимающий. Но встревать в разговор он не решается. — Я журналист, это буквально мои рабочие обязанности — знать все. А теперь вернемся к нашему соглашению. — Я еще не давал согласия, — отмахивается мужчина, поправляя рубашку. — Смотрите, — устало вздыхает Антон, словно с ребенком разговаривает. — Мы в выигрыше в любом случае. У нас есть видео, стоит его опубликовать без черных квадратов, как в течение часа в местных пабликах появятся имена. Мы пришли к вам не потому, что не можем понять, как узнать, кто они. А потому что хотим, чтобы все были в безопасности в будущем. Включая мое лицо. И моего коллегу. Две пары глаз тут же оказываются на нем. Арсений нервно сжимает рукой свое запястье, кивая Саханову. — Самоуправство среди школьников, как вы могли заметить на видео, серьезная вещь, — выдыхает он, замечая, как Антон чуть заметно поднимает удивленно брови. — Мы не хотим подставлять тех, кто там был. Включая вашу дочь. — Если кто-нибудь узнает о ней… — начинает он вновь, грозя им пальцем, словно школьникам. — Мы для этого и пришли, — цокает недовольно Антон. — Чтобы все было цивилизованно. Вы в этом не самый большой эксперт, честно говоря, но выбора у нас не так много. Да и у вас тоже. Глаза напротив нервно бегают от Антона к Арсению и обратно на стол. Словно он решает математический пример в голове прямо сейчас. Арсений сдерживает смешок — вот так просто? Как же быстро он прекратил играть в непонимающего ничего человека. Антон смотрит на него неотрывно, словно подгоняя глазами. Арсений сам себе не признается, но от вида настолько довольного и управляющего ситуацией Антона в животе разливается тепло. Он зажимает нижнюю губу между зубов, почти силой отрывая свой взгляд от чужого профиля и чужих пухлых губ. Переводит его на широкое задумчивое лицо человека с погонами. Для таких мыслей совсем не время и уж точно не место. — Обеспечьте их явку, мы придем сюда и все вместе выясним обстоятельства произошедшего. Мы в ответ обещаем не раскрывать их личностей публично. То, с какой неохотой жмет руку Антона Саханов, немного напрягает, но большего от него добиться вряд ли получится. Антон улыбается во весь рот, встает со стула и чуть ли не светится, когда смотрит на Саханова сверху вниз. — Приятно иметь с вами дело, — тянет он, чуть наклонив голову, и Арсений еле сдерживает и свою улыбку. Маленькая победа. — Не могу сказать того же, — бурчит мужчина, потирая взмокший лоб. — Выход знаете где. Он взмахивает небрежно рукой, опуская взгляд на свои колени, очевидно подавленный. Арсений не испытывает ни капли сочувствия. Антон на него плохо влияет. Они буквально вылетают из здания за минуту — в тишине, но переглядываясь и обмениваясь довольными ухмылками. На улице медленно идет снег, солнца нет еще с обеда, фонари в парке рядом освещают улицы желтым, почти ржавым светом. Антон прислоняется к одному из фонарей, доставая пачку из кармана и вынимая из нее сигарету с зажигалкой. — А ты учишься, — выдыхает он слова вместе с дымом с расслабленной улыбкой на припухших губах. Длинная тень от него растягивается по снегу на земле. Тонкие длинные пальцы выглядят еще более сюрреалистично. — Время, проведенное рядом с тобой, сильно меняет человека, — фыркает Арсений, складывая руки на груди. Защитная реакция на то, как чужой профиль и губы, обхватывающие тонкую сигарету, заставляют его сердце разбиваться о грудную клетку. — Восприму как комплимент, — подхватывает Антон, и его зеленые глаза смотрят прямо на Арсения. — Ты все воспринимаешь как комплимент. — Какой ты сегодня язвительный, — щурится он, и Арсений чувствует, как под кожей щек что-то горит. Антон затягивается вновь, всасывая щеки, и длинные тени падают на его лицо слишком фотогенично, чтобы быть не постановкой. Арсений с собой фотоаппарат больше не носит, но старается запомнить картинку хотя бы в своей голове. Он сглатывает вязкую слюну, а оливковые глаза все еще на его лице. Смотрят неотрывно. Словно это что-то значит. Арсений просит свой мозг не додумывать. — Я всегда такой. — Вчера вечером был куда доброжелательнее, — усмехается Антон. — Мне всегда нужно получать по лицу, чтобы ты был добр ко мне? А, так они говорят о вчерашнем вечере? Интересно. — Я всегда добр к тебе, — отвечает Арсений. — Когда ты этого заслуживаешь. Антон поднимает вверх бровь, вновь затягиваясь. Его пальцы краснеют от холода, но он словно не замечает. — Сегодня я заслужил твою доброту? — говорит он со смехом, но лицо серьезное. Арсений теряется в догадках — это что-то сейчас значит, или они просто прикалываются? Антон на что-то намекает, или… Арсений не понимает. Но его тело будто самостоятельно подбирается, а в животе тянет так, словно он на аттракционах катается прямо сейчас. Зимняя сибирская тишина сейчас только ухудшает ситуацию. Слышно даже, как сгорает сигаретная бумага, как фонарь монотонно гудит. Арсений боится, что и его гулко стучащее сердце тоже слышно. — Антон, — выдыхает он, не зная, что еще ответить на вопрос, оставивший его без воздуха в легких. — Арсений, — вторит за ним Антон, выражение лица слишком сложное, чтобы понять хоть что-то. Он затягивается в последний раз, кидает бычок в стоящую рядом урну и выдыхает дым, подняв голову наверх. Очевидным образом красуясь. Арсения бесит, что он на это ведется. — Нам нужно зайти к Галине, — говорит Антон, пряча руки в карманы. Снег скрипит под их ногами, разбавляя тишину, которую они не нарушают до самой квартиры.***
Галина выглядит постаревшей на несколько лет — уставшие, пустые глаза смотрят словно сквозь них с Антоном. На ее лице растягивается слабая улыбка, и она приобнимает их двоих у порога. Она словно стала хрупче, как тонкое стекло. Арсений поджимает губы и старается не смотреть с жалостью, хотя она наполняет его до макушки, стоит оказаться в этой тихой квартире. — Здравствуйте, мальчики, — здоровается она, а ее брови изламываются, пока она вешает куртки на вешалку. — Как вы? Смогли поспать? — тут же спрашивает Антон, его голос твердый и уверенный. Наверное, именно так нужно говорить с людьми, которые живут в самом страшном кошмаре наяву. Без жалости, без слез — как с людьми, а не с хрусталем. — Нет, — качает Галина головой, поджимая обкусанные губы. — Как Лена? — спрашивает осторожно Арсений, потому что не видел ее уже пару дней, которые ощущаются, как месяцы. Галина тяжко вздыхает, ее выбившиеся из косы пряди напоминают о том, что жизнь, несмотря на происходящее, даже замедлиться отказывается. — Почти не разговаривает. Я не знаю, что мне делать. Я сама с этим не справляюсь. — Мне жаль, — выдыхает Антон, и его голос дрожит, но он быстро встряхивается и продолжает как ни в чем не бывало. — Мы купили продукты для ужина. Он приподнимает руку с пакетом, они стоят снова близко, плечом к плечу, хотя место есть. Арсений не собирается отшагивать первым. — Не стоило, — опускает женщина глаза, ее плечи поднимаются и опускаются медленно, она делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. — Мне неудобно, что вы так… — Галина, — опережает ее Антон, свободной рукой сжимая женское острое плечо немного. — Все в порядке. К тому же, вы только с работы вернулись. Мы просто хотим немного помочь, если можно. Арсений не знает, как столько разного всего уживается в Антоне. Прямо сейчас он настоящий плюшевый великан, окутывающий своей заботой всех находящихся рядом. Это греет сердце даже сильнее, чем теплый воздух квартиры после мороза. — Я была бы благодарна, — говорит она, но словно борясь с собой. Арсений не знает ее так хорошо, чтобы хоть как-то рассуждать о характере, но просить и принимать помощь для нее явно испытание. Но она справляется и с ним. Антон одаряет ее широкой улыбкой, хотя ему наверняка больно вот так улыбаться, и Арсений держит эту мысль крепко ментальными руками, сам не знает, почему. — Боже, что с губой? — вдруг выдыхает Галина, привставая на носочки, чтобы разглядеть. — Все в порядке, — отмахивается Антон, шагая на кухню и начиная разбирать пакет. Арсений идет с Галиной следом, она обеспокоенно все же переспрашивает, требуя не увиливать, и это вызывает слабую улыбку. И у Антона тоже. — Небольшое недоразумение, — вновь пытается не отвечать он, и Галина складывает руки на груди, переводит строгий взгляд на Арсения. — Арсений, — говорит она, и ее тон так похож на тон его отца из детства, что даже немного дергается что-то внутри. — Скажи мне, что случилось. Антон смотрит на него со смешинками в глазах, пожимая плечами, мол, разбирайся сам. — Только если вы обещаете не волноваться, — отвечает Арсений и тут же осознает свою ошибку. У Галины на лице появляется страх. — Что случилось? — выдыхает она и переводит взгляд на Антона и обратно. — Не нагоняй жути, Арс, — фыркает виновник этого разговора. — Просто дали в лицо разок. Галина охает громко, тут же обхватывая рукой челюсть Антона и всматриваясь в губу пристальнее. Словно мама, но эту мысль Арсений не озвучивает и задвигает подальше. — Кто? — спрашивает она нервно, явно переживая. — Местные менты, — отвечает Антон, и Арсений видит в оливковых глазах мягкость и признательность, когда они смотрят на Галину. Совершенно нетипичные для Антона эмоции. — Господи, какой ужас! Это из-за видео? Арсений кивает ей, подходя к раковине и промывая купленную картошку от грязи. — Да, но мы договорились сегодня, и все будет нормально, не переживайте. — Сильно больно? — спрашивает она, в голосе ее столько же переживания, сколько в голосе Антона мягкости. Арсений вертит картофелину в руках, отмывая тщательно. Мама всегда бесилась, если приходилось чистить грязной. — Меня уже пожалели, — усмехается Антон, его голос звучит довольным донельзя. — Не переживайте. Картошка падает из рук в раковину с глухим «бам!», что выбивает еще один смешок из Антона. Арсений краснеет щеками, но делает вид, что сильно занят. Говнюк. — Пойдем, я дам тебе мазь, а то долго заживать так будет. Галина тащит Антона, который в целом-то и не сопротивляется, обратно в зал, оставляя Арсения с его картошкой и красными щеками одного. Он выдыхает, наклоняя голову — ощущение, что с ним играют, только вот не совсем ясно зачем. Шутки ради или чтобы натолкнуть на действия? А к чему приведут действия? Это просто баловство, или все же чуть серьезнее? У Арсения взрывается голова от вопросов, на которые ему никто не ответит, поэтому он просто продолжает мыть картофелину за картофелиной. Тщательно промыть под теплой водой, отложить в сторону, взять следующую. Арсений старается думать только о картошке, когда кто-то вцепляется ему в ноги. Он только потому не вскрикивает, потому что нет сил. Стоит опустить голову, как можно заметить Лену, обнимающую его ноги. Ее каштановые косички умилительно свисают по тонким детским плечам. Он выключает воду, вытирая мокрые руки о толстовку, и садится на корточки. — Привет, Лен, — улыбается он и обнимает нормально девочку, по которой, если честно, успел соскучиться. Она ему не отвечает — только жмется ближе да дышит горячо куда-то в плечо. — Как ты? — спрашивает Арсений шепотом, когда Лена все же прекращает так яростно его обнимать и отходит на шаг. Она явно смущена своим же порывом — опустила глаза в пол и сцепила руки в замок впереди себя. Лена просто мотает головой, все еще молча. Давить на нее не хочется совсем, и Арсений решает принять это за ответ. — Я рад тебя видеть, — кивает он ей, и хоть Лена ему и не улыбается, но все же ее детские глаза выглядят чуть живее. Она смотрит на него пристально, прижимая ладошку к своей груди, и это очевидно что-то значит, но Арсений не очень догоняет, что именно. Но переспросить он не успевает — на кухню возвращаются Антон с Галиной, и Лена краснеет еще сильнее и отходит еще дальше. Галина смотрит на нее с таким разбитым сердцем, что воздухом можно подавиться на вдохе. Она приглаживает выбившиеся волосы на голове дочери и посылает ей слабую улыбку. — Здравствуйте, Елена, — тянет руку Антон, на его губе белая мазь, а на лице слабая улыбка. Лена жмет своей рукой чужую и тут же убегает с кухни, наверное, обратно в свою комнату. — Она со мной не стала разговаривать, — говорит Арсений Галине, поджимая губы. Галина грустно вздыхает, на ее лбу видны морщины, а в висках можно разглядеть седые волосы, но они почти не заметны среди всех остальных. — Она перестала говорить пару дней назад, да, — отвечает она, на секунду прикрыв устало глаза. — Я не знаю, что с этим делать. Не хочу заставлять ее. Антон кивает ей понимающе, глазами выискивая что-то на полках. Его глаза быстро пробегаются по кухне, останавливаясь на Арсении на пару секунд. Хочется отвести взгляд, но не получается. Он смотрит в глаза напротив, и Антон ему подмигивает. Подмигивает! Это что, восьмой класс? Он фыркает у себя в голове, но все же щеки чуть краснеют. Его тело — его главный предатель. Антон, найдя это что-то, достает с полки доску и нож, усаживаясь за стол ближе к стене. — Такое бывает, ей просто тяжело, и это способ, который выбрал ее мозг, чтобы справляться. — Саша ее лучший друг, — выдыхает Галина, садясь по другую сторону стола. — Она, возможно, думает, что он ее бросил. Арсений берет вымытые картофелины в руки и кладет их Антону на доску. Тот кивает и начинает чистить. — А у вас есть чистилка? Я ножом плоховато, — спрашивает он, перемещаясь с ноги на ногу на маленькой кухне. Галина вытаскивает из ящика чистилку, передавая Арсению в руки, и берет еще один нож. Молча за столом они втроем чистят картошку. За окном начинает завывать ветер, а в квартире выше кто-то ругается так громко, что почти можно разобрать слова. Это по-странному почти терапевтическое занятие — вот так сидеть втроем и делать что-то простое. Слушать лишь звуки ножа и чистилки, да дыхание друг друга. Травматические события связывают людей достаточно прочно за короткий период, но Арсений еще никогда такого не испытывал. Чтобы дни тянулись целыми месяцами. С первого дня знакомства с Антоном прошло всего тринадцать дней. Тринадцать! А по ощущениям он знает его уже месяцы, если не годы. Тринадцать дней обычно пролетают в жизни на скорости света — оглянуться не успеешь, как прошел еще один месяц года. А тут словно параллельная вселенная — они все тут мухи в янтаре. Возможно, именно поэтому тут так много людей с уставшим выражением лица. Возможно, здесь один день жизни отнимает столько сил, сколько отнимают три. Арсений вообще не уверен, на каком топливе он еще сам работает — наверное, это та самая глупая надежда. Маленькая, почти угасшая, и все же у него, читавшего в детстве так много сказок, оставшаяся. Стоит всмотреться в сидящих напротив него людей повнимательней, и все видно. И опустившиеся плечи Антона, и его потухшие глаза. Неровная щетина, мешки под глазами. Окровавленные пальцы с ободранной кожей вокруг ногтей. Искусанные губы. Арсений не знает, сколько сил прилагает Антон, чтобы казаться не таким потерянным и уставшим, но явно немало. В груди тянет — он переживает за него. И это глупости — они знают друг друга меньше двух недель, да и то любимый цвет Антона он назвать бы не смог. И все же эта эмоция есть, и от нее никуда не деться. Да и Арсений, если уж откровенно, не сильно хочет от нее бежать. Возможно, помимо надежды его держит на плаву и вот это что-то, что есть между ними. Он не знает что, но оно есть. Возможно, временное и несерьезное, и стоит вернуться в Москву, как оно растворится в воздухе, словно ничего и не существовало. Как те самые мимолетные влюбленности на отдыхе на море в других отдыхающих — ты видишь их лишь за завтраком и иногда на море, и все же не можешь оторвать взгляда каждый раз. Может, Антон для его мозга и есть такой вот мимолетный прохожий. Арсений не знает. Но это кажется слишком простым объяснением тому, какие эмоции он испытывает, смотря в усталые оливковые глаза. Картошку они нарезают тоже молча — гудение холодильника наполняет тишину квартиры. Арсений думает о Лене и не может не переживать. Как поддержать ее, чтобы хоть немного облегчить ту ношу, которую она теперь носит с собой каждый день? — Мазь впиталась, пойдем я еще намажу, — говорит устало Галина, ставя сковороду на плиту. — Ты справишься? Она обращается к Арсению, и он кивает. Масло шипит, стоит ему вывалить картошку на разгоряченную поверхность. Стоит Галине с Антоном уйти, как Лена подходит вновь. Тихой детской поступью доходит до стула и садится, уставившись прямо на Арсения. Он улыбается ей вновь, перемешивая картошку и отворачиваясь от плиты. — Ты не хочешь разговаривать или не можешь? — спрашивает он осторожно, присев на корточки перед ней, чтобы быть одного роста. Лена показывает один палец, уверенно приподняв подбородок. Способ выразить протест — догадывается Арсений. И его восхищение ею становится еще больше. — Мама переживает, — говорит он, и Лена поджимает на это губы. — Ты и с ней не хочешь говорить? Она кивает, нервно поправляя свои каштановые косички. Пряди из них выбились в разных местах, да и сами косы уже чуть ослабли. Он вспоминает все те дни, которые успел провести с детьми, и не может вспомнить, когда еще так сильно переживал за кого-то столь маленького. От редакции еще питерской они один раз писали текст про детей, у которых проблемы со слухом. Арсений лишь фотографировал их, и то, как молодая воспитательница резво общалась с ними на жестовом языке, просто поразило. Он тут же улыбается новой идее. — У меня есть предложение, — говорит он заговорщическим тоном. — Как можно говорить, но без звуков. Ты знаешь? Лена мотает головой, ее глаза становятся чуть шире от интереса. Арсений встает помешать картошку и вновь присаживается перед ней. — Есть жестовый язык. Это когда говорят с помощью рук. Ты знаешь такой? Она вновь мотает головой, и разгорающийся интерес в ее светлых глазах радует неимоверно. — Мы можем выучить буквы, и ты сможешь говорить ими. Как тебе идея? То, как быстро она кивает, вселяет надежду. Ему хочется тут же обнять ее крепко и заверить, что все будет хорошо. Но он не может этого сделать. Потому что и сам в это особо не верит. Он вновь встает, перемешивая шипящую на сковороде картошку еще раз, и пытается вспомнить все буквы, которые ему показывали достаточно давно. Приходится лезть в телефон и искать картинки, но как и Лену, его захватывает энтузиазм. — Хорошо, смотри, значит буква «а» это просто сжатый кулак. Он поднимает свою руку на уровень головы Лены, чтобы ей было лучше видно. Она повторяет за ним и кивает, когда сжимает ручку в кулак. — Потом «б», но она сложнее. Надо полусогнуть все пальцы, кроме указательного. Видишь, будто бы даже похоже на «б», да? Лена складывает пальцы в правильную позицию и вновь кивает. У нее серьезное сосредоточенное лицо. — «В» — это просто ладонь, словно пять кому-то хочешь дать. Их отвлекают шаги из коридора — Лена тут же нервно озирается, словно хочет уйти. Арсений кладет ей руку на коленку, словно останавливая. — Все хорошо, им тоже стоит выучить. Как они будут понимать нас? Она смотрит на него внимательно и кивает неуверенно, и от маленькой победы Арсений не сдерживает улыбки, хоть и скрывает ее тем, что вновь мешает еду на сковороде. Антон подходит к нему, они сталкиваются плечами. От него все еще тонко пахнет никотином и холодом. — Давай я, — говорит он, вынимая деревянную лопатку из рук Арсения осторожно. Они почти переплетаются пальцами в процессе, и Арсений сдерживает вздох, который так и норовит вырваться из него. Антон с ним словно играет, и это немного бесит. Поэтому он в отместку задерживает свои пальцы на чужих, и они, как два идиота, держат эту несчастную лопатку вдвоем какое-то время. Арсений чувствует чужой взгляд на своей щеке, но не поворачивается. — Давай продолжим, — говорит он вместо этого, разворачиваясь вновь к Лене. Она кивает, косясь на сидящую рядом маму. Стесняется. — Значит «г» у нас это большой и указательный палец, — говорит он, делая букву из свои пальцев. — Видишь, даже похожа на нее чем-то. — Что вы учите? — спрашивает Галина, смотря на дочку с теплотой и страхом одновременно. — Язык жестов, чтобы она могла говорить с нами, даже когда не хочет голосом. Галина смотрит теперь Арсению в глаза, и ее карие наполняются слезами, которые она так и не проливает. Кивает и благодарно улыбается. Арсений чувствует, как сердце пропускает удар. — Это отличная идея, — говорит женщина и смотрит на дочку. — Можно я с вами? Когда Лена кивает ей, у Арсения тоже слезятся глаза, но он упорно продолжает показывать буквы. Ужин выходит молчаливым, но, может, теперь это их новая норма поведения. Они просто едят картошку, и Лена перебирает пальчиками свободной руки, продолжая учить дактиль. Антон смотрит на него почти все время, и Арсений чудом лишь не давится ни разу за ужин. Картошка выходит вкусной и золотистой, а запах от нее теперь перебивает запах сигарет от сидящего сбоку Антона. Они возвращаются в зал с теплой едой в желудках, и Арсений знает, что завтра утром все начнется заново. Честно говоря, он не знает, чего боится больше — что завтра все закончится, или что оно не закончится никогда. Лена убегает в комнату, попросив нарисовать ей небольшую памятку. Правда, пока она смогла сказать «нарисуй» руками, прошло минут пять, но Арсений все равно жутко горд. Это чувство такое же теплое, как и картошка в пустом желудке. Поэтому он рисует, как может. Художник из него так себе, но он старается. — Спасибо вам, — говорит Галина тихо и устало, пока Арсений рисует положение руки при букве «к». — Все в порядке, — заверяет ее Антон, его низкий голос пробивает в самый позвоночник. Они втроем сидят на стареньком диване, и это по-странному терапевтически. Вот так сидеть в тишине и просто переживать происходящее вместе. — Мне очень жаль, что так вышло, Антон, — говорит она, кивая на чужую разбитую губу. — Вы тут никаким боком, Галина, — заверяет он ее, почесывая щетину. — Не берите на себя грехи других людей. Арсений не знает, что в ее глазах сейчас, потому что продолжает выводить кривые руки, и наверное, это к лучшему. На ее лице столько тяжести, что смотреть иногда просто невыносимо. — Можно спросить вас о его отце? — спрашивает Антон осторожно, и Арсений сам застывает на середине рисунка, задерживая дыхание. Галина молчит, и он поворачивает голову, чтобы посмотреть на них. Она не выглядит ни обиженной, ни злой. Лишь уставшей. Кивает медленно. — Да, Андрей, — говорит она. — Его нет с нами уже год. Вы наверняка уже слышали, что случилось, да? Арсений возвращается к рисунку, оставляя тяжелый разговор Антону. — Да, но вы же знаете, как работают слухи. Наверняка это немного неправда. Галина усмехается, но это тяжелый смешок, горький. — Он правда застрелился у нас в гараже. — А мы слышали, что прямо в квартире, — жмет Антон плечами. — Вот вам и слухи. — Это для пущей драматичности, будто того, что мой муж выстрелил себе в лицо, недостаточно, — фыркает она. Арсений сглатывает ком в горле. — Мне жаль, — говорит Антон. — Это он мужчина в форме на фотографии? — Да, он воевал в Чечне. Вы наверняка представляете, что война делает с людьми. Арсений заставляет себя через силу рисовать букву «у», сосредотачиваясь на этом. Разговор за его спиной весит тонну. — Только представляю, — кивает Антон. — Из-за этого? — Наверное, — говорит она тише. — Знаете, он после Чечни прикрывал сигарету рукой, когда курил, чтобы не было видно уголька. Так могут заметить снайперы в ночи. Так что он никогда с этой войны и не вернулся. Я думаю, что потеряла его еще тогда. Все остальное было делом времени. То, с каким холодом она это говорит, вызывает дрожь. — Война — это ужасно. — Она заканчивается на поле, — подтверждает Галина. — Но иногда не заканчивается в головах. После нее он вернулся совсем другим человеком. Но я любила обоих. Арсений силой заставляет свою руку не дрожать. — Ему было тяжело здесь. Я лишь жалею, что все произошло вот так… драматично. И что нас троих не хватило, чтобы вернуть его по-настоящему домой. — Несмотря на то, что я хорошо обращаюсь со словами, у меня нет их сейчас. Галина на это лишь улыбается сломанной улыбкой. — Я все вижу в твоих глазах. Ты слишком хороший человек, Антон. Арсений дорисовывает «я» и поднимает голову, когда Антон отвечает. В зеленых глазах и вправду все написано почти что. Галина как никогда права. — И этого все еще иногда недостаточно.***
Арсений знает, что у него дома куда лучше матрас — буквально стоил одну зарплату, если что. Потому что он человек комфорта — его спина стоит тех денег, которые он вложил в свою кровать. Однако после долгого дня на ногах кровать в номере ощущается ну просто облачком из Рая. И совсем не важно, что ему, возможно, столько же лет, сколько и Арсению. И пусть он наверняка грязный, стоит лишь его перевернуть. Арсений разваливается на нем, распластавшись по всей кровати. Буквально в позе звезды. День кажется бесконечным. Как и вчерашний, впрочем. Как и дни до этого. Кажется, он проснулся в этой постели неделю назад, а не всего лишь шестнадцать часов. Ноги гудят от усталости, а голова кажется ватной. Арсений смотрит в потолок, освещаемый лишь фонарем с улицы, чей свет проникает сквозь окно. Он старается не думать о вечере в квартире Чанышевых много — по крайней мере об отце семейства. Вся история кажется до жути драматичной, и ей бы существовать только в фильмах, чтобы трогать души зрителей, а не в реальности. Потому что в реальности людям приходится с этим жить до конца своих дней. И от этого тошнит — две недели здесь так сильно уменьшили его веру в человечность в людях, что хочется блевать. Стук в дверь вырывает из дремы — Арсений трет глаза, замечая, что в комнате стало на порядок темнее. Видимо, он успел заснуть. Телефон показывает время ближе к часу ночи. Паника тут же скачет вверх. В прошлый раз он застал Антона на пороге с разбитой губой. Мозг тут же рисует картинку разбитой головы. Арсений чуть ли не подрывается с кровати, открывая дверь так резко, что пугается сам. Антон стоит и выглядит… в порядке. Не в крови, глаза, руки и ноги на месте. — Ты чего? Напугал? — спрашивает он, чуть усмехаясь над часто дышащим Арсением. Силой воли Арсений не стукает стоящего улыбающегося перед ним говнюка. Лишь открывает дверь шире, пропуская в номер. В этот раз он заснул в том, в чем пришел — джинсах и свитере, и только сейчас он понимает, что сильно вспотел. Ну хоть не в трусах и подколов не будет. — Я спал, — ворчит Арсений, закрывая за Антоном дверь. Тот проходит в номер, как к себе домой. Впрочем, это не бесит, а скорее от этой мысли что-то искрит внутри. — В одежде? — То тебе в одежде не нравится, то без, — фыркает он. — Я не говорил, что без одежды мне не нравится, — тут же подхватывает возможность для шутки Антон и ложится на кровать. Арсений предпочитает не подкармливать чужие юмористические потуги и вместо этого садится на кресло напротив. Антон в футболке и спортивных штанах, его кудри спутаны, словно кто-то специально сцепил завитушки между собой. Хочется поправить, но он лучше сам себе руку откусит, чем потянется к чужой голове. — Что случилось? — спрашивает все еще сонный Арсений, подпирая подбородок рукой. — Просто зашел, ты мне не рад? — фыркает Антон и приподнимается на руках. Арсений не смотрит туда, где футболка чуть поднялась. Не смотрит на чуть светлые волосы, уходящие за резинку штанов. Не. Смотрит. — Ты просто так не приходишь. — Это неправда, — отмахивается Антон и садится на кровать, хлопая по месту рядом с собой. Арсений вопросительно поднимает бровь и не сдвигается с места ни на сантиметр. Рядом с Антоном опасно находиться — Арсений плохо держит себя в руках возле него. — Арс, — выдыхает Антон. — Садись и научи меня алфавиту руками. Эта просьба удивляет — зачем ему? Но он спрашивать причину не решается. — Ты отсюда не видишь что ли? Антон растягивает губы в ухмылке. — У меня минус тысяча, — говорит он. — Ты не знал? Это вранье, наглое причем. У Антона хорошее зрение. Почему-то просьба закручивает органы в животе в узел. Арсений ругает себя за эту реакцию. Ну что с ним такое? Потому что он садится. Потому что реально ведется вот на эту фигню и садится рядом. Бедро упирается в бедро горячо и приятно. И это бесит. Потому что когда такое случается, например, в переполненном метро, то Арсений не испытывает по этому поводу ничего. А сейчас от тепла чужой кожи хочется просто кричать. Он сдерживается, поджимая губы. — Интернета не существует? — вновь фыркает он, даже самостоятельно понимая, что это очевидная защитная реакция. Антон на это не отвечает и лишь закатывает глаза. Ждет объяснений. Арсений тяжело вздыхает и поворачивает корпус. Теперь они смотрят друг на друга, и это еще хуже, чем когда они прижимались друг к другу бедрами. — Ладно, — выдыхает он раздраженно. — «А» — это сжатая в кулак ладонь. Антон сжимает правую руку, да и выглядит так, словно готов быть самым прилежным учеником на свете. Арсений показывает конфигурацию руки для «Б», «В», «Г». Они доходят до «Р», когда свет из окна вдруг отвлекает Арсения. Красно-синие огни ползут по потолку, а мигалка заставляет тут же застыть на месте. Словно на рефлексе. — Это за нами? — спрашивает он бездыханно, смотря в оливковые глаза напротив. Антон смотрит на него почему-то с усмешкой, и это бесит. Этому дураку и море по колено, но это не значит, что нельзя в нем утонуть. Арсений встает с места, медленно подходя к окну. Красно-синие огни все еще танцуют на потолке. Он выглядывает, но это оказывается лишь машина ДПС. Выдох выходит громким. Тут же кто-то тянет его за руку, и, не удержавшись на ногах, он падает на кровать, успев выставить руки перед собой. Обе руки упираются во что-то мягкое, и под ним кто-то издает тяжелое «уф!». — Антон! — тут же вскрикивает он, стараясь подняться. Он лежит щекой на чужой груди, и это до спертого дыхания неловко. Антон трет живот, в который уперся обоими руками Арсений, и жмурится от боли. — Ты чего творишь?! — возмущенно шипит Арсений, но почему-то не двигается с места. — Да я просто тебя хотел от окна убрать, а ты дерешься! В отместку Арсений еще раз бьет по животу, но легонько. Для проформы. Антон его руку перехватывает, сковывая своими длинными пальцами запястье. Стук его сердца бахает прямо в ухо Арсению. Это… слишком. — Ты стал параноиком, — говорит он тихо, и никто из них даже не пытается поменять положение. Арсений так и лежит неловко на чужом теле своей головой, ногами все еще упираясь в матрас. — Не станешь с тобой, — отвечает он так же тихо. — Это просто гаишники. Он знает. Но стоит другому человеку это произнести, как становится спокойнее. Он выдыхает. — Я знаю. — Если только ты не спрятал от меня невидимый лодкомобиль, Очкарик. Арсений сначала хмурится, а потом догоняет. И это вызывает настоящий смех. — Ты серьезно отсылаешь на Губку Боба? — смеется он, и грудь под ним тоже заходится в смехе. — Ты понял! — восклицает он. — Ты реально гик. Арсений тыкает свободной рукой Антона куда-то в живот. — Сказал ты! И ты кто, получается? Морской супермен? — Хочешь покажу свой пресс? — тут же находится Антон своим хитрым тоном. На этот вопрос Арсений не отвечает. Потому что не знает, что бы ответил он на самом деле. Надо бы вставать с чужого тела, потому что происходящее кажется странным и неловким, но не хочется до дрожи. Чужой большой палец мягко поглаживает его запястье, и Арсений сдерживает вздох. Запястье — запретная тема! По всему телу бегут мурашки, а дыхание застревает где-то в горле. Это запрещенный прием, хоть Антон об этом и не знает. Он ловит еще один судорожный выдох и пытается вырвать руку из чужой хватки. — Чего? — шепчет недоуменно Антон, и Арсений не знает, как на это ответить. — Щекотно, — бурчит он, и когда пальцы разжимаются, то он жалеет. Хочется тут же вернуться на пару секунд назад и промолчать. — Прости, — выдыхает Антон, и его горячее дыхание проходится Арсению по уху и шее. Нет, ну он словно специально! Потому что хуже этого может быть только осознание того, как неудобно становится находиться в джинсах. Блять. Арсений пытается встать, но руке упереться некуда, кроме чужого тела. И это плохо. Он не хочет еще раз касаться чужой кожи, даже сквозь тонкую ткань футболки. Вместо этого он пытается протянуть руку ниже, чтобы опереться, но проходится ладонью по низу живота и опускается случайно еще ниже. Щеки затапливает жаром. Он тут же одергивает руку. — Блять, Арс, — выдыхает Антон, и его живот напрягается на пару секунд. — Ты специально? — Прости! — тут же извиняющимся тоном просит он, но попыток не оставляет. — Чего делаешь? — недовольно спрашивает Антон. От глупого вопроса брови взлетают вверх. — Пытаюсь встать, вообще-то! — И зачем? — спрашивает Антон каким-то особым тоном. Арсений тут же замирает. Он не понимает, что все это значит, и голова пухнет от панических мыслей. Он ответить на вопрос не может. Чужие пальцы вновь смыкаются на его запястье и поглаживают мягко. От неожиданности выдох сдержать не получается. — Вот оно что… — довольно тянет Антон тихим голосом, и от этого горят даже уши. Арсений чувствует себя дичью, которую в угол загнал хищник. И он даже не уверен, что хочет спасаться. Какой ужас, что с ним происходит… — Антон, — просит Арсений, да только сам не понимает, что именно. «Прекрати»? Или «сожми крепче»? — Да? — больше выдох, чем звук, но Арсений все равно улавливает. Чужая грудная клетка вздымается куда чаще, чем нужно для обычного дыхания. Арсений прикрывает глаза, и под закрытыми веками пляшут цветные пятна. — Что ты делаешь? — все же выдавливает он из себя. — Остановиться? От вопроса все тело словно стягивает веревками. Арсений чувствует себя русалкой, пойманной моряками. Потому что в вопросе Антона реально беспокойство, что он переступает черту. Но он ее и переступает! Проблема в том, что Арсений не знает, против он или нет. Потому что рот отказывается произносить «нет», хотя мозг только об этом и кричит. Но он не может. Не может, потому что от одного лишь поглаживания по внутренней стороне запястья перехватывает дыхание. Это все может ему чудиться, а какие-то вещи он может вполне притягивать за уши. Но зеленые глаза и вправду часто оказываются на нем. И смотрят так тяжело, что не почувствовать невозможно. Арсений разрешает себе чувствовать в этот раз. — Нет, — выдыхает он и жмурится. Что он наделал, боже. — Арс, — почти мурчит голос снизу. — Дыши. Довольный тон даже не бесит, а лишь разжигает что-то внутри сильнее. В отместку Арсений подтягивается чуть выше и вжимается носом в чужую щеку. Антон тут же затыкается, слава богам, и замирает. Это немного пьянит властью. Арсений хихикает так тихо, как только можно, и жмется губами к носогубной складке. Короткие волосы на лице чуть колются, но это не сильно мешает. Точнее, не мешает вовсе. Вот так дразнить его — весело. И Арсения это пьянит, но Антону явно не по душе. Он доворачивает свою голову резко и впивается в губы так же стремительно, даже чуть делая больно. Но на это тоже все равно, потому что Арсений тут же раскрывает рот, и чужой горячий язык быстро проникает внутрь, словно спешит куда-то. Это сбило бы с ног, стой он на них, но он, к огромному счастью, лежит на чужом теле. Длинные руки обхватывают его спину, а он сам переносит полностью вес. Они практически лежат друг на друге штабелем, и это смешная поза, но Арсению не до этого, потому что чужой рот слишком сильно занимает его сейчас. Но поза неудобная, шея болит от напряжения, и Арсений все же поднимается корпусом, усаживаясь на чужом животе, и наклоняется вновь вниз. Красно-синие огни все еще в комнате, и они красиво подсвечивают лицо Антона, словно они в клубе каком-то. Теплые ладони спускаются со спины на ноги, сжимаются на бедрах до легкой боли. Антон прикрывает глаза, когда Арсений спускается чуть ниже. Потому что он чувствует чужое желание физически — оно упирается в него, твердое и горячее. Он понимающе хмыкает, потому что сам в таком же положении, и вновь целует мокрые от слюны губы, мягко и осторожно. Это кружит голову, все происходящее — он не совсем уверен, что это реально. Что он правда сейчас целует своего коллегу, пока комнату освещают два цвета, которые за последнее время успели надоесть. Антон целует его медленно, не торопит темп, и это еще хуже, чем быстрый. Потому что Арсений почти уверен, что он плавится, словно сыр на сковороде. Он обхватывает своими руками чужое лицо, одной поднимаясь к мягким кудрям челки. На затекающую спину тоже все равно, как и на ноги, все тело искрится изнутри, словно он бутылка шампанского, наполненная пузырьками. Чужие бедра толкаются вверх, выбивая воздух из легких. Этот выдох Антон ловит своим ртом, и… Арсений не уверен, что может дышать после такого. — Блять, — произносят губы снизу, и Арсений не может не улыбнуться. Он уверен, что Антон тоже чувствует его своим животом, и это одновременно и суперстыдно, и супервозбуждающе. Арсений не уверен, чего хочет больше — отстраниться или потереться. Но решить не успевает, потому что Антон поднимается корпусом, и они оказываются оба сидящими на кровати, переплетенные конечностями. Арсений кладет голову на чужое плечо, восстанавливая дыхание, которое отказывается приходить в норму все равно. Чужие руки все еще бегают по спине. Им, очевидно, стоит притормозить, и от этой мысли хочется тут же избавиться, но он знает, что не стоит. — Думаю, нам нужно тормознуть, — повторяет его мысль Антон. Арсений согласно мычит, потираясь носом о щетину на щеке. Антон вымученно стонет. — Последний раз, и я пошел, — шепчет он. — Последний, — кивает Арсений, поднимая голову окончательно. Он так близко, что расплывается перед глазами. — Да-да, — выдыхает спешно Антон и вновь наклоняется к его губам. Живот напрягается неосознанно от чужого языка, так медленно скользящего по его собственному. Щекочущее ощущение пробегает по всему телу. Так легко в этом потерять время — просто целоваться в тишине, в комнате вдвоем, в которой нет ничего, кроме желания. Только светлое, хоть и тяжелое чувство. Никаких сожалений, никаких горестей. Только чужие теплые ладони с холодными кольцами и до дрожи мягкие губы. Арсений не хочет возвращаться в реальность ни за какие деньги. Но Антон отрывается в один момент, и он знает, что это все. Язык проходится по губам неосознанно, все еще можно ощутить привкус никотина и чего-то еще. Горячее свидетельство возбуждения все еще ощущается, упираясь ему в живот. Как и его собственное, впрочем. — Завтра нужно доучить алфавит, — шепчет Антон немного растерянно, вставая с кровати неловко. Арсений не смотрит никуда ниже пояса. Не. Смотрит. Просто кивает, и когда Антон закрывает за собой дверь, то просто падает обратно на спину, прикрывая горячее лицо руками. Второй день весны начинается как нельзя более клишированно, решает он.
