Витраж из осколков магии и осеннего солнца

Николас думает, что что-то в нём неумолимо меняется, когда Мэрил, обычно с очевидным испугом подлетающая к нему по учебным вопросам или по поводу статей в свою газетёнку, вдруг за завтраком спокойно плюхается рядом, увесисто хлопая его по плечу так, что Вульфвуд даже давится кашей. Он тут же посылает в девчонку самый свой убийственный взгляд, но гриффиндорка только начинает щебетать что-то про совместное занятие по зельеварению и просьбу скатать домашку к истории магии. — Ой, да ладно тебе, не строй буку, — строит глазки Страйф, но заметив, что это не работает, вздыхает и опирается щекой о ладонь. — Вэш с плохими людьми не дружит, но всякое же случается. Вот я и решила присмотреться к тебе поближе. Ты хоть помнишь, как меня зовут? Слизеринец только вздыхает, отхлёбывая апельсинового сока, и следом кивает: как тут забудешь. Девчонка сияет во все тридцать два и продолжает что-то радостно рассказывать. Николас вдруг думает, что он как-то даже не против. Дни неожиданно наполняются новыми смыслами. Рутину разбавляют посиделки в библиотеке, когда Вэш всеми силами пытается объяснить Мэрил и Нику одно из заклинаний по трансфигурации, а они третий час к ряду тупят, заставляя Урагана растерянно улыбаться и пробовать вновь и вновь. На обеде Вульфвуда всё чаще утаскивают за один из соседних столов: то обсудить последние новости, то припугнуть какого-то умника с рейвенкло, то просто принять участие в споре о различиях квиддича и футбола. Он ловит в коридорах опять убегающего Харрикейна за шкирку, отваживая преследователей одним своим хмурым видом или утаскивая хаффлпаффца в свеженайденные тайные проходы. А ещё — неожиданно — ходит на все занятия, чтобы освободить вечерние часы и раз-другой подловить Вэша у кухни, чтобы тот снова провёл его за картину с фруктовой тарелкой и довёл до инфарктов всех домовых эльфов своими чрезмерной вежливостью и нежеланием отдавать приказы — только просить. Слишком уж это было уморительно — как Ураган мялся, пытался выкрутиться и слегка пихал в живот хохочущего Вульфвуда. — Не хочешь со мной проведать мапи на закате? — как-то раз спрашивает Вэш, пока Николас рядом строчит эссе по защитным чарам. В библиотеке в ранний час никого нет, солнечные лучи косо падают на каменный пол сквозь светлые витражи, высвечивая кружающую в воздухе пыль. Запах книг умиротворяет, и Вульфвуд не сразу отвлекается от своего пергамента, неопределённо мыча. А потом наконец ставит точку, потягивается и переспрашивает. — Свидание! — выпаливает Харрикейн, заставив вздрогнуть обоих, а библиотекаря на другом конце зала — требовательно застучать по столу: "Тишина!" — Сви…дание? — тупо повторяет Нико. Крошечные шестерёнки в мозгу со скрипом начинают движение, а вот бабочки (хотя скорее уже — настоящие драконы) в животе устраивают воздушные гонки. — На закате в теплицах очень красиво, — краснеет ушами Ураган, бросая взгляд из-под ресниц. — И малышей проведаем. Ты же о них спрашивал. Волосы Вэша снова сияют нимбом в солнечных лучах, и Нико вдруг совсем не в тему думает, что хаффлпаффец перестал перед ним извиняться. Видимо, привык к обществу Вульфвуда. А потом смысл чужих слов всё-таки доходит — "сви-да-ни-е" — и он не может не ухмыльнуться, чувствуя странный симбиоз спокойствия и крайней степени взволнованности. — Что, Хохлатый, не смог устоять перед моими чарами? Харрикейн краснеет уже всем лицом — и заливисто хохочет, за что их всё-таки пинками выгоняют из читального зала.

***

Теплицы на закате правда прекрасны — это признаёт даже далёкий от искусства Николас. Солнце бликует на краях стёкол, рассыпаясь осколками радуги по всем поверхностям, воздух полнится ароматами цветов и влажной земли, шуршат "живые" растения и где-то недалеко журчит вода. На языке чувствуется какая-то сладость — то ли от стоящего неподалёку вазона мяты, то ли от недавно съеденного вишнёвого леденца. Вэш заговорщически поворачивает за ними замок на двери и тут же чуть не сбивает ближайший ящик с инструментами, секундой позже оборачиваясь к Нико и приставляя палец к широченной неловкой улыбке: "Молчи об этом". Вульфвуд протягивает ему руку — "Может, хоть так ничего тут не разнесёшь" — и Харрикейн нерешительно берётся за неё ледяными пальцами. Мурашки проскальзывают сплошным потоком от запястья по позвоночнику, и остатки мыслей покидают голову Нико, оставляя приятную звенящую пустоту и чужой сверкающий образ. Мапи встречают давних знакомых неясными радостными повизгиваниями, а уже знакомый слизеринцу "старший", побывавший у него на ладонях, узнаёт давнего кормильца и даже выбирается на тонких ручках-корешках из земли, чтобы приветственно потянуть брюнета за мантию и прощебетать что-то на своём, цветочном. Вэш рядом тихо умиляется, поглаживая мапи по листочкам, и Вульфвуд следует его примеру, радуя необычного питомца. — Они редко сразу людей принимают, — произносит Ураган, подливая воды в горшочки и проверяя наличие пыли на соседнем зелёном кусте. — Обычно максимум позволяют о себе позаботиться, а потом только ругаются и кидаются землёй. Со мной вот два месяца не хотели дружить! — шутливо возмущается, а потом поворачивается к Нико, поджимая тонкие губы в улыбке. — Я же говорил: они чувствуют, что ты хороший человек. Нико хочет сказать, что Вэш намного лучший человек, чем он. Что Ураган почему-то своё сердце всем безропотно вручает, мол, обустраивайтесь, занимайте любую комнату, мне не жалко, всем места хватит. А если кто-то хрупкий орган отталкивает, кидает об землю и топчет, то только пожимает плечами — "Я привык" — и снова пытается со всеми вокруг подружиться. И как будто всегда готов, что в чужих сердцах ему места совсем нет. Что-то внутри от этих мыслей вибрирует, и Вульфвуд проглатывает фразу, не начав, вместо этого подходя к Харрикейну ближе и наблюдая, как тот оглаживает крупные листья куста, убирая крошево земли. Тонкие бледные пальцы действуют плавно и чётко — совсем не как когда Вэш торопится перекусить, закидывая в сумку бутерброды и половину вываливая на пол, или когда чуть не роняет склянки на зельеварении. Засмотревшись, Нико чувствует, как дыхание слегка сбивается, а внизу живота что-то сводит. Хотелось бы тоже снова почувствовать прикосновение этих умело-неловких рук. И, может быть, чуть дольше и дальше обычного. Вэш, будто читая чужие мысли, вдруг оборачивается, становясь к Вульфвуду лицом. Голубые глаза отражают солнечные лучи и окружающую зелень, отливая бирюзовым, но этот цвет шаг за шагом вытесняется тьмой расширяющихся зрачков. Нико только хочет спросить, что не так, когда чужая прохладная ладонь накрывает его глаза, заставляя зажмуриться, и плавно перетекает на щёку, поглаживая у уха. Мурашки проскальзывают вслед за касанием, затем самовольно охватывая шею и спину. И вдруг сквозь теневые блики под веками начинают искрить десятки бенгальских огней. Потому что губ Николаса касаются чужие обветренные и искусанные губы: в отличие от рук — горячие и опаляющие чужое лицо жарким дыханием. Вульфвуд прерывисто вздыхает и слепо тянется, обнимая одной рукой Урагана за тонкую талию, притягивая немного ближе, чтобы всем телом чувствовать чужое тепло, чтобы удостовериться, что всё это не очередной его сон. Другая ладонь путается во взъерошенных прядях и проходится по коротким, щекочущим кожу волосам на затылке, — и Нико готов отдать богу душу за это мгновение. Поцелуй мягкий и медленный, немного неумелый, но он разжигает внутри что-то настолько правильное, что всё остальное в мире уже кажется совсем неважным. Когда Вэш отстраняется, его щёки лихорадочно горят, а глаза мутно поблёскивают скрывающимся за горизонтом солнцем. Нико проводит большими пальцами по чужому румянцу, обжигаясь, и осознаёт, что сам сейчас — задыхающийся, краснеющий и не находящий слов. И что руки позорно подрагивают на чужой коже, но Харрикейн всё равно ластится к касанию, оставляя на запястье ещё один невесомый поцелуй. — В этот раз твои губы такие сладкие… Мне нравится. Это вишня? Господи ж ты блять боже

***

Николас меряет площадку под любимой крышей шагами, не в силах усидеть на месте. Плевать уже и на "Превосходно" по зельеварению, и на вдруг свалившуюся посреди завтрака на голову посылку с гостинцами из приюта (хотя благодарное письмо Вульфвуд, разумеется, уже отправил домой, а сладости и сигареты запрятал на дно чемодана). Просто все мысли слизеринца — о чужой холодной ладони на его щеке и горячем касании губ следом. Желудок делает очередное сальто внутри, а Нико мимоходом впечатывается лбом в ближайшую стену — от избытка чувств. Леденец хрустит на зубах — потому что сладкое Вэшу нравится намного больше, чем горький вкус табака — раскалываясь и царапая осколками язык и щёки. В следующий раз он сделает всё ещё лучше, чтобы Ураган сам краснел, запинался и больше никогда не вспоминал ни о своём прошлом одиночестве, ни о том, как именно Николас похерил их первый поцелуй, вынудив хаффлпаффца брать всё в свои руки. Да, точно, он сделает всё, чтобы Вэш был счастлив, чтобы улыбался только искренне, чтобы ему было хорошо, заставит его полностью забыться в этих чувствах, и… Мысли ненароком сползают в горизонтально-кроватную плоскость, и Вульфвуд бьёт себя по щекам. Рано, Николас. Только когда сам Ураган будет готов, не против и всеми руками "за". Никакого давления и насилия в этом доме. Сахарный вкус растекается по языку, и Нико ловит себя на глупой улыбке. Даже курить не хочется, во дела. Он касается уголка губ с фантомными следами чужого тепла и снова вздыхает, в который раз пересекая узкую площадку и тормозя у ограждения. Сумерки окончательно накрывают Хогвартс, тени затапливают землю туманной синевой. Но равномерное поле мирного вечера вдруг взрывается мелкими с такого расстояния вспышками. Одна, две… Пауза. Ещё пара — других цветов. Они рассыпаются искрами в полумраке, и до Вульфвуда не сразу доходит, что это вспышки заклинаний. Внизу, под прикрытием Запретного леса, кто-то дерётся. Силуэтов не разобрать: они тёмными пятнами теряются во влажном воздухе, танцуя среди деревьев. Под ложечкой тревожно сосёт, а сердце падает куда-то к родной гостиной: знает он один ураган, любящий влезать в неприятности. Десятки ступеней вниз пролетают одним смазанным впечатлением.

***

— Ты знаешь, что я магглорождённый? — спрашивает Легато тогда, в темноте задёрнутого полога. Нико непонимающе хмурится, но потом вспоминает, что Блусаммерс погасил палочку и тоже не видит его лица, так что неопределённо мычит. Легато возится где-то в одеяле, пиная чужие ноги ледяными ступнями, за что тут же получает, судя по сдавленному "оху", в живот. — Какая вообще разница? — Тебе — абсолютно никакой, я уже понял, — ворчит товарищ, очевидно, потирая место ушиба: шуршат простыни. — Но вот Наю… — Оу, — тянет Нико, складывая в голове кусочки паззла: "Око Михаила", "власть волшебникам — смерть магглам", "родители Легато". А потом замирает, осознавая. — Погодь, ты как с ним вообще сдружиться умудрился при таких вводных? Блусаммерс как-то грустно вздыхает. Странно: а Вульфвуд успел подумать, что тот сейчас опять словит приступ ярости. Тишина длится долгие минуты, вязко растекаясь по кровати, и Нико даже предполагает, что синевласка уснул. Но тот вдруг продолжает тише прежнего — будто исповедуется. — Сначала он не знал. Просто не спрашивал, а у меня как-то не было повода рассказывать. Курса до второго-третьего, наверное. А потом… ну… — кажется, Нико только по дрожи в чужом голосе слышит, как Блусаммерс удушливо краснеет. Это интригует, так что он выпрямляется, всем телом обращаясь в слух. — Господи, только не смейся, Каратель, иначе, богом клянусь, я тебя отделаю по полной! — Вульфвуд уже хочет пробормотать глупое обещание и поторопить Легато, как тот выпаливает. — Потом-я-как-идиот-уже-окончательно-влюбился-в-него-и-пообещал-посвятить-всю-жизнь-его-идеям. — Какого… — наступившую тишину можно резать ножом. Нико даже не слышит чужого дыхания, лишь видит слабый блеск в чужих глазах на другой стороне кровати: это звёзды потолка отражаются в расширенных зрачках. — В смысле? — По мнению Ная, мой худший недостаток — моя кровь. И поэтому, когда его идеалы воплотятся, я эту кровь вместе с сердцем отдам ему. До тех же пор я могу быть рядом и помогать. У Николаса в голове обезьянка бьёт в тарелки, раз за разом повторяя чужое скороговорку-признание. Стоп, что? Нет, типа… Реально, что? Он оказался в бразильском сериале? Сейчас откуда-то выпрыгнут с маг-камерой и скажут, что это розыгрыш? Что? "Влюбился" и "отдать жизнь"? На слизерине их поколения вообще одни психи и геи, что ли? — То есть ты хочешь сдохнуть? — уточняет Вульфвуд скептически и — кажется, наловчившись — успевает перехватить чужую взметнувшуюся в пинке ногу. — Я не хочу, в этом-то и прикол. Господи, серьёзно, я думал, ты меня поймёшь, а ты полнейший придурок, — Легато вскакивает, явно переживая новый приступ агрессии и намереваясь тут же уйти, но Нико не отпускает чужую ногу, заставляя парня рухнуть обратно на кровать. — Тогда давай я попробую высказать свои догадки, — в ответ звучит только чужое злобное сопение, и нога дёргается, пытаясь вывернуться, что Николас принимает за знак одобрения (в целом, ему плевать). — Ты в юные несмышленые годы наобещал Наю воздушные замки и думал, что трагическая смерть ради счастья любимого — это ой как круто и ой как нескоро. А сейчас подрос, столкнулся с последствиями, и понял, что и человек он дерьмо, и помирать не хочется? — …Кроме первого. Про дерьмо, — слегка безумно смеётся Легато, смирившись с тем, что его никуда не отпустят, и снова обнимает подушку. — К твоему великому удивлению и своему несчастью, я не могу просто отвернуться от Ная. Он будто… зачаровал меня. Хотя ты прав, иногда он перегибает, но… — парень на секунду задыхается, набрав в лёгкие слишком много воздуха. Голос срывается. — …Я не могу ему противостоять. Я сделаю для него что угодно. — Это диагноз, бро. — Поэтому противостоять ему будешь ты, — кажется, фраза должна звучать приказом, но голос Легато сползает на верхние ноты, практически умоляя. Нико слышится призрачный всхлип-смешок, но Блусаммерс не шевелится, поэтому Вульфвуд грешит на галлюцинации от недосыпа. — Спаси его от него самого, Каратель. Хотя бы ради своего Урагана. Пару дней спустя Нико просыпается посреди ночи и слышит то, что не должен. — Такое красивое лицо… Но в нём есть ужасный, отвратительный недостаток, — сладко тянет откуда-то справа, со стороны своей кровати, Найвз. — Ты знаешь, о чём я, Легато? Нико приоткрывает один глаз, стараясь дышать всё так же размеренно-сонно: дикий зверь всегда почует добычу. Но Миллионз, сидя на роскошном серебристом покрывале, не обращает внимания ни на что вокруг, кроме совсем белого в ночной синеве Блусаммерса, чей подбородок Най притворно-нежно сжимает. Он будто светится в темноте: весь из призрачных серебристых теней и искр. Кровати стоят близко, а луна сегодня такая яркая, что Нико может разглядеть даже рваное движение кадыка синевласого и мелкую дрожь его пальцев. — Я полон грязной крови. Я всего лишь ничтожный маггл, — выдыхает Легато восторженно-болезненным полустоном, позволяя Харрикейну тут же оттолкнуть себя и падая спиной в изножие кровати. — Именно, — этот яростный и в то же время ледяной тон заставляет Вульфвуда покрыться мурашками.

***

Николас едва находит место, где видел вспышки заклинаний: оказывается, если смотреть с земли, то Запретный лес полностью скрывает нарушителей. Это объясняет и отсутствие здесь оравы старост и преподавателей: никто в поздний час даже не заметил дуэлянтов. Вульфвуд же, запыхавшись и готовясь выплюнуть прокуренные лёгкие за ненадобностью, упирается ладонью в обожжённую кору ближайшего дерева и панически прокручивает в голове ночные воспоминания с Легато. Потому что да, в этот раз чуйка его подвела. На лесной поляне, среди торчащих из земли старых корней и запаха крови и дыма, перестреливаются невербальными заклинаниями Блусаммерс и Миллионз. Нико, конечно, не сваха, болеющая за чужую невзаимную любовь, но от такой картины даже у него что-то внутри неприятно холодеет. Волосы Легато свалялись, открывая обзор на обычно скрытый золотистый глаз, сейчас пересекаемый кровоподтёками. Он взмахивает палочкой в одной руке и пугающе заламывает пальцы другой, силясь совладать с двумя заклинаниями сразу, как учил Найвз. Миллионз же играючи, даже не запачкав идеально-белую рубашку и не испортив укладку, отбивает чужие чары, раз за разом рывками оставляя на бледной коже длинные и короткие порезы. Нико слышится, как рвутся чужие кожа и мышцы. Вульфвуд гневно сплёвывает, нащупывая в кармане пачку сигарет и палочку, почти решаясь закурить и влезть в чужую дуэль, когда замечает на той стороне поляны ещё одно действующее лицо. Вечер становится всё дерьмовее и дерьмовее. — Прекратите! Харрикейн, Легато! — истошно кричит Ливио. Серебряные волосы в беспорядке, через правую половину лица тянется рубец — видимо, от шального заклинания Миллионза. Нико пробивает на яростную дрожь, он выхватывает палочку, готовясь подорвать это место к чертям: только поставит щит перед Фани, — и сразу, чтобы никого не пожалело, чтобы… — И вот это ничтожество ты хотел защитить? — скалится Миллионз, одним взмахом палочки ставя Блусаммерса на колени. Вульфвуд заставляет себя замереть. Его заметили, или..? — А, Легато? Скажи мне? Стоит ли этот трус, которого я мог сделать сильнее, того, чтобы обрывать нашу многолетнюю связь и обесценивать свою жизнь? — ядовитые интонации проникают червями под кожу, а синевласого всё сильнее придавливает к земле. — Если ты не со мной, Легато, ты не против меня, не-е-ет, — Найвз безумно смеётся. — Ты просто ничто. Ещё один свистящий взмах, и у шеи Блусаммерса замирает серебряный клинок. — Ave, Million knives, — серебристо-лазурные глаза Ная почти светятся в темноте, когда он вздёргивает подбородок, остро и широко улыбаясь. — Отдашь мне своё сердце напоследок? В ту секунду, когда дрожащие пальцы Легато касаются рукоятки (оттолкнуть? отобрать? выполнить последний приказ?), Нико выпускает первую череду мелких взрывных заклинаний, разделяя дуэлянтов стеной дыма и жара. Драться с Наем? Да он точно ёбнулся на голову.