To Make It Better

Добравшись домой и побежав прямиком в ванную, чтобы выплюнуть все содержимое своего желудка, которого было совсем немного, учитывая, что Гарри едва мог вспомнить, когда в последний раз что-то ел, он в итоге заснул на холодном полу ванной. Он проснулся поздно вечером от кошмара, крича во все горло и почти радуясь, что уже сидит перед унитазом, когда поднялась желчь и его снова вырвало, кислота обожгла горло, во рту пересохло. Образы Сириуса, падающего сквозь Завесу, преследовали его, но на этот раз все было иначе, потому что он посмотрел на Гарри теми же полными ненависти глазами, что и до этого. Гарри почистил зубы и лег в постель, выудив из тумбочки зелье сна без сновидений, прежде чем снова лечь. Когда он проснулся рано утром, то попытался получить как можно больше информации обо всех изменениях, вооружившись фактами. Гарри не был уверен, с чего начать. Он задавался вопросом, как давно могло произойти событие, которое они изменили. Еще до того, как он родился? Его отец был жив, так что, может быть, первой войны и не было? Ремус и Сириус были живы, так что второй, должно быть, не произошло. Или, может быть, она произошла, просто все было по-другому, и они выжили. Мерлин, он был недостаточно умен для всего этого. Он не знал, где искать информацию. Может быть, в учебнике по истории? Если бы не было войны — не было бы книг, так что это был бы тупик. Можно было бы пойти к Джорджу и потребовать от него ответов, но Гарри уже знал, что тот ничего не знает. Он был не тем Джорджем, который втянул его в эту передрягу. Он мог бы найти Рона и Гермиону, рассказать им все и попытаться убедить их, что он не сумасшедший, и задать все необходимые вопросы, но у него было ощущение, что они не друзья в этой вселенной, и, в конце концов, Гарри нужен был кто-то, кто много знал об этом Гарри. После часового мозгового штурма он решил, что первым делом надо найти фотографии в квартире, чтобы определить, кому лучше всего рассказать правду, кому-то, кто не только знал этого Гарри, но и дружил с ним, желая помочь все исправить. В квартире не было никаких личных вещей, за исключением кабинета и спальни, они были в беспорядке, как будто ими чаще всего пользовались, а в кабинете, среди всех книг и пергаментов, он нашел маленькие рамочки, фотографии Гарри с Ноттом и… это что, Паркинсон? Черт возьми, неужели у этого Гарри были только друзья со Слизерина? Эта троица выглядела очень близкой, на первой фотографии они были в Хогвартсе, вероятно, на шестом или седьмом курсе, они были в слизеринских галстуках, а Гарри в гриффиндорском. Троица была на Черном озере, Паркинсон сидела на земле и смотрела на них, как на идиотов. Легкая насмешливая улыбка появилась на ее лице в конце колдографии, Гарри с Ноттом подталкивали друг друга, как будто хотели посмотреть, кто сможет сбросить другого в озеро, причем Нотт в конце упал. На другой фотографии был изображен чернокожий парень — Гарри был почти уверен, что это Забини, — и симпатичная блондинка, вероятно, Дафна Гринграсс. Это было после Хогвартса, все пятеро на каком-то торжественном вечере, в маскарадных мантиях, ухмыляются в камеру. На последнем кадре были только Гарри и Нотт, они сидели на диване в помещении, в котором он узнал квартиру Нотта, каждый с бокалом в руке, поднимая их для фотографии. Он все еще разглядывал фотографии, когда зашумел камин, и на секунду он растерялся, поскольку совершенно определенно не ожидал компании в такой час, а Малфой должен был прийти только в восемь. Гарри не волновался, когда почувствовал, что чары этого места приветствуют человека. Однако все равно схватил палочку. Облегчение охватывает его, когда он видит, как Нотт открывает дверь, входит в кабинет, останавливается и смотрит на него: — Черт возьми, ты все еще дерьмово выглядишь, — протягивает он, садясь на стул перед столом, напротив Гарри, чрезвычайно гармонично вписываясь в обстановку комнаты. Тео был одет именно так, как Гарри себе и представлял, во все черное и приталенное, кричащее о деньгах. — Я знаю, — огрызается Гарри, устраиваясь поудобнее в кресле. — Почему ты здесь? — Чтобы спросить, почему ты не пришел прошлой ночью. Была пятница, ты же знаешь? Послушай, то утро было странным. Я не видел тебя несколько дней, и ты не появился прошлой ночью. Я хотел убедиться, что ты не мертв и не отравлен, — брюнет пытается выглядеть беззаботным, но Гарри мог видеть подозрение в его глазах. Если они были такими близкими друзьями, как показывали эти фотографии, то Гарри догадывается, что заклинаний, которые он испробовал тем утром, все еще было недостаточно, чтобы подавить недоверие, и тот факт, что он забыл прийти вчера, что бы ни случилось, вероятно, не помог делу. Может быть, это был тот, кого Гарри искал. Теодор Нотт. Он был очень близким другом другого Гарри, достаточно близким, чтобы все еще подозревать его поведение, они — по-видимому — были друзьями со времен Хогвартса, он знал бы ответы на вопросы Гарри и, скорее всего, попытался бы помочь все исправить, желая вернуть своего Гарри обратно. Гарри решил не доверять всему, что Джордж сказал в своем письме, особенно той части, где говорилось о том, что это навсегда. Из того, что он прочитал о ритуале, Гарри знал, что Джордж не лгал о том, что это не альтернативная вселенная, и да, они собственноручно переписали её. Гарри просто нужно было найти способ обратить это вспять. — Мне нужно тебе кое-что сказать. И это будет звучать очень странно, и ты либо подумаешь, что я вру, либо что меня нужно поместить в палату Януса Тики. Но клянусь, я не лгу, и, возможно, я смогу это доказать, — говорит Гарри, принимая решение. Он был гриффиндорцем, их девизом было прыгать с места в карьер, а ещё он был в отчаянии и готов цепляться за что угодно в данный момент. Возможно, в конечном итоге ему будет больно за то, что доверился слизеринцу, но он справится с этим, если до этого дойдет. — Я знал, что что-то не так, — говорит Нотт, отбрасывая беззаботное выражение лица и сжимая свою палочку, позволяя руке упасть на бедро, палочка небрежно направлена в сторону Гарри. — Меня зовут Гарри Поттер. Но я не твой Гарри, — начинает он, морщась от того, как совершенно глупо это звучит. Нотт просто кивает ему, и Гарри продолжает: — Блять, я даже не знаю, как это объяснить, — Гарри трет глаза из-под очков, пытаясь успокоиться. — Мой друг создал или нашел, я даже не знаю, ритуал. Он сказал, что он изменит ситуацию, сделает ее лучше, и поверь мне, все было дерьмово. Итак, мы провели ритуал, и я проснулся в твоей постели. Я тебя совсем не знаю. Это не моя жизнь, и я все еще пытаюсь понять, что сделал этот ритуал. Я имею в виду, что это одна и та же вселенная. Я все еще волшебник, все еще Гарри, но все иначе. Во-первых, мой отец жив, и я дружу с кучей слизеринцев, я думаю, — Гарри остановился, чтобы отдышаться, пытаясь рассказать это получше. — Извини. Я знаю, что не очень хорошо объясняю. Друг, создавший ритуал, оставил мне письмо, в нем он объяснил, что ритуал что-то изменил в прошлом, и жизнь пошла по-другому. Вселенная, в которой мы живем, была переписана заново, но не я. Я все еще помню то, что было раньше, у меня есть воспоминания о том, что было, а не о том, что есть. Это не поменяло меня местами с твоим Гарри, это не альтернативная вселенная, а та же самая, — он делает глубокий вдох, почти выдыхаясь, и, наконец, поднимает взгляд обратно на Нотта. Слизеринец смотрит на него широко раскрытыми глазами и нахмурив брови: — Так, — говорит он после пары секунд молчания. — Так, — он повторяет, выдыхая и откидываясь на спинку стула, глубоко задумавшись: — Извини, я ни хрена не понял из того, что ты только что сказал. То есть, я понял, но все равно… какого хрена? Гарри не знал, было ли то, что он чувствовал после объяснения всего этого, страданием, гневом, тоской или разочарованием. Может быть, смесь всего. Но пересказ того, что произошло за последние три дня, был для него катарсисом. Тот факт, что он был один в этом месте, все еще так расстроен тем, как Джордж наебал его, что его отец был жив и ненавидел его, тем, как Сириус отказался от его объятий. Гарри устал. Он устал всегда быть тем, с кем случалось это дерьмо, быть Избранным, Мальчиком-который-выжил, Спасителем, Крестражем, самым младшим участником турнира Трех волшебников, Нежелательном лицом номер один, проблеском надежды на победу над Волдемортом. Все это случилось до того, как ему исполнилось 18. До Хогвартса он был сиротой, уродом и прислугой. А теперь он должен был быть единственным, у кого сохранились воспоминания об их прежних жизнях? Единственным, кто не изменился? Почему? Почему он не заслуживал нормальной жизни? Нотт выпрямил спину и вздохнул. — Я не знаю, верю ли я тебе. Но ты определенно не мой лучший друг, ты не мой Гарри. Ты даже выглядишь немного иначе, чем в последний раз, когда я видел тебя или его, — он качает головой, — более худой и менее здоровый, твое лицо похудело, но в то же время ты в точности похож на него, твой голос и манеры, но то, что ты рассказываешь, какая-то херня, — говорит Нотт, расчетливые и холодные глаза-щелочки следят за каждым движением Гарри. — Я знаю, поверь мне, я знаю. Когда я проснулся, я понятия не имел, что происходит. На самом деле я не знал, что делает этот ритуал. Все, что я знал, — это то, что там не было темной магии и что от этого все стало бы лучше. Я не знал, что вся моя жизнь изменится, что наша вселенная будет переписана, черт возьми, — он чувствовал себя таким глупым, говоря это, его щеки вспыхнули, и он опустил глаза, смущенный тем, что сделал. Что боль так ужасно ослепила его, заставив совершить ритуал, о котором он практически ничего не знал, в надежде, что агония прекратится. — Это похоже на Гарри, он сначала бросается во все с головой, а потом думает. Я виню в этом то, что он гриффиндорец. Кто добровольно выполняет ритуал, если не знает, что он делает? — говорит Нотт, Гарри тихо усмехается, все еще опустив голову, но он не может этого отрицать. Некоторые вещи никогда не меняются. — Я был в отчаянии и доверял ему. Я понимал, что он чувствует. Да, он облажался, но на самом деле он просто пытался… пытался помочь, — Гарри чувствует, как в нем поднимается гнев и боль от того, что его предали сразу после этого. — Я хочу тебе верить, потому что, даже если это звучит совершенно безумно, настолько чертовски безумно, это почти правдоподобно, — Нотт смотрит на него, медленно подвигаясь вперед на краешке стула. — Ты можешь это доказать? — Гарри обдумывает вопрос, поднимая одну руку, чтобы почесать шею, другой сжимая бедро. Гарри, наконец, поднимает взгляд от стола, отодвигая стул ногами и позволяя своим ногам раздвинуться: — Я мог бы принять Веритасерум, изрядную дозу. Глаза Нотта слегка расширяются, одна рука сжимает подлокотник кресла немного сильнее, чем раньше: — У меня нет к нему доступа, но у Панси есть. Но она не отдаст его мне просто так, ей понадобится причина, и если она увидит тебя, то через секунду поймет, что ты не наш Поттер. Позволь мне сказать ей. — Все еще не могу поверить, что я дружу с Мопсом Паркинсон и Теодором Ноттом, — почти хнычет Гарри, кривя нос, когда вспоминает, как она предлагала отдать его Волдеморту, — Но делай то, что должен. — Я схожу к ней домой. Надеюсь, я вернусь через полчаса. И просто чтобы ты знал, если ты когда-нибудь назовешь ее так в лицо, убедись, что ты готов к дуэли, — говорит он, ухмыляясь и вставая: — Я не могу взять тебя с собой, но и не хочу оставлять тебя здесь одного, я не дам тебе шанса убежать. — Я не убегу, — говорит Гарри, стараясь вложить в эти слова как можно больше правды. — Да, но я тебе не доверяю, — ухмыляется Нотт и поднимает свою палочку. — Это действительно необходимо? — спрашивает Гарри, ссутулившись в кресле. — Очень даже. — Ладно, — бормочет он. Улыбка Нотта становится шире: — Петрификус Тоталус.

***

Теодор вернулся с Паркинсон, но не только с ней. Раздражение Гарри усиливается, когда он видит Малфоя позади нее, оба расхаживают по этому месту так, словно оно принадлежит им. Чертовы чистокровные. — Драко был у неё, и я подумал, что не помешает рассказать и ему, надеюсь, ты не будешь слишком сильно возражать, — сказал Нотт, слишком мило улыбнувшись, когда Гарри спросил, какого черта здесь делает Малфой, как только с него сняли заклинание. Малфой и Паркинсон молча смотрели на него уже больше пяти минут, и каждый раз, когда он пытался открыть рот, белобрысый мерзавец просто поднимал палец, и Гарри закрывал рот, хмурое выражение на его лице становилось только глубже, когда Нотт хихикал. Паркинсон выглядела лучше, чем он помнил, симпатичнее. Короткие черные волосы, интересная мантия и хмурое выражение лица. У нее больше не было мопсиного личика. Она была необычайно хорошенькой. Малфой выглядел… отлично. Он заставлял Гарри чувствовать себя слишком неуютно, он отличался от того, что Гарри помнил, но даже в своей прошлой вселенной он не видел слизеринцев годами, со времен слушаний, а Малфой тогда выглядел худым и обеспокоенным, настолько, что Гарри помнит, как немного жалел мальчика, то, как его лицо дрожало каждый раз, когда кто-нибудь упоминал об одном из его преступлений. Но этот Малфой выглядел лучше. Он был одет в черные облегающие брюки, которые кричали о деньгах и слишком плотно облегали его бедра, темно-зеленую рубашку, похоже, сшитую из материала, который стоил больше, чем вся одежда Гарри вместе взятая, у него были широкие плечи и широкая грудь. Гарри всегда думал о Малфое как о худощавом мальчике, но у этого парня перед ним были мускулы, даже если он все еще был худощавым, демонстрируя тело ловца. Его мускулы были четко очерчены, но не слишком. У него было здоровое на вид тело. Его волосы больше не были зачесаны назад, а хорошо уложены и коротко подстрижены, нижняя челюсть по-прежнему была заостренной, но иначе. Как-то острее. Гарри ненавидел себя за такие мысли, но этот Малфой был в хорошей форме. И он не произнес ни слова с тех пор, как прибыл. Малфою все равно всегда было лучше помалкивать. Спустя, как ему показалось, несколько часов, он кивнул и посмотрел на Панси, которая, похоже, тоже закончила свою оценку, и выудила маленькую бутылочку из кармана мантии, поставив ее на стол между ними. — Тео посвятил нас в твою историю. За пять минут ты покраснел три раза и позволил Драко командовать тобой, даже не ответив, ты не Гарри. Ты худой и выглядишь так, словно не спал несколько месяцев. Ты выглядишь таким грубым, как будто годами жил в пещере и тебе приходилось сражаться с драконами. Ты не мой Гарри. Нотт подходит и кладет руку ей на плечо, за ней и Малфоем стоит грозная сила, все трое действуют как команда против Гарри. — Обычная доза — три капли, ты примешь пять, — говорит она, используя свою палочку, чтобы подтолкнуть флакон поближе к Гарри, который поднимает его и посылает волну диагностической магии, убеждаясь, что зелье законно, прежде чем откупорить и капнуть пять капель на язык. Он чувствует, как зелье начинает действовать и крепко захватывает мозг, разум затуманивается, он быстро моргает пару секунд, снова сосредоточиваясь на троице, стараясь не смотреть на блондина слишком пристально, боясь, что снова покраснеет. — Как тебя зовут? — Нотт спрашивает первым. Что-то вроде захвата разума заставляет язык Гарри шевелиться, и слова вылетают до того, как он успевает подумать: — Гарри Джеймс Поттер. Нотт и Паркинсон поворачивают головы, чтобы посмотреть друг на друга, общаясь без слов, а затем снова поворачиваются к Гарри. Обе его ладони сжаты в кулаки, ногти впиваются в кожу. Малфой все еще неподвижно наблюдает за ним. — Употреблял ли ты какие-либо зелья, заклинания или чары, чтобы быть тем, кем ты не являешься? — спрашивает Панси, не сводя с него глаз. — Нет, — быстро отвечает он. — Ты проводил ритуал, чтобы путешествовать по вселенным? — спрашивает она через секунду. — Нет, мы с Джорджем провели ритуал, который изменил один момент в истории, а остальное было переписано после этого, — Гарри поморщился от ответа, все еще с трудом веря в то, что они сделали. — Какой момент вы изменили? — спрашивает Нотт. — Я не знаю, Джордж никогда мне не говорил. — Почему он хотел изменить историю? — спрашивает Панси, нахмурив брови. — Он потерял своего близнеца на войне, он скорбел и испытывал сильную боль. Джордж просто хотел, чтобы это прекратилось. Он не мог воскресить Фреда, но мог изменить ситуацию так, чтобы тот никогда не умирал, — отвечает Гарри, чувствуя себя немного менее сердитым, вспоминая мотивы Джорджа. — Ты говоришь о близнецах Уизли? — Да. Его гнев и обида на то, что рыжий сделал с ним, ослепила его от причин, по которым Джордж сделал то, что сделал — ему было больно, и он хотел вернуть Фреда, Гарри знал, что он сделал это не со зла, в этом не было злого умысла, он действительно пытался сделать их мир лучше, и просто решил, что Гарри — подходящая жертва. Ничего нового, Дамблдор сделал то же самое. — Какая война? Войны не было, и оба близнеца живы, — говорит Нотт со смесью растерянности и подозрительности. Что ж, здесь не было никакой войны, что бы Джордж ни изменил, это сделало так, что войны не случилось. Вероятно, это и было его целью. Гарри задается вопросом, как Джордж решил, какой момент изменить, чтобы первая война закончилась таким образом, чтобы второй войны никогда не было. Гарри поднимает глаза, услышав это, в горле у него комок, сердце колотится сильнее, ладони становятся потными, видения войны и сражений приходят ему в голову, захлестывают, и даже если все, чего он хочет, — это не говорить об этом, зелье вытесняет слова. — В моей версии жизни у нас была война, ужасная война. Темный волшебник по имени Волдеморт и его последователи, Пожиратели смерти, были сторонниками превосходства крови, они хотели захватить власть и избавить Волшебный мир от магглорожденных, и у Волдеморта была особая одержимость мной. Фред был одним из многих, кто погиб в финальной битве за Хогвартс, многие умирали и раньше. Все это закончилось, когда я убил Волдеморта в 1998 году. Гарри выплевывает слова, все тело дрожит, пока он говорит, язык ощущает солоноватый привкус слез, а ногти впиваются в кожу. Он чувствует, как внутри него бурлит магия, пытающаяся вырваться наружу и разрушить все вокруг, чтобы внешнее соответствовало его внутреннему хаосу. Даже четыре года спустя говорить о войне было слишком тяжело для Гарри, слишком ярко, как будто прошло всего несколько дней, и он все еще не оправился от этого, воспоминания все еще так отчетливы в голове, крики друзей, вспышки заклинаний, плачущие дети, рыдающие семьи над телами убитых, медный запах крови, ощущение, что он был тем, кто должен был закончить это, спасти их всех. Потому что это была его вина. Собственная смерть и последующее воскрешение все еще тяжело давили на него. Он все еще мог видеть Сириуса, падающего сквозь Завесу, свою единственную семью, потерянную из-за него. Он слышал крик Гермионы в поместье, когда ее пытали, и все из-за него. Хедвиг и Добби погибли, спасая его. Крики его матери, жертвующей собой ради него. — Гарри! — он услышал крик, такой близкий и громкий, такой реальный: — ГАРРИ! Он поднял глаза и увидел лицо Малфоя невероятно близко к своему, нос почти касается носа Гарри, его холодные руки на коленях Гарри заземляют его и возвращают обратно, и только тогда Гарри замечает, что он больше не на стуле, а на полу, колени прижаты к груди, заставляя стать меньше. — Я… я… — он хотел успокоить их, сказать, что с ним все в порядке, но из-за зелья ему было слишком трудно лгать, и слова застряли у него в горле, он пытался избегать взгляда Малфоя, глядя на его ключицу и бледную кожу, контрастирующую с темной тканью рубашки. Но Гарри все еще плакал и его тошнило, у него кружилась голова, горло отказывалось пропускать воздух, а легкие сильно горели, он отчаянно нуждался в воздухе, который не поступал. — Все в порядке, милый. Просто сделай пару глубоких вдохов ради меня. Я знаю, ты сможешь это сделать, — Малфой сказал это, заговорив впервые с тех пор, как попал сюда, его низкий голос противоречил сладким словам и нежному тону. Гарри в отчаянии поднял на Малфоя широко раскрытые, полные слез глаза, качая головой, потому что он не мог этого сделать. Он пытался. Мерлин, он пытался, но у него ничего не получалось. — Давай, милый. Эй, нет, не смотри вниз, смотри на меня. — Малфой взял лицо Гарри в ладони, заставляя поднять голову, не сводя с него глаз. — Просто сделай это со мной. Один вдох, один выдох. Второй вдох, второй выдох. И это было странно, потому что, как и в случае с Тео пару дней назад, Гарри так сильно хотел делать то, что ему говорили, повиноваться, быть хорошим. Чувствовать, что он делает что-то правильно. Гарри кивнул и сосредоточился на дыхании Малфоя, на весе его рук на своих щеках, и попытался скопировать это. — Вот так, дорогой. Я знал, что ты сможешь это сделать, прекрасно. Давай еще разок? — мягкие и нежные слова похвалы пробудили в Гарри желание добиться большего, поэтому он кивнул и продолжал дышать: — Ты отлично справляешься, Гарри. Один вдох, один выдох. Точно так, как сказал Малфой. Потому что Гарри иногда мог быть хорошим, он знал, что может. — Извини, я… — он сглотнул, — мне лучше. Просто… Слишком много воспоминаний, — прошептал Гарри, глядя на горло Малфоя, смущенный всем, что только что произошло. Приступ паники, тот факт, что он просто делал то, что говорил Малфой, вел себя послушно и пассивно. Подчинялся. Как будто несколько мягких слов и ласковое прозвище могли бы его сломить. Щеки и уши горели, унижение пронзило его насквозь. — Не нужно извиняться. Ты можешь посмотреть наверх? Пожалуйста, Гарри, — но Гарри покачал головой, отворачиваясь всем телом, пока парню не пришлось убрать руку с лица Гарри. Гарри попытался встать, но в итоге у него закружилась голова, и он оперся на стол, щеки запылали еще сильнее, когда рука Малфоя пришла ему на помощь, легла на его руку и поясницу, помогая ему медленно снова сесть на стул. Гарри призывает стакан движением запястья, затем хватает свою палочку и произносит Агуаменти, наблюдая, как вода вытекает из палочки в стакан. Он выпивает постепенно воду, руки слегка дрожат, и только после того, как допивает, снова поднимает взгляд на троих гостей. — Давайте продолжим, — говорит Гарри. Малфой качает головой: — Этого достаточно. — Драко, у нас все еще есть вопросы, — говорит Панси, подходя ближе. — Мне все равно, посмотри на него, — он указывает на Гарри, — он не может продолжать. Гарри хмурится: — Нет, я могу. И Гарри знает, что может. Будет нелегко, и он не в порядке, но это не первая трудная вещь, которую ему когда-либо приходилось делать, определенно не самая трудная, и, скорее всего, не последняя. Малфой пристально смотрит на него, серые глаза не отрываются от его глаз, ища что-то, чего, по мнению Гарри, он не может дать. От этого у него сводит живот, а дыхание учащается. — Ты уверен? — спрашивает Малфой, в его голосе странная смесь напряжения и мягкости. И сыворотка правды все еще творит свое волшебство, так что Гарри не может солгать: — Да, я уверен. Блондин кивает и возвращается на свое место, Нотт и Паркинсон следуют за ним. Паркинсон прочищает горло и начинает снова: — Итак, ты Гарри Поттер, и ты прошел через войну, во время твоего пребывания в Хогвартсе, после того, как она закончилась, твой друг Джордж Уизли пришел к тебе и предложил ритуал, который заставил тебя отправиться в другую вселенную, где не было войны? Гарри качает головой: — Нет. Да, я Гарри, и да, была война. Но ритуал не заставлял меня путешествовать по вселенным. Есть только одна вселенная, только один Гарри Поттер. Ритуал, который совершил Джордж, только изменил историю. Похоже, ритуал переместился в прошлое и многое изменил, а когда вернулся в настоящее, все стало по-другому. Мой отец не умер, а Волдеморт — да, так что меня не воспитывали магглы, и мне не пришлось сражаться на войне. Но когда ритуал изменил то событие в прошлом и сделал все по-другому, он не смог изменить меня. Он изменил мою историю, но не меня самого. Так что я до сих пор помню все, как это было, — он сказал все так быстро, что у него пересохло во рту и пришлось перевести дыхание. Трое слизеринцев какое-то время просто наблюдают, каждый по-своему переваривая услышанное. Панси выглядит смущенной и шокированной. Нотт выглядит погруженным в свои мысли, пытаясь придать всему смысл, а Малфой просто выглядит сердитым. — Чертов гребаный ад. Как это вообще возможно? — взрывается Панси. — Я не знаю, какая магия за этим стоит. Однако я знаю причину, по которой я изменился вместе со всеми остальными, — говорит Гарри, поигрывая своим браслетом. — В чем причина? — спрашивает Нотт. Гарри берет палочку — не обращая внимания на то, что трое других людей мгновенно хватают свои и направляют на него — и нажимает на браслет, заставляя появиться письмо. Затем он левитирует пергамент в их сторону. — На мне была волшебная мантия. Она непроницаемая. Никакая магия не может повлиять на неё. Поскольку я был под ней, заклинание не смогло переписать меня, — объясняет он и наблюдает, как они читают письмо Джорджа. У них уходит несколько минут на то, чтобы просмотреть письмо и перешептываться друг с другом, прочитать и перечитать, наложить на него заклинания только для того, чтобы прочитать снова. — Значит, нашего Гарри нет в твоей прошлой жизни, ты — это он? У тебя просто нет его воспоминаний? Ты не жил его жизнью? — спрашивает Панси, нахмурив брови и беспрестанно постукивая пальцами по бедрам. — Да, моей прежней жизни больше не существует, как будто ее никогда и не было. Я — это он, но ты права, у меня нет его воспоминаний, потому что я не прожил их, — говорит Гарри, сыворотка правды все еще слегка воздействует на его разум. — Значит, ты — не он. Не совсем. Ты не можешь им быть, если не прожил его жизнь, — вмешивается Малфой, глядя не на Гарри, а на письмо. — Если посмотреть на это с такой точки зрения, то да. Я — это он, но… не совсем. Я просто Гарри. Они все кивают и больше ничего не говорят. Гарри устал от всех этих вопросов и сыворотки правды и постепенно угасает. Он все еще не оправился от приступа паники, и его разум лихорадочно работает, причиняя боль. Он смотрит вниз на свои ладони, окровавленные в тех местах, где ногти поранили кожу, а затем снова поднимает на них взгляд: — Достаточно вопросов? Теперь вы мне верите?