To Make It Better

Гарри не лгал. Это было немного иронично, потому что Гарри никогда не был лжецом, но когда Амбридж заставила его сотни раз написать собственной кровью на пергаменте фразу «Я не должен лгать», она просила его солгать, она просила его перестать говорить правду. Как бы хреново это ни было, в его голове укрепилось убеждение, что он никогда не должен лгать. Даже если просто назло ей. Тем не менее, Гарри Поттер не врал. Он может опустить информацию, быть расплывчатым или просто прямо отказаться говорить. Но он не станет лгать. Он отказался переступать эту черту. Поэтому, пока он сидит в удобном кресле в кабинете Крауча, а мужчина смотрит на него и ждет объяснений, он уже знает, что не будет лгать, не выдумает другую историю и не попытается обмануть его. И Гарри уже пробовал это раньше с Ноттом — говорить правду и быть расплывчатым, — и это не сработало. Он не стал бы пытаться сделать это снова. Но мог ли он доверять ему? Он не знал этого человека, Барти Крауча-младшего, которого он знал только как фанатичного Пожирателя Смерти, пытавшегося его убить. Гарри ломал голову в поисках других вариантов. Он мог бы попытаться стереть память Крауча, но это казалось более серьезной этической проблемой, чем ложь. Он мог бы попытаться сбежать, но проблема осталась бы нерешенной, и принесла бы больше трудностей, таких как возможность того, что Крауч вызовет авроров. Так что ему придется сказать правду, но он мог бы попытаться сделать так, чтобы она осталась в этой комнате. Крауч был связан заклинанием конфиденциальности, так что Гарри просто должен был убедиться, что он не упоминает о причинении вреда себе или другим. Но существовала также проблема с количеством людей, которые уже знали об этом ритуале. Было ли для него безопасно продолжать распространять это? Джордж не упоминал об этом в письме, но, по логике вещей, это была не очень хорошая идея. Гарри не был таким умным, как Гермиона, но он понимал, что люди не должны знать, что это возможно. Подобный ритуал, попавший не в те руки, был бы чрезвычайно опасен. Нет, наименьшее количество людей, которые знали, что это возможно, было лучшим. — Кто. Ты. Такой? — снова спрашивает Крауч, подходя ближе к Гарри. Гарри моргнул, снова сосредоточившись на мужчине, все еще пытаясь решить, как ему поступить. — Я Гарри, я обещаю. Я все объясню, просто… Просто дай мне минутку, — ему нужна была секунда, мгновение, чтобы отдышаться и привести свои мысли в порядок. Он должен был бы рассказать ему, и если он все сделает правильно, Крауч не сможет никому рассказать, или, по крайней мере, Гарри на это надеялся. Гермиона справилась бы с этим намного лучше. — Тебе лучше не врать. Моя работа — знать, когда мои пациенты обманывают меня, так что не пытайся. Если попытаешься, я приведу сюда охрану через минуту. Где Гарри? — Крауч пытался сохранять спокойствие, но Гарри видел, как быстро поднимается и опускается его грудь, а рука слишком крепко сжимает палочку. Он явно не был обучен бою. — Я не вру. Я говорю правду, я Гарри Джеймс Поттер, я родился тридцать первого июля 1980 года. Мою маму зовут Лили, а папу — Джеймс, — Гарри делает вдох и пристально смотрит Краучу в глаза, прежде чем продолжить: — И они оба были убиты Волдемортом в 1981 году, в то время как я выжил только для того, чтобы убить его в 1998 году. Я — Гарри. Просто на самом деле я не тот Гарри, которого ты знаешь. И его нигде нет. Я не крал его и не менялся с ним местами. В какой-то степени я — это он. У меня просто нет его воспоминаний, — Гарри старался сохранять спокойствие, объясняя. Никаких приступов паники или плача, но слова быстро слетали с губ, и ему было трудно их объяснить. Он никогда не был по-настоящему хорош в разговорах. И он сам все еще был немного сбит с толку происходящим. Однако Барти Крауч все еще наблюдал за ним, охранников поблизости не было, и Гарри не окаменел от заклинания, глаза мужчины не отрывались от лица Гарри, даже когда он вернулся к своему креслу и сел, палочка все еще была направлена на Гарри. — Как? Ты… это галлюцинация? Гарри, с тобой недавно случался несчастный случай? Может быть, во время полета? Или на тебя напали? — спросил Крауч, нахмурив брови, все еще немного подозрительный, но теперь более обеспокоенный. Вот оно что. Он думал, что Гарри сумасшедший. Вот блять, был шанс, что вскоре он будет делить палату со своей мамой. Он должен был заставить его поверить в это, но, кроме Веритасерума или легилименции, не было способа доказать это, ни одного, который Гарри знал. Ему просто нужно было выговориться до конца. — Нет. Послушай, я не сумасшедший. Я знаю, как все это звучит, особенно для тебя, поскольку ты целитель разума и всегда стремишься сказать людям, что они сумасшедшие. Но это не так. Это безумие, но все же. Война закончилась в 1998 году. Мне было семнадцать, когда умер Волдеморт, — Гарри увидел, как Крауч вздрогнул при упоминании этого имени, но продолжил: — В Хогвартсе была битва, и погибло много людей, слишком много. Один мой друг потерял своего брата-близнеца и так и не оправился. Я имею в виду, что даже по прошествии многих лет война остается тяжелым грузом в жизни каждого, и мне было не лучше. Я многое потерял. Некоторое время назад он пришел ко мне и рассказал о ритуале, который мог бы улучшить ситуацию. Он заставил бы боль прекратиться. Для всех. Он сказал, что ему нужна моя помощь, и я… Послушай, мне было очень больно, и я был немного слеп, и это было глупо, чертовски глупо, но я был в отчаянии, поэтому помог. А после ритуала я потерял сознание и очнулся здесь, — Гарри заканчивает и смотрит на него широко раскрытыми глазами, надеясь, что мужчина ему поверит. — Этот друг, ты разговаривал с ним здесь, просил его изменить ситуацию? — спрашивает Барти, но Гарри видит, что он не очень убежден. — О, блять. Нет, но он оставил письмо, — он снимает браслет со своего запястья и постукивает по подвеске, серебро превращается в письмо: — Держи, — протягивает руку с письмом. — Это и есть то самое письмо? — спрашивает Крауч, левитируя пергамент на свое место. Гарри кивает: — Когда мы готовились к ритуалу, он надел этот браслет мне на запястье и сказал прикоснуться к нему, когда все будет сделано. Когда я проснулся здесь, то обнаружил, что на самом деле это было письмо. Прочти его. Это единственное объяснение всему. Он никогда толком не объяснял мне это до того, как я помог, просто сказал, что это не темная магия и что от этого все станет лучше, — Гарри немного краснеет от этого, смущенный тем фактом, что он выполнил мощный ритуал, даже не зная, что он делает. Барти кивает и опускает взгляд на письмо, Гарри провожает его взглядом, пока он читает его один, два, три раза, нажимая после на печать, снова делая из него браслет и возвращая Гарри, который снова надевает его на запястье. — Видишь? Ничего криминального, и я не хочу причинять себе вред, так что конфиденциальность остается в силе, — говорит Гарри после нескольких минут молчания, и Крауч откидывает голову назад и громко стонет, бормоча что-то себе под нос, чего Гарри на самом деле не может расслышать или разобрать. — Ты в порядке? — спрашивает Гарри, но Крауч только стонет громче и роняет палочку на стол рядом с собой, поднося руки ко рту и крича в кулак: — Ты выглядишь неважно. Я знаю, что это очень много информации. Гарри было немного не по себе, когда он ждал, пока мужчина придет в себя. «Он — целитель разума», — подумал Гарри. Ему следовало бы справляться с этим немного лучше. — Ладно, ладно. Блять. Ладно, — говорит Барти, выпрямляясь и глядя на Гарри: — Насколько ты уверен, что это не альтернативная вселенная, и наш Гарри не поменялся с тобой местами и теперь находится в мире, где была война и все, кого он знал, мертвы? Он должен был быть готов к этому вопросу. Однако это не так. Главным образом потому, что он тоже не знает. Он не может сказать «потому что Джордж так сказал», Джордж на данный момент был не очень надежным источником. Возможно, он и создал ритуал, но он уже солгал однажды Гарри. Кто сказал, что он не сделал этого еще раз? — У тебя есть пергамент и перо? — спрашивает Гарри, думая о чем-то своем. — Да, а что? — спрашивает Крауч, подхватывая обоих и левитируя их к Гарри. Гарри хватает их и начинает записывать руны, которые он помнит из ритуала. — Когда я согласился провести ритуал, я попросил доказательства, что в нем не было ничего темного или злонамеренного, поэтому Джордж дал мне часть исследований с описанием этапов ритуала. В них было много арифмантики, а я всегда был в ней профаном, но также и несколько рун, которые я узнал. Он выгравировал те же самые руны внутри круга на земле, когда мы произносили заклинание, — Гарри заканчивает рисовать и передает пергамент обратно Краучу. Там была пара рун, которые он помнил, как рисовать, но не их значение. Он просматривает их и снова смотрит на Гарри: — Изменение, исправление, модификация, память, жизнь. Рок. Судьба. Это были руны в круге? Когда вы провели ритуал? Гарри кивает: — Да, это все руны, которые я могу вспомнить. Была еще пара, но я их не узнал и не думаю, что смогу их воссоздать. Это было первого февраля, в полнолуние. Джордж сказал, что нам это нужно и что, если мы не сделаем ритуал в тот же день, нам придется ждать до конца марта, — Крауч громко ругается, отчего все волоски на теле Гарри встают дыбом, а сам он напрягается. Тебе ничего не угрожает. Успокойся. Крауч наблюдал за ним, в то время как Гарри пришлось бороться со своим инстинктом встать с палочкой в руке, готовясь к битве. Через минуту Гарри кивает, и Крауч кивает в ответ. — Это не просто полнолуние, это еще и день празднования. Это Имболк. Видя растерянное лицо Гарри, Крауч закатывает глаза и продолжает: — Этому больше не учат в Хогвартсе, с тех пор, как магглорожденные начали навязывать нам свою культуру, Волшебная Британия начала меняться, и вместо того, чтобы отмечать кельтские праздники, как в древние времена, они стали отмечать христианские, а с появлением магглорожденных их культура начала меняться. Кельтские языки практически исчезли, и со временем даже в Хогвартсе перестали их преподавать. Самайн теперь — Хэллоуин, Йоль — Рождество, а многие другие просто исчезли. Многие чистокровные семьи до сих пор празднуют их. Они просто держат это в секрете, защищая кусочек культуры от магглорожденных, — Гарри хмурится, услышав раздражение в голосе Крауча по отношению к магглорожденным, но приберегает это для анализа позже, решив сосредоточиться на истории и на том, как это может повлиять на ритуал. — Ладно, это древние кельтские праздники. Какое отношение они имеют к чему-либо? — О, ради Салазара, твои опекуны в твоем мире никогда не учили тебя? Я имею в виду, что Джеймс и Реджи до сих пор празднуют большинство из них. Гарри сжимает кулак и впивается ногтями в ладонь при упоминании отца. — Ну, Джеймс и Реджи оба мертвы в моей временной шкале, и я был воспитан ненавидящими магию магглами. Так что нет, я ничего о них не знаю, и нам не говорили о них в Хогвартсе. Так какое они имеют отношение к ритуалу? Глаза Крауча на секунду расширяются, но он быстро качает головой и откашливается: — Колесо времени. Существует 8 шабашей, четыре солнечных и четыре сезонных фестиваля. Имболк — один из сезонных. Празднуется на полпути между зимним солнцестоянием, Йолем, и весенним равноденствием, Остарой. Это волшебные дни, в такие дни легче выполнять определенные ритуалы, магия сильнее, и это является отличным связующим средством, иногда даже решающим для проведения ритуалов на некоторых из этих восьми праздников, в зависимости от того, что требуется для ритуала. Имболк — праздник света, поэтому вполне логично, что ритуал не был темным. Если бы это было так, то ничего бы не вышло. Джордж многого не рассказывал ему о ритуале, с каждым днем Гарри узнавал все больше и больше. Гарри многого не знал о магии, о культуре, частью которой он должен быть. Ему интересно, Уизли больше не празднуют их, или празднуют, но просто никогда не говорили Гарри об этом. Он знает о Йоле, но помнит, что они праздновали только Рождество. Блять. Гарри чувствовал, как пульсирует голова, даже глазам стало больно. Просто слишком много информации. Слишком много всего. Казалось, он больше не мог с этим справляться. Деваться было некуда, в его мозгу больше не было ящиков, куда он мог бы спрятать все это на потом. Он был переполнен, а Гарри все равно никогда не умел распределять по полочкам. Это одна из причин, по которой он был таким никудышным в окклюменции. Ну, еще потому, что Снейп был ужасным учителем. — Ладно. Это что-нибудь меняет? Могу ли я все еще вернуть всё обратно? — спрашивает Гарри, не обращая внимания на головную боль. Барти удивленно смотрит на него. — Почему ты хочешь вернуть всё обратно? Разве это не лучшая временная шкала? Войны нет, люди, которые были мертвы, живы. Я имею в виду, что в этом и был смысл ритуала — изменить ситуацию к лучшему результату, — спорит Барти, пристально наблюдая за Гарри. Но Гарри уже вел этот разговор сам с собой. Ему все еще предстояло решить, был ли это лучший результат в целом, не только для него, но и для большинства. И до сих пор он был уверен, что ему следует вернуться в свой собственный мир. — Возможно, для меня это было бы лучше в том смысле, что мой отец жив, Сириус и Ремус живы. Мама, может, и больна, но она жива и, в целом, в порядке. Фред жив. И да, войны не было, и многим другим людям было гораздо меньше больно. Но родители Невилла мертвы, и Нарцисса мертва. Вероятно, и другие люди тоже. И я чувствую себя так, словно краду жизнь этого Гарри, даже если его нет где-то поблизости. Я не он, и мне кажется неправильным получать то, что должно принадлежать ему. Джеймс наверняка захочет вернуть своего сына. Его друзья захотят его вернуть, — Гарри делает глубокий вдох, проглатывая комок в горле и изо всех сил стараясь не расплакаться. — Даже если бы я захотел остаться, насладиться тем, как некоторые мои мечты воплощаются в реальность. Это было бы невероятно эгоистично. Крауч долгое время молчал, и все это время он наблюдал за Гарри. Мужчина оглядел его с ног до головы, уставился на Гарри, как будто он был сложной головоломкой, изучая его и пытаясь найти лучшее место для начала, ища все уголки, которые можно собрать вместе, обдумывая самый простой способ заполнить это, придать этому смысл. И Гарри все это время чувствовал себя невероятно неуютно. Так чертовски неуютно. Было неловко просто сидеть там, в то время как человек, которого он когда-то знал как лживого Пожирателя Смерти, а ныне целителя разума, внимательно следил за каждым движением, от нервного ерзания до судорожного сглатывания. В конце концов Крауч закрыл глаза, а когда открыл их снова, он больше не изучал Гарри, вместо этого на его лице было задумчивое выражение. — Ты определенно отличаешься от того Гарри Поттера, которого я знаю, но в то же время ты очень похож на него, или, по крайней мере, на того человека, которым он был раньше. Он вырос и превратился в человека, которого очень немногие хотят видеть рядом, он очень легко сердится и быстро срывается, наш Гарри отлично знал, какие слова использовать, чтобы причинить еще больше боли, он избегал семью, был ненавистным и мелочным. Джеймс и Реджи в течение многих лет пытались помочь и в конце концов приняли его таким, каким он был. Они позволили Гарри пройтись по ним, но дошло до того, что этого было недостаточно, — Барти встает со стула и подходит к своему офисному столу, снова наполняет чашку чая и избегает смотреть на Гарри, что было хорошо. Это дало Гарри время подумать. Он не понимал, почему Крауч так много рассказывал о его другом «я». По его мнению, если они были семьей, то не имело особого смысла в том, что Крауч подготавливал его. Может быть, это означало, что он действительно верил Гарри. У Гарри голова шла кругом. Было трудно принять, что человек, которым он был в этой временной шкале, в некотором смысле все еще оставался им, что он мог быть таким. Его ногти впиваются в кожу ладони, в попытке остановить темный путь, по которому шел его разум, и сосредоточиться на чем-то другом, а не на куске дерьма, своем альтернативном «я». — Я целитель разума, а не разрушитель проклятий, — начал говорить Крауч, все еще стоя возле своего стола с чашкой дымящегося чая в руке, — так что, возможно, я не лучший волшебник, чтобы помочь тебе с ритуалом, но я кое-что знаю. Я не говорю, что его невозможно отменить, но если твой друг создал этот ритуал вместо того, чтобы найти его где-нибудь, то я, честно говоря, не думаю, что мы сможем его воссоздать. Мы также не знаем, какое событие он изменил. Более того, он провел его в Имболк, а при полной луне в нем много магии и сильных связующих вещей. Дыхание Гарри участилось, он обращал на Крауча все меньше и меньше внимания, но мужчина продолжал говорить. — Если мы передадим это невыразимцам, то маловероятно, что они что-то придумают, я не думаю, что они захотят изменить его. И, вероятно, уйдут годы, чтобы дойти до стадии принятия этого решения, — говорит Крауч, не сводя глаз с Гарри. Вероятно, уйдут годы. Маловероятно, что они что-нибудь придумают. Слова проплывают в голове Гарри, повторяясь кругами, отдаваясь эхом. Он застрял в этой новой жизни в одиночестве. Он не мог написать Рону или Гермионе, чтобы поговорить. Всей его жизни и воспоминаний не существовало. Все, чем он жил, было напрасно. Это не имело значения. Войны, в которой он участвовал, никогда не было. Вся его жизнь была бессмысленна. Всего, что он когда-либо делал, никто не помнил, никто не знал. Рон и Гермиона не вспомнили бы все те годы дружбы, воспоминания, что они разделили, все доверие и любовь между ними, Тролля, что свел их вместе, все приключения, через которые никто не должен был проходить, но которые они пережили, ссоры и прощение. Все это исчезло. И Гарри остался один. Он все еще помнил, всегда будет помнить, но они — нет. Это уже никогда не будет прежним. И друзья, которые были у этого Гарри — Тео, Панси и Малфой — потеряли своего друга, потому что Гарри не был им. Какими бы милыми и насколько дружелюбными они ни были, у Гарри не было воспоминаний, которые они разделяли, и никогда не будет. Двадцать лет его жизни были потеряны. Дважды. И это казалось таким чертовски несправедливым. Он был так одинок. — Гарри? — спросил Крауч, и внезапно мужчина оказался гораздо ближе, чем Гарри помнил, уже не за столом, а прямо рядом с ним. — Ты в порядке? — Я только что потерял всю свою жизнь. Всю. Все воспоминания, все, через что я прошел, все люди, которых я встретил, и друзья, которых я завел, они больше не реальны, их никогда не было, и в этой жизни я ничего из этого не помню. Это не мое, — и вдруг Гарри стало трудно дышать, или, может быть, он дышал слишком часто. Его легкие не наполнялись, и он чувствовал, что воздуха катастрофически не хватает. А потом он поворачивается, и его рвет на пол. Желчь обжигает горло, но он все равно не может остановиться. Колени болят от удара об пол, и довольно скоро его начинает тошнить, в животе ничего не остается. Война закончилась, он победил, и все должно было быть лучше, а не хуже. Он победил. Он, блять, посвятил полжизни этой войне, чтобы убить Волдеморта, он умер за это, за них. Он заслужил немного покоя. Так почему? Может быть, он этого не заслужил. Половину жизни подвергался насилию со стороны дяди и тети, а другую половину сражался с сумасшедшим, будучи год за годом на волоске от смерти. А потом потерял все, выброшен в мир, где все его фантазии сбылись, но не совсем. Не полностью. Люди, которых он хотел знать, ненавидели его и не хотели, чтобы он был рядом. Его друзья больше не друзья. И он единственный, кто до сих пор помнит ужас войны. Войны, которой никогда не было. — Нет, я не в порядке. Я совсем не в порядке, — шепчет он, и слезы текут из его глаз. Гарри чувствовал себя мертвым. Нет, это было неправильно. Он знал, каково это — быть мертвым. Он уже умирал раньше. Это было по-другому. Еще хуже. — Все хорошо. Тебе не нужно быть в порядке, — сказал Крауч, его голос сильно отличался от прежнего, как-то спокойнее. Гарри догадался, что он говорит своим рабочим голосом, тоном целителя разума. — Сейчас ты скорбишь о себе, о своей собственной жизни. Гарри не хотел соглашаться. Ему хотелось сорваться с места и все отрицать, кричать, что с ним все в порядке. Он справится с этим, как и всегда. Гарри захотелось послать Крауча к черту. Он не нуждался в терапии. С ним все было в порядке. Но он все-таки согласился. Гарри познал горе так же, как смерть. И Гарри уже знал, что не умер. Но его жизнь умерла, и он горевал по ней. Он не в порядке. И он понятия не имел, как это исправить. — Как я… как я могу это исправить? — спрашивает Гарри, голос лишь немного громче шепота. Барти выглядит огорченным. — Гарри, как я уже сказал, я не думаю, что ты можешь отменить ритуал. Гарри качает головой. — Нет, не это. Себя, — Гарри поднимает на него глаза. — Как я могу привести себя в порядок? Крауч мгновение смотрит на него, в его глазах светится беспокойство. Он глубоко вздыхает. — Просто знать, что тебе нужна помощь, — это только начало. Ты не сломлен, Гарри, дело не в том, чтобы тебя вылечить. Мы можем немного поговорить, если ты не против. Гарри кивает, но ничего не говорит. Он не знает, с чего начать или как объяснить, но похоже, что Барти чего-то ждет, а Гарри хочет что-то сказать, быть хорошим. Сделать что-то правильное. Как он вообще мог быть плохим психотерапевтом? — Как насчет того, чтобы я пока вел? — предлагает Барти, и Гарри нетерпеливо кивает: — Не знаю, с чего начать. Мы могли бы начать с самого начала и поговорить о твоем детстве или о чем-то более близком, например, о том, что происходит прямо сейчас. Или ты мог бы поговорить о чем-нибудь другом, о чем-нибудь попроще, о чем угодно. Гарри знает, что он не готов говорить о своем детстве, о времени до Хогвартса. Возможно, оно и не было так опасно для жизни, как преследование сумасшедшего, но так же сильно подкосило его. Нет, пока нет. И он уже слишком много говорил сегодня о ритуале. Он не мог больше думать об этом, пока не мог. — Пару недель назад ко мне пришли друзья, ну, это моя приемная семья. Они хотели сказать, что беспокоятся обо мне, — начал Гарри, его пальцы играли с серебряным браслетом на запястье. — Расскажи мне о них, — попросил Барти. Внезапно у него в руках оказались перо и пергамент, на которых он делал заметки. Итак, Гарри рассказал. Он рассказал о каждом из них, о Роне и Гермионе, об их дружбе и о том, какой сильной она была. Рассказал о семье Уизли и своих отношениях с Джинни, в то время как Барти каждые несколько минут останавливался, чтобы задать вопросы. — Как ты думаешь, стоило ли тебе так сильно стараться с Джинни, чтобы по-настоящему стать частью семьи? — спросил он, и Гарри не пришлось слишком долго раздумывать над этим. — Да, когда мы расстались, она упомянула об этом. В этом был смысл. Я больше не хотел быть один, — ответил Гарри, а Барти просто кивнул. И Гарри продолжил. Он немного рассказал о войне, не вдаваясь в подробности, в основном придерживаясь конца, а когда закончил, остановился, чтобы Барти мог задать свои вопросы. — Значит, ты и твои друзья, Рон и Гермиона, отправились в бега вместо того, чтобы поступить в Хогвартс на седьмой курс? — спросил Крауч, слегка округлив глаза. Гарри кивнул, и Крауч продолжил: — И вы искали предметы, чтобы убить Волдеморта? — Гарри снова кивнул. — После этого ты отправился в Хогвартс, чтобы сразиться в финальной битве, где добровольно пошел в лес, один, готовый умереть, потому что это то, что, по твоему мнению, ты должен был сделать? — Да, но я знал, что у меня был небольшой шанс выжить. Я не пытался умереть. Не совсем. Меня это не слишком беспокоило. И я не умер, то есть, умер. Но я вернулся, — попытался объяснить Гарри. Он не хотел упоминать о крестражах, на случай, если Крауч не знал о них. — Верно, верно. Значит, ты убил его? Что произошло дальше? И Гарри продолжил рассказывать о последствиях войны, обо всех похоронах, о смерти Фреда, о переезде на Гриммо, о том, как он помогал Уизли справляться с их горем, делая паузу в своем, помогал с Тедди, стал аврором, а в более поздние времена, наконец, позволил себе предаться горю. Рассказал о выпивке и кошмарах, плохих и хороших днях, маленькой черной шкатулке в комнате Сириуса и, наконец, о Джордже, предложившим помочь, чтобы все это прекратилось. Когда Гарри заканчивает и смотрит на Барти, мужчина наблюдает за ним с выражением, которое Гарри не может перевести. Он не делает пометок и не сверяется с пергаментом, просто смотрит на Гарри. — Мне жаль, что тебе пришлось через все это пройти. Неудивительно, что ты не в порядке, — Барти откашливается и смотрит в свои записи: — Итак, ты пьешь каждый день? — спрашивает Крауч. Гарри краснеет, но кивает. — Каждую ночь, но я никогда не прихожу на работу пьяным и не пью на работе. Но без этого я не могу оставаться дома один, я не могу заснуть. У меня слишком шумит в голове, и если я достаточно выпью, мне не будут сниться кошмары. Многие люди выпивают в конце дня, — он объясняет, пытаясь показать, что все было не так уж плохо. Не так, как думали Рон и Гермиона. — Хорошо, а как бы ты описал свои плохие дни? Гарри обдумывает это. — Я всегда знаю, как только просыпаюсь. Они ощущаются по-другому. Я знаю, что буду еще больше уставать, не только физически, и все будет становиться сложнее. Я не смогу принять душ, я не проголодаюсь. Дела на работе напрягают меня еще больше. Все становится еще хуже. Еще больнее. Тяжелее. Барти кивает и снова утыкается в свои записи, несколько минут пишет в тишине. Закончив, он отправляет пергамент и перо обратно на стол и садится прямее, переводя взгляд на Гарри и улыбаясь. — Это было хорошо, Гарри. Действительно хорошо. Это невероятный первый шаг, и я вижу, как тяжело он дался тебе. Но ты отлично справился. Сейчас я объясню тебе несколько вещей, и я бы хотел, чтобы ты просто выслушал и оставил вопросы на потом, когда я закончу. Пойдет? — Да, все в порядке, — соглашается он, нервничая, ожидая услышать, что скажет Крауч. Не дай бог он собирался сказать, что Гарри слишком драматизирует ситуацию. Или слишком сломлен. Слишком безумен. Слишком. — Исцеление разума полностью отличается от физического. Оно не такое быстрое и прямолинейное, как заживление пореза. Оно отнимает гораздо больше времени и усилий. Ты через многое прошел, и ты подавлял свои эмоции и боль в течение многих лет. Нам еще над многим предстоит поработать. Обычно я бы попросил, чтобы ты побыл здесь некоторое время в отделении интенсивной терапии, но наш персонал не смог бы тебе помочь, так как они не знали бы истории твоей болезни, а мы не можем объяснить. Так что нам придется сделать это иначе. Гарри кивал и пытался последовать за ним. Крауч хотел его госпитализировать. Это означало, что он считал Гарри плохим. Настолько плохим, что нужна целая команда целителей. Он глубоко вздохнул и попытался еще больше успокоиться. Крауч продолжил говорить. — Я бы посоветовал тебе переехать к семье. Тем не менее, я знаю, что в твоей ситуации это может быть сложно, но друг тоже сработает. Лучше просто не быть одному, а с кем-то, кто может помочь больше не пить, кто может следить за тем, чтобы ты правильно питался, и помочь тебе перейти к более здоровому образу жизни. Кто-то, кто поговорит с тобой и кто заметит, если ты оступишься. Смысл не в том, чтобы с тобой нянчились, это твоя борьба, но наличие поддержки и помощи имеет огромное значение. И приходи сюда каждую неделю. На данный момент это все. Переедь к кому-нибудь, с кем ты сможешь поговорить, кто поможет тебе, и продолжай приходить сюда. Со временем, если это не сработает, мы сможем изменить наш план и попробовать что-то другое. Ну как тебе? Речь прозвучала слишком быстро. Гарри не думал, что он был готов, но ему нужна была помощь. И он не мог позвать Рона или Гермиону. Он один, и ему нужно было помочь самому себе. Если он застрянет в этом новом мире, у него все получится, он наладит свои отношения с Джеймсом и Сириусом, найдет Рона и Гермиону и, возможно, даже подружится со слизеринцами. Гарри был упрям, очень упрям, и если ему нужно было исправить себя, чтобы исправить все остальное, что было неправильно в этой временной шкале, то он это сделает. — Звучит ужасно, но ладно.