To Make It Better

Гарри скучал по своей жизни. По распорядку дня. По друзьям. По семье. Было немного неправильно скучать по ним. Он предположил, что им всем было лучше в этой временной шкале, без воспоминаний о войне, без травм, которые нужно было преодолевать. Но он все равно скучал по ним. Это казалось невероятно эгоистичным, но он не мог остановиться. Рона и Гермионы с ним не было. Он скучал по Молли и Артуру. Он скучал по Джинни и даже по Джорджу. Гарри знал, что они не умерли, но это были уже не те люди. Они не знали его, не провели вместе годы в Хогвартсе, не голодали месяцами в палатке. Не сражались вместе. Он хотел, чтобы Рон был здесь, с ним, чтобы кто-нибудь утешающе положил руку ему на плечо. — Здравствуйте, я здесь, чтобы проведать свою маму, Лили Поттер, — сказал Гарри ведьме, сидевшей за стойкой в отделении Януса Тики. Его руки были сжаты в кулаки, ногти впивались в кожу, боль удерживала его в узде. Медиведьма посмотрела на него с улыбкой. — Я знаю, мистер Поттер. У нее сегодня хороший день. Я уверена, она будет рада вас видеть. Сегодня без шоколада? — это была симпатичная женщина, лет тридцати с небольшим, как он предположил, с теплой улыбкой и большими выразительными глазами. Он должен был принести шоколад? Мама любила его? Или он для целителей? — О, да, на этот раз у меня не было времени захватить с собой. Я немного спешу, но было приятно вас увидеть. Я, пожалуй, зайду, если вы не возражаете, — его дыхание участилось, и он изо всех сил старался сохранить улыбку на лице. Ему нужно было идти. Ему нужно было что-то делать. Двигаться. — Да, да, идите. Не позволяйте мне задерживать вас. Рада была повидаться с вами, мистер Поттер, — по взмаху ее палочки открылась дверь, и Гарри вошел. Он никогда не любил больницы. Гарри вспомнил, как однажды ходил к магглам, когда Вернон слишком сильно вывернул ему руку и сломал ее. Не то чтобы Гарри знал об этом в то время, все, что он знал, это то, что было очень больно. Он плакал несколько дней, его рука опухала и меняла цвет, а боль не прекращалась. От него по-прежнему ожидали, что он будет выполнять свою работу по дому, вот только он не мог этого сделать. Каждый раз, когда Гарри пытался, это занимало слишком много времени, и в итоге он либо терял сознание, либо его рвало от боли. Однажды, почти через три дня после инцидента, он проснулся от крика Петунии, что опаздывает. Он попытался встать, но у него закружилась голова, и в конце концов он потерял сознание. Он очнулся в больнице в гипсе, а Петуния говорила ему, что ему лучше вести себя тихо, иначе будет хуже. Поэтому он молчал, пока они говорили доктору, что понятия не имели, что у него перелом, что Гарри не жаловался до того утра, когда Петуния, будучи любящей тетей, пошла проведать его и обнаружила, что у него температура, и привела сюда. Это была та же самая рука, которую много лет спустя пытался вылечить Локхарт. Не то чтобы это сработало. Этот человек был совершенно бесполезен. Больничное крыло в Хогвартсе была не таким уж плохим. Мадам Помфри всегда была добра к нему, но он все равно ненавидел находиться там. Это никогда не означало ничего хорошего. Еще Гарри никогда не нравилась больница Святого Мунго. Больницы не означали для него смерть, как для многих других. Большинство людей, которых он знал, умерли, даже не добравшись до больницы. Но больницы действительно означали боль и печаль, и этого достаточно. Никто не был счастлив в больнице. Он знал это, и именно поэтому он был так сбит с толку, когда нашел свою маму. Потому что его мама улыбалась. Он думал, что на ней будет больничный халат или, может быть, пижама. Но нет, на Лили было простое голубое платье и коричневый шерстяной жакет. Ее волосы были заплетены в косу и были длинными. И она улыбалась. Гарри увидел ее, как только вошел в общую комнату, — ярко-рыжие волосы, громкий смех. Он не знал, чего ожидал, когда решил прийти. Прошла целая неделя с тех пор, как его отец сказал ему, что они больше не семья. После той ночи с Драко, о которой Гарри так старался не думать, он вернулся домой и утопил свои печали в огневиски. Плакал по ночам, пока не засыпал, мучимый жестокими кошмарами, от которых сотрясались стены и разбивались окна, и в течение нескольких дней употреблял алкоголь. В те несколько мгновений, когда ему удавалось быть трезвым, Гарри листал книги и гримуары, ища ответ на свои проблемы, способ обратить ритуал вспять. Он запер камин и дверь. До того дня, когда он проснулся и ему не хотелось умереть. Потом он решил навестить свою маму. За исключением того, что он думал, что Лили будет другой. Может быть, грустной. Но она смеялась. Громко и ярко. Гарри глубоко вздохнул и подошел к тому месту, где она сидела на полу перед столом, на котором были разложены бумаги и кисти. Она писала акварелью. Он сел на стул поближе к ней, как можно тише, и несколько минут наблюдал за ней, пока Лили рисовала, не подозревая о его присутствии. Она была великолепна, именно такой, какой он всегда ее себе представлял. У Лили были морщинки вокруг глаз, а лицо ее было совсем не таким, каким Гарри его знал. Она была старше. Это не та женщина, которую он привык видеть на фотографиях. Она все еще выглядела счастливой, на ее лице играла легкомысленная улыбка, когда она рисовала бумаге что-то, напоминающее замок. Хогвартс. — О, привет. Я тебя не заметила. Ты тоже здесь, чтобы порисовать? — он слышит ее вопрос и отрывает взгляд от картины, чтобы посмотреть на ее лицо. Зеленые глаза Лили — его глаза — встретились с его, с доброй улыбкой, предназначенной только для него. У Гарри болел мозг. Его руки дрожали, а перед глазами все слегка расплывалось. — Да, я бы с удовольствием. Хотя я не очень хорош в этом, — сказал он, улыбаясь ей сверху вниз, глубоко дыша и стараясь сохранить в легких как можно больше воздуха. Он быстро заморгал, смахивая слезы. Она просто кивает, садится на колени, берет чистый лист и кладет его на другую сторону стола вместе с кисточкой. — Дело не в том, чтобы быть хорошим. Речь идет просто о рисовании, о том, чтобы взять свои воспоминания и эмоции, свои страхи и мечты, все, что захочешь, и перенести их на бумагу, — Лили снова указывает, и Гарри понимает намек, встает со стула и садится на пол перед тем местом, где она положила бумагу. — Что ты рисуешь? Воспоминания, эмоции, страхи или мечты? — спрашивает он, изо всех сил стараясь не расплакаться при виде своей мамы. Он разговаривает со своей мамой. Лили Эванс. Гарри кажется, что все это всего лишь жестокий сон, и в любую минуту что-то пойдет не так. Она не испытывает к нему ненависти. Но она не знает, кто он такой. — О, хороший вопрос. Я думаю, это воспоминание. Но это определенно мечта. Может ли это быть и тем, и другим? Может ли это быть воспоминанием, если я ничего не помню? — спрашивает она, глядя не на него, а на свою картину, улыбки больше нет на ее лице, вместо нее морщины и искусанные губы. Он кладет свою руку в ее и улыбается ей, когда она поднимает глаза. — Это может быть и тем, и другим. Иногда тебе снятся вещи, которые ты не помнишь. Это воспоминания, но это также и мечты, способ, с помощью которого ты никогда не забудешь, даже если это случится. — Мне нравится. Иногда в моем мозгу все немного перемешивается, все воспоминания расплывчаты. Я тебя знаю? — она продолжает рисовать, добавляя к замку Черное озеро. И Гарри хочется плакать — так сильно, — потому что его мама заслуживает гораздо большего, чем смерть в одной жизни и это в другой. Она должна быть здоровой и в порядке. Почему она всегда жертвует собой? Получает короткий конец палки? — Немного. Я всегда хотел узнать тебя получше. Хотя все в порядке, мои воспоминания тоже иногда становятся расплывчатыми, — он макает кисть в красную краску и наносит ее на бумагу. Лили мычит: — О, у тебя волосы как у твоего отца. Это генетическое? Ты хотя бы причесал их сегодня утром? — она снова смеется, и Гарри перестает рисовать, широко раскрыв глаза и уставившись на нее. — Ты знаешь, кто я такой? — тихо спрашивает он, почти желая, чтобы она этого не слышала. — Конечно, — ее улыбка слабеет, и она встает. — О нет, нам нужно идти. Я не могу опаздывать. Давай, Джеймс. У нас Зелья, а ты знаешь, как я ненавижу опаздывать, — она тянет его за руку и пытается расчесать его волосы пальцами с любящим выражением на лице. — Если честно, можно подумать, что Флимонт рассказал тебе, как ухаживать за твоими волосами. Этот человек — создатель Простоблеска, и вы только посмотрите на волосы его сына. А теперь пойдем, — она снова пытается потянуть его за собой. Она думает, что он Джеймс. Только не Гарри. И он не знает, хочет ли он снова сесть на землю и рыдать или просто закричать от гнева. Почему? Почему? Почему? То, как Лили разговаривает с ним и смотрит на него. Любовь в ее зеленых глазах, то, как они сияли, когда ее руки были в его волосах. Лили Эванс любила Джеймса Поттера. Гарри только что видел это своими глазами. Как долго его отец-Джеймс вообще ждал после того, как на нее напали, прежде чем начать встречаться с Регулусом? Не думай, Гарри. Не сейчас. — Урок отменили, Лили. Гораций должен был… э-э… ему пришлось сегодня покинуть замок. Что-то случилось, так почему бы нам не продолжить рисовать? Ты не закончила, — говорит Гарри, пряча свою боль и мучения подальше, потому что этот момент был не о нем, а о Лили, его маме. Он тянет ее за руку вниз и садится рядом с ней на землю, кладя ее кисть ей на ладонь. — Почему бы тебе не рассказать мне побольше о своей картине? На мгновение она выглядит растерянной, глядя на него так, словно ищет что-то не то, но через минуту она снова сосредотачивается на своей бумаге, на ее лице широкая и восторженная улыбка, а зеленые глаза снова сияют: — О, это замок. Я не знаю, какой именно. Я никогда не была в замке, может быть, это замок принцессы. Вы новый учитель?

***

Гарри не покидает больницу после визита к своей маме. Он оставался так долго, как только мог. Он рисовал и играл в карты. Он притворялся Джеймсом, Сириусом, учителем и случайным мальчиком. Он бы остался подольше, он бы остался навсегда, но Лили сказала, что устала и ей нужно вздремнуть, поэтому целитель проводил ее в палату, и Гарри пришлось уйти. Но он не мог. Не из-за отсутствия попыток. Однако, как бы он ни пытался найти выход, у него просто ничего не получалось. Коридоры над коридорами, и никаких комнат, ни дверей, ни окон, только повороты и еще раз повороты. Он знал, что пытаться аппарировать бесполезно — Святой Мунго разрешал аппарировать только в зонах входа или приемной, где также располагались каминные сети, — но он все равно попытался. Неудивительно, что он не смог этого сделать. — Охуенно, — выругался он, поворачивая в другой раз и оказавшись в еще одном пустом коридоре. По прошествии, как ему показалось, еще десяти минут и заклинания компаса он наконец нашел кого-то. Ведьму, сидящую за письменным столом, а за ней пять дверей. — Наконец-то, — сказал Гарри, спеша к ней, отчаянно желая выбраться из этого места. — О, мистер Поттер, вы довольно поздно. Целитель Крауч сейчас подойдет к вам, — сказала хорошенькая ведьма. Ее волосы были собраны в идеально высокий хвост, а на лице сияла добрая улыбка. Она использовала свою палочку, чтобы отправить бумажную записку ко второй двери позади себя. — Подождите, что? Я никуда не опаздываю. Послушайте, я просто пытаюсь найти выход и немного заблудился. Может быть, вы могли бы указать мне направление к камину? — спросил он, раздраженный и стремящийся поскорее попасть домой. — Нет, сэр, вы там, где и должны быть. Именно так работает Святой Мунго. Приятный маленький трюк для пациентов, которые пытаются пропустить свои сеансы. Или если они струсили, — продолжила она с легкой ухмылкой на лице. О Мерлин, если бы он был человеком, делающим ставки, он бы поставил все свои галлеоны на то, что эта ведьма была слизеринкой. — Что за сеанс? Мерлин, пожалуйста, скажите мне, что это не целитель разума, — она только натянуто улыбнулась ему, высоко подняв бровь, и он довольно громко застонал. — Нет. Мне не нужна терапия. Не нужно исцелять мой разум. Я в порядке, так как насчет того, чтобы отменить встречу, и я уйду? Да, звучит замечательно, давайте так и сделаем, — попросил он, наблюдая, как ведьма безуспешно пытается скрыть свою улыбку. Честно говоря, по мнению Гарри, то, что другая версия его была на терапии и все еще оставался огромной задницей, просто доказывала, насколько сильно ему не нужно было обращаться к целителю разума. Это оказалось безуспешным. Он не нуждался в терапии. Все просто прекрасно. Ну правда. Да, даже он должен был признать, что все мертвые люди возвращаются к жизни, и что ж, вся его жизнь меняется, и никто из его знакомых не помнит, кем он был на самом деле, и все такое, это было немного чересчур. Тем не менее, ему это не нужно. С ним все в порядке. Да, ему больно, но этого следовало ожидать, учитывая все, через что он прошел и через что проходит сейчас. Нет, он не из тех людей, которым это нужно. Он не сломлен. Он горевал. Гарри справлялся со своей травмой. — Ничего не поделаешь. Но целитель должен быть здесь с минуты на минуту, и вы можете поговорить с ним о прекращении лечения. Я знаю, что прийти на первый сеанс всегда тяжело, — не успел Гарри успел еще что-то возразить, как открылась дверь, и вышел высокий худощавый мужчина. О, так это был первый сеанс. Может быть, другой Гарри пытался забыть о своих придурковатых привычках. — Гарри, ты опоздал. Пойдем, я приготовил чай, а то твой уже остыл, — целитель отступил в сторону, как бы давая Гарри возможность пройти, но Гарри не двинулся с места. Кроме того, ему казалось, что он каким-то образом знает этого человека. Черты его лица были знакомыми, но он не мог точно вспомнить их. — Послушайте, это ошибка. Мне не нужно быть здесь. Просто укажите мне на выход, ладно? Мне нужно уйти, прямо сейчас. Мне нужно… Просто позвольте мне уйти, ладно? — ладони Гарри начали потеть, а сердце бешено колотилось в груди. Его голос звучал все быстрее и громче. — Гарри. Эй, парень, просто зайди, и мы выпьем чай, а потом ты сможешь уйти, как только допьешь, — мужчина не сдвинулся ни на дюйм, не для того, чтобы прикоснуться к нему или схватить его, просто сохранял нейтральное выражение лица, а рука все еще была направлена внутрь, указывая Гарри войти. Только чай, и он сможет уйти. Он сможет выпить чай, он просто сделает это тихо. Никакого сеанса, если он ни о чем не скажет. Да, звучало как хороший план. Он кивает и входит, проходя мимо мужчины и слыша, как за ним закрывается дверь. Комната напомнила ему гриффиндорскую гостиную, уютную, с большим количеством теплых тонов, большим камином и множеством полок с книгами по всему периметру, со столом в одном из углов и двумя большими креслами друг напротив друга в середине комнаты. — Ты можешь посидеть здесь, а я принесу тебе чай, — пока более высокий и зрелый мужчина идет к столу в углу, Гарри напряженно сидит в кресле. — Напомните, как вас зовут? — спрашивает он, когда ему протягивают чашку чая, и все еще не может понять, откуда он знает этого человека. Целитель смотрит на него в замешательстве: — Ты имеешь в виду мое… имя? Гарри пожимает плечами и кивает. — Да, или имя и фамилию. — Барти. Гарри, ты знаешь меня с детства, и именно ты настаивал на том, что пошел бы к психотерапевту, только если бы это был я, так что ради сердечности давай прекратим нести чушь. — Барти? Как Барти Крауч-младший? — в ушах Гарри звенело, и он едва мог расслышать, что еще мужчина сказал после своего имени. Он вскочил со стула и направил на него волшебную палочку. Это был Пожиратель Смерти, который помог Волдеморту вернуться, который притворялся аврором и профессором в течение года после побега из Азкабана, человек, погибший от руки того же аврора. — Гарри, давай на секунду успокоимся и поговорим. Начнем с того, что уберем палочку и снова сядем, — Крауч сохранял нейтральное выражение лица, но Гарри видел, как его рука потянулась за палочкой. — Экспеллиармус! — говорит Гарри и берет в руки палочку Пожирателя Смерти. — Ладно. Гарри Джеймс Поттер, достаточно! Я не хочу вызывать охрану, но я это сделаю. Успокой свою задницу и откинься на спинку стула, — Крауч встал со своего места, но Гарри сделал шаг назад и поднял палочку. Его тело и разум вернулись в бой, вернулись ко всем тем годам войны. Это враг, и ему нужно защитить себя, иначе никто этого не сделает. Его сердце болело, оно билось слишком быстро, а легкие, казалось, не могли наполниться, независимо от того, как быстро он дышал, ладони взмокли, и Гарри приходилось держаться за палочку так крепко, как только мог, чтобы они не дрожали. — Тогда вызови охрану. Черт, вызови авроров. Ты… ты не можешь быть здесь, тебе нужно вернуться, я больше не позволю тебе причинять кому-либо боль. Так почему бы тебе не успокоить свою задницу и не откинуться на спинку стула! — сказал Гарри, у него болела голова от образов превращения Грюма в Крауча. Вина Гарри в смерти Седрика, в том, что он был на кладбище той ночью, в том, что Волдеморт вернулся. Это была его вина. — Гарри, выслушай меня. Эй, нет, нет, посмотри на меня, — Гарри сделал это, желая посмотреть, как он попытается выпутаться из этого. — У тебя приступ паники. — Нет у меня никакого приступа. Я, блять, в здравом уме и способен разгадать твои планы, так что и не пытайся, мать твою, — закричал Гарри, его руки теперь дрожали, как бы сильно он ни старался этого не делать, в голове помутилось, а в глазах двоилось, как будто его очки перестали работать. — Просто обрати внимание на свое тело, ты знаешь себя. У тебя дрожат руки, а сердце учащенно бьется, верно? — Гарри кивает. — Тебе трудно дышать? Он кивнул: — Заткнись! Заткнись на хрен! — снова закричал Гарри, но мужчина просто продолжал. — Потеешь? Или, может быть, у тебя кружится голова? — еще один кивок. — Ты можешь оставить себе обе палочки, хорошо? Ты можешь держать их крепко и направлять на меня, но сядь, пожалуйста. Ты ничего не сможешь с собой поделать, если потеряешь сознание. Гарри обдумывает это, но он знает, что этот человек прав, у него в глазах появляются пятна, и не важно, как сильно он пытается игнорировать боль в легких и любую другую боль, которую он может почувствовать, прямо как в бою, он боится, что потеряет сознание. Он сидит, палочка все еще направлена на Крауча. — Мне нужно вызвать авроров. Они должны знать, где ты находишься. Я… О, Мерлин, я не могу дышать, — он придерживает шею рукой, держащей палочку Крауча, не уверенный, как заставить воздух попасть в легкие. Гарри не замечает, как Крауч подходит ближе, пока тот не опускается на колени перед его креслом. — Гарри, ты можешь сказать мне, где ты находишься? Гарри быстро моргает: — Я… я не… Хогвартс? — Нет, ты в Святом Мунго. Помнишь? Какой сегодня день? — Нет, нет. Почему я нахожусь в Святом Мунго? Я не знаю. О, боже. Блядство! — Гарри роняет палочки, закрывая лицо обеими руками. Что происходит? О, боже, он что, сходит с ума? — Ладно, дыши вместе со мной. Вдох и выдох. Снова вдох и выдох. Ты в безопасности, Гарри. Можешь ли ты назвать мне пять вещей видишь вокруг себя? Всего пять. Гарри даже больше не знал, где он находится. В бою? Дома? В Норе? — Я… Ты, — он устал. — Очень хорошо, Гарри. Еще четыре. — Кресло, — он перевел дыхание. — О черт. Хм… Стол. Волшебные палочки и чай. — Идеально. Глубокий вдох. Как насчет четырех вещей, которые ты можешь потрогать? — спросил Крауч. Постепенно Гарри приходил в себя. Он огляделся и посмотрел на мужчину, стоявшего перед ним. Он искал, к чему бы прикоснуться. — Мои ноги, пол, — еще один вдох, — моя палочка и стул. — У тебя отлично получается, Гарри. Далее три вещи, которые ты можешь слышать. О, Мерлин. — Я в Святом Мунго, — сказал он, и мужчина кивнул. — Ладно, хм, звук часов, — Гарри попытался сосредоточиться на окружающих звуках. — И мое дыхание. Я… я не могу придумать ничего другого. — Все в порядке. Вот, выпей чай. Сосредоточься на вкусе, — Гарри взял чашку и медленно отпил из нее. Теплая жидкость успокоила его, дыхание наконец-то выровнялось, а в глазах больше не было пятен. Он был в Святом Мунго. Не в Хогвартсе, не на войне. И не дома. Даже не в своей вселенной. Нет. В этой вселенной Крауч никогда не был под Оборотным в роли Грюма, и не отправлял его на турнир. Был ли он все еще Пожирателем Смерти? Он явно не был в Азкабане. Пару минут спустя, выпив весь чай и придя в норму, Гарри рассмеялся. Он смеялся до тех пор, пока у него не заболел живот, глаза не наполнились слезами, и только когда у него кончился воздух, он оглянулся на Крауча. — После этого будет довольно сложно убедить тебя, что мне не нужна терапия, да? Вот это я попал. — Да, ты определенно останешься поговорить. Могу я получить обратно свою палочку? А твою? — Гарри отдает обе и в изнеможении садится на кресло. — Итак, что это было? — Трудновато объяснить, приятель, — фыркнул Гарри, пытаясь собрать все воедино. Он подумал, что Крауч, возможно, упомянул, что они знали друг друга. Как долго? О, Мерлин, это только по-настоящему тяжело. Он не мог рассказать этому человеку о ритуале, его либо отправят жить в одной палате со своей мамой, если Крауч ему не поверит, либо отправят в Азкабан за вмешательство во вселенную, если Крауч действительно поверит Гарри. Так что ему придется солгать. А в этом он был не особенно хорош. Против этого он был морально настроен. Он не должен лгать. — Гарри, помни, что ты сам пришел ко мне с просьбой. Даже когда я пытался рекомендовать тебя другим целителям разума, ты настаивал, что будешь заниматься этим только со мной. Я сделал для тебя исключение, даже если это неэтично, поскольку я знаю тебя всю твою жизнь, но мне нужно, чтобы ты приложил усилия. Это единственный способ, — Гарри выдавил из себя фальшивую улыбку и кивнул. Почему Барти Крауч-младший был в его жизни с детства? Что, черт возьми, изменилось, чтобы это произошло? И почему, черт возьми, его второе «я» настояло на терапии? — Каковы правила конфиденциальности? — спросил он, гадая, как много он может сказать. — Если ты прямо не заявишь, что намереваешься причинить вред себе или кому-то еще, все является конфиденциальным. Я ни с кем не смогу поговорить об этом. — Что, если бы я гипотетически признался в чем-то, что можно квалифицировать как преступление? Ты можешь сообщить обо мне в ДМП? — глаза Крауча на секунду расширились. — Это сложно. Уже сделанные преступления — нет. Только если кому-то угрожает неминуемая опасность. Магия, в данном конкретном случае, также повлияет на мою мораль, но она допустит это только в том случае, если пациент причинит или будет причинять вред кому-то другому. Гарри, что происходит? — его голос немного дрожит, когда он спрашивает. Гарри немного расслабился. Никому не угрожала непосредственная опасность, так что Крауч по-прежнему был обязан соблюдать конфиденциальность. — Возможно, я кое-что сделал. Намерения были благими, но результаты находятся немного в серой зоне, и я почти уверен, что это было нелегально. Но я не знаю, незаконно ли это. Дело в том, что если я не признаюсь, никто никогда и ни за что не узнает, — Гарри произносит все это на одном дыхании, его ноги быстро подскакивают. — Гарри, какого хрена ты натворил? Ты кого-нибудь убил? Послушай, что бы это ни было, мы можем это исправить. Я могу позвонить Реджи, и мы что-нибудь придумаем. Эван поможет, если это когда-нибудь всплывет наружу, — и вот так просто нейтральный фасад исчезает. Это очень похоже на Регулуса, когда Гарри навестил его и тот на секунду подумал, что Гарри болен, — искреннее беспокойство и мгновенное предложение помощи. Гарри предположил, что Реджи — это Регулус, но он не знал, кто такой Эван. Но, очевидно, его второе «я» и Крауч были гораздо ближе, чем он думал. — Дело не в этом. Не совсем. Подожди, если бы я кого-то убил, вместо того, чтобы вызывать авроров, ты бы позвал Регулуса, чтобы он помог это исправить? О какой морали ты говорил? — потрясенно спрашивает Гарри. — Вы — семья. Мораль не в счет, — он машет руками, как будто это очевидно: — И что, черт возьми, означает «не совсем»? Ты кого-нибудь убил или нет? Ему и раньше приходилось убивать людей. Он убил Квиррела, когда ему было одиннадцать. И он убил Волдеморта. Но из-за него погибло так много людей, что он чувствовал, что эти смерти были его, даже если он не произносил смертельных заклинаний. А теперь еще больше людей, тех, что умерли после ритуала. Это все его вина. — Я… это все моя вина. Возможно, я и не произносил заклинание, но я несу ответственность. Это я виноват, — прошептал он. — О черт, больше одного? Ладно, ладно. Гребаный ад! Если ты этого не делал, значит, ты соучастник. Так лучше, ладно, мы позвоним Эвану, ты расскажешь ему, и он все исправит. Мы все исправим. Черт возьми, Гарри! Во что, во имя Мерлина, ты ввязался? — крикнул Крауч, явно нервничая и вытирая лицо руками. — Кто такой Эван? — спросил он и тут же пожалел об этом, когда Крауч повернулся и в замешательстве посмотрел на него. И тогда замешательство переросло в подозрение. Годрик, Гарри действительно плохо умел притворяться самим собой. — Кто ты такой? Мне показалось странным, когда ты спросил мое имя, даже раньше, когда ты отказался войти и странно смотрел на меня, но я списал это на то, что нервничал из-за терапии, а затем на приступ паники. Но теперь это. Кто. Ты. Такой? — спрашивает Крауч, держа палочку и направляя ее на него, палочка Гарри все еще в его руке, теперь он крепко сжимает ее. В этот момент Гарри понял, что у него есть выбор. Он мог сказать Краучу правду, а мог продолжать лгать. Итак, с палочкой на прицеле, он сделал выбор.