To Make It Better

В жизни Гарри были моменты, когда он был уверен, что в конечном итоге станет одиноко, холодно и пусто. Что все, кого он знал и любил, в конце концов оставят его позади, забытого и покрытого шрамами, истекающего кровью и умирающего, пока остальные будут двигаться дальше. Гарри нутром чуял, что однажды он всех прогонит. И останется один в темноте. С меланхоличными ночами, когда мысли были такими громкими, а мир таким безмолвным, что казалось, будто он единственный живой человек, одинокий в огромной пустоте мира. С моментами, когда сердце билось быстрее обычного, а кожа становилась более чувствительной, когда секунды тянулись дольше, а жизнь казалась… живее. — С днем рождения, Бродяга, — прошептал Гарри небу, губы его потрескались от холода, а пальцы онемели от того, что держались за камень под ним. На Астрономической башне всегда было холоднее, чем в других помещениях замка, но особенно холодно было сидеть на перилах, свесив ноги. Гарри пробыл там некоторое время, ожидая наступления дня, когда он сможет поздравить своего крестного с днем рождения. Через четыре месяца после его смерти. Блять, блять, блять, останови это. Пожалуйста, останови это. В такие ночи, как эта, Гарри просто знал, что именно так будет выглядеть его будущее. Одиноким, холодным и пустым. Но потом она оказалась рядом. И он больше не был одинок. — Я думаю, это немного забавно, — сказал Гарри, когда почувствовал, что Гермиона вошла следом за ним, ее шаги были тихими, но вздох громким в тишине. — Что его анимагическая форма это… была собака, а имя символизирует Собачью звезду. Забавно, правда? Как судьба. Или… или рок. Забавно. Так чертовски забавно, — Гарри задыхался, его глаза горели, из них текли слезы, холод обжигал обожженную кожу. — О, Гарри, — прошептала Гермиона. — Прости, мы можем… — Гарри услышал, как дрогнул ее голос. — Почему бы тебе не спуститься, и мы могли бы поговорить? — она спросила его, и он помнит, как услышал ее всхлип, зная, что она плачет, почти чувствуя ее страдание, но не понимая. — Пожалуйста, Гарри. Но он не пошевелился. Он хотел продолжать наблюдать за Сириусом, продолжать чувствовать ветер в волосах и жжение на коже. Сириус умер. Его крестный отец умер. Его последний шанс на семью, связь с родителями был убит у него на глазах. Его вина. Его. Его. Его. Кровь была на его руках. — Сегодня ему исполнилось бы тридцать семь, Миона. Это мало. Я имею в виду, Дамблдору больше ста, так что он был молод. Он был еще так молод, — сказал ей Гарри, у него перехватило горло, слова вырывались сдавленными, слезы застилали глаза, а очки запотевали. Нечестно, это было нечестно. Гарри чувствовал, что не может дышать, сколько бы холодного воздуха он ни вдыхал. Его пальцы крепче вцепились в камень, стараясь не дрожать вместе с остальным телом. — Гарри, пожалуйста, пожалуйста, спустись, — всхлипнула Гермиона позади него, и он чувствовал ее боль по мере того, как она приближалась. Воздух от этого стал гуще, и сердце заболело за нее, правда, но он не мог пошевелиться. Он застрял. А Гермиона продолжала умолять, ее голос прерывался от рыданий. — Я знаю, тебе больно, я знаю. И мне так жаль, что его забрали у тебя, но, пожалуйста, иди сюда. Пожалуйста, Гарри. Но Гарри почувствовал, что застыл на месте. Он больше не мог видеть звезду Сириуса, его глаза опухли от все еще текущих слез, поэтому вместо этого он посмотрел вниз, на темный лес у себя под ногами. Самое высокое дерево не доставало до него, сильный ветер трепал листья и звучал как предупреждение. Как опасность. — И не похоже, чтобы он прожил все эти годы. Двенадцать лет в Азкабане. Двенадцать, Гермиона! — он закричал, его голос прозвучал ясно и громко в ночном воздухе, отдаваясь эхом на ветру. — Он был там один, в окружении дементоров. Это дольше, чем он знал моего отца. И потом, он много лет скрывался от правосудия, прежде чем… прежде чем я убил его. Как будто он так и не дожил до 21 года. Его день рождения был всего через пару дней после того, как его арестовали, после того, как был убит его лучший друг. Насколько это хреново? — произнес Гарри между всхлипываниями, его сердце горело в груди. Так разбивалось сердце? Так чувствовалась тяжесть чьей-то смерти, словно твоя собственная? Гарри вспомнил, как где-то в глубине души слышал непрерывные мольбы Гермионы, отчаяние в ее криках и то, как ее теплая рука ощущалась в его дрожащей ладони. Он вспомнил, как почувствовал её согревающее заклинание, как оно распространилось по телу и сделало еще больнее. Одиноко, холодно и пусто. Он не хотел утешения. Он этого не заслужил. Но все равно принял. — Прости… — прошептал Гарри, поворачиваясь и обвиваясь вокруг Гермионы, накрывая ее своим телом и сотрясаясь от рыданий, легкие сжимались в груди, изо всех сил пытаясь вдохнуть и наполниться. — Ты в порядке, ты в порядке, ты в порядке, — бормотала Гермиона между его криками, ее руки сомкнулись вокруг него с силой, которая удивила Гарри, и она медленно стащила его с подоконника в комнату, ее слезы капали ему на шею, а слова касались кожи. Гарри всегда будет помнить этот момент, но он довольно долго не мог понять его, будучи не уверенным в том, почему Гермиона так испугалась той ночью, почему она так много плакала вместе с ним, почему она умоляла его спуститься. Гарри потребовались недели, чтобы осознать чудовищность того, что произошло той ночью, понять, что это было нечто большее, чем просто желание Гермионы, чтобы он слез. И ему потребовалось больше времени, чтобы принять это. В течение нескольких месяцев после той ночи, всякий раз, когда Гарри хотелось посидеть на том окне, болтая ногами на ветру, она находила его и оставалась. Гермиона всегда знала, что сказать. Или чего не следовало говорить. Она никогда не заставляла его говорить и молча сидела рядом, пока не всходило солнце, и он больше не мог смотреть на звезды. Перед тем, как покинуть башню, она всегда, всегда обнимала его и шептала на ухо: — Я рядом. Я всегда буду рядом, и когда ты будешь готов поговорить, я все еще буду рядом. Каждый раз. Гарри потребовалось много времени, чтобы принять ее предложение. — Я не могу его видеть, — прошептал он однажды ночью, когда ночное небо было затянуто темными тучами, отчего у Гарри сжалось в груди и задрожали руки. Он смотрел на небо только через зачарованный открытый потолок, так как Гермиона запретила ему сидеть на окне, но даже со всеми чарами все равно было слишком облачно, чтобы хорошо рассмотреть Сириус. Он вспомнил, как Гермиона слегка выдохнула, не привыкшая слышать его голос в эти ночи, но быстро пришла в себя: — Я могу показать тебе трюк, ну, на самом деле это не трюк, скорее сложное заклинание, которое я адаптировала для тебя. Это на самом деле очень интересно. Я модифицировала его в течение последних двух недель и даже написала эссе по нему на прошлой неделе. Впервые эта идея пришла мне в голову на занятиях по древним рунам… — Гермиона! — Гарри усмехнулся, прикрывая рот Гермионы рукой и останавливая ее разглагольствования, чтобы она не вышла из-под контроля. — Что за фокус? Или как ты там сказала? Сложное заклинание, которое ты приспособила для меня. Оу! Не кусайся. Она фыркнула, увидев его преданное лицо. — Не заставляй меня замолчать. В следующий раз укушу до крови. Гарри несколько секунд смотрел на нее, широко раскрыв глаза и прижимая руку к груди. — Ты пугаешь, Гермиона Грейнджер. — Я знаю, — сказала она, ухмылка украсила ее лицо. — Итак, заклинание. Я покажу, а потом, если ты захочешь, я могу научить тебя, — он просто кивнул ей, одарив мягкой улыбкой в ответ, надеясь передать, как он благодарен за то, что она была рядом. Пусто. Но больше не холодно и не одиноко. — Respice Ad Astra, — Гермиона произнесла заклинание, описав палочкой форму бесконечности. И внезапно комната вокруг них озарилась сияющими звездами, их сияние было таким ярким, что у Гарри заболели глаза. Это были разноцветные мигающие точки синего и белого, желтого и красного цветов. Звезды танцевали вокруг них, двигаясь в соответствии с палочкой Гермионы, на ее лице сияла гордая улыбка. Гарри попробовал дотронуться до ближайшей к нему, та засияла ярче под пальцем, и он посмотрел на свою подругу с лучезарной улыбкой на лице: — Это… Невероятно. Черт возьми, Гермиона, это идеально. Ты потрясающая. Ты знаешь это? — спросил он ее, посмеиваясь над румянцем, вспыхнувшим на ее щеках: — Ты потрясающая. Ты должна знать. Чертовски крутая. — Это созвездие Льва. И та звезда, к которой ты прикасаешься, — это Регулус. Или Леонис. Самая яркая звезда в созвездии, и в целом это довольно яркая звезда, хотя и не такая яркая, как Сириус, — рассказала Гермиона, и Гарри задался вопросом, много ли она знает об астрономии. — Красиво, — сказал он, — мне кажется, я видел ее раньше, но не знал, что это было. Хотя она милая, все созвездие такое. — Гермиона кивнула и снова взяла палочку. — Canis Majoris, — она произносит заклинание снова, и все звезды на секунду исчезают, а затем появляются лишь несколько, и без слов он видит Сириус прямо перед собой. — Таким образом, ты всегда сможешь увидеть его, даже если не будет возможности придти сюда или если небо затянуто тучами. Ты можешь сделать заклинание в своей кровати и поговорить с ним. Я знаю, ты не любишь разговаривать, я понимаю, и ты не обязан говорить со мной, — Гермиона взяла его руку в свою и крепко сжала, сделав глубокий вдох. — Но, может быть, ты мог бы поговорить с Сириусом. Например, как ты писал ему письма. Одиноко, холодно и пусто. Но он больше не был один. У него была Гермиона, всегда. Гермиона убрала свои руки из его и двинулась вперед, заключая его в крепкие объятия, ее тепло просачивалось сквозь него, заставляя Гарри дрожать в объятиях и глубоко вдыхать запах, зарывшись носом в ее растрепанные волосы, не заботясь о том, что они щекочут лицо. — У тебя есть я, хорошо? После того, как каждая из этих звезд умрет, я буду у тебя. Я все еще буду здесь. Каждый раз. Одиноко, холодно и пусто. Но теперь ему не холодно. У него была Гермиона, всегда. — Я люблю тебя, — прошептал он ей на ухо, не желая отпускать ее. И он вспомнил, как почувствовал, как ее слезы пропитали его джемпер. И впервые за несколько месяцев Гарри осмелился надеяться, что умрет не в одиночестве. Одиноко, холодно и пусто. Но больше не пусто. У него была Гермиона, всегда. И он думал, что так будет всегда. В течение многих лет после той ночи Гарри цеплялся за веру в то, что Гермиона всегда будет с ним. Она оставалась рядом с ним все это время. Те месяцы, что она жила в палатке, Рождество на могиле его родителей, битва, ночь после битвы, месяцы, когда она едва могла оставаться одна, но все еще была рядом; она навещала его чаще, чем кто-либо другой, подталкивала навестить ее, проверяла, как он на работе. Гермиона сдержала свое обещание. Гарри всегда знал, что он не совсем одинок. У него была Гермиона. Каждый раз. И он был обязан быть рядом с ней. Каждый раз. Он вспомнил фотографии ее и дочери, браслет и записку. Гарри, возможно, не знает эту Гермиону. Может, она и не была той, кто оставался с ним все это время, но она все еще была Гермионой, и не было ничего, чего бы он не сделал для нее. Ему нужно было попасть на завтрашнюю встречу. Гарри ни за что на свете не позволил бы себе пропустить это, даже ради Сириуса или Джеймса. Или Регулуса. Гарри не хотел их терять. Но они никогда не принадлежали ему. Хорошего исхода не было. Даже если бы они ему поверили, если бы каким-то образом Джеймса убедили не арестовывать его, не было никаких шансов, что он им понадобится. Он не был их сыном. Они его не растили. Они его не знали. Они будут скорбеть о сыне, которого потеряли, а Гарри всегда будет болезненной копией этого человека. Очень похоже на то, как Джорджу приходилось смотреть в глаза Фреда каждый раз, когда он смотрелся в зеркало. Гарри понял, что потерял их. Одиноко, холодно и пусто. — Джеймс, ты, блять, главный аврор, просто достань чертов Веритасерум, — Гарри услышал, как спорил Сириус, его голос граничил с маниакальным. Когда Гарри очнулся, у него разболелась голова, но он сдержал гримасу, изо всех сил стараясь не выдать себя. Он держал глаза закрытыми, а тело неподвижным, чувствуя, что веревки привязывают к стулу. Он все еще чувствовал запах еды, которую они ели за ужином, поэтому был уверен, что его не выпнули из Гриммо. — Это не официальный допрос, Сириус, я не могу просто ходить и воровать зелья, придурок, — огрызнулся Джеймс, и Гарри услышал глухой удар совсем рядом с собой. Он готов был поспорить, что Джеймс только что ударил ногой по стене. — Ты уверен, что диагностическое заклинание сработало чисто, Лунатик? Лунатик. Вот и Ремус пришел. Устройте вечеринку, подумал он, пригласите Барти и Эвана, всех слизеринцев, что уж там. Гарри медленно сжал кулаки, ненавидя боль в плече, поскольку руки были связаны за спиной. Они не позволят ему уйти без ответов, и их было четверо против одного. Главный аврор, оборотень и два Блэка. Шансы Гарри были невелики. Но он убил Волдеморта, так что не исключено. Он был Мальчиком-Который-Выжил-Дважды. Он наверняка смог бы сделать это в третий раз. Он мысленно хрустнул костяшками пальцев и подумал обо всех возможных выходах и о том, как обойти четырех взрослых волшебников. Если они не поверят, тогда нужно будет найти способ сбежать. Гарри нутром чувствовал, насколько важной будет завтрашняя встреча. Назовите это хорошей интуицией или паранойей, но он ее не упустит. Либо они поверят его (удручающе безумной, но честной) истории и отпустят, либо он сбежит. — Да, Джеймс. Он не принимает Оборотное или какие-либо преобразующие зелья. В его организме было питательное зелье, на этом все. В его внешности не было ни чар, ни Трансфигурации. Либо он метаморф, который нашел новый, неизвестный способ выдавать себя за Гарри, либо он на самом деле Гарри, — объяснил Ремус, и Сириус громко выругался рядом с ним, так близко от того места, где находился Гарри, что ему пришлось сдержаться, чтобы не вздрогнуть. — Он очнулся, — холодно сказал Регулус, где бы он ни находился, и сердце Гарри забилось быстрее от мгновенно воцарившейся в комнате тишины, такой, что он мог бы услышать падение иглы на пол. Лицо горело от ощущения, что за ним наблюдают. Пришло время потерять еще одну семью. — Перестань притворяться, сукин ты сын. Кто ты, черт возьми, такой? — рявкнул на него Сириус, и даже с закрытыми глазами Гарри знал, что крестный был рядом. Он чувствовал дрожь в теле, магия была готова атаковать Гарри. — Ты не уйдешь, пока мы не получим ответы, и тебе лучше начать с того, где мой сын, — пригрозил ему Джеймс, в его голосе была такая холодность, о которой Гарри и не подозревал. Это отличалось от предыдущих случаев, когда он проклинал Гарри. Раньше это была волна гнева, подпитываемого разочарованием, теперь же это была ярость, подпитываемая беспокойством. Гарри хотелось закричать: «Я здесь! Я твой сын!», но это было не так. Он должен был бы сказать им, что Сириус умер из-за него, что Джеймс и Лили пожертвовали собой только для того, чтобы он стал сломленным волшебником, что Ремус погиб на войне, причиной которой был Гарри, что он оставил сына-сироту. Неважно, насколько тот, другой Гарри, был задницей, он никого не убивал, не воевал. В отличие от Гарри. — Открой свои блядские глаза и скажи мне, что ты сделал с моим сыном, гребаный псих. Чего ты хочешь, а? Денег? Мести? Разведданные? — Джеймс продолжал кричать на него, голос становился все громче и резче, магия обрушивалась на Гарри, как Дьявольское пламя, заставляя отпрянуть. Любовь! Семью! Слова эхом отдавались в его голове, теряясь в других голосах. Гарри зажмурился еще на секунду, прикусив щеки так сильно, что почувствовал привкус меди на языке, желудок скрутило, и еда, которую он ел ранее, почти вернулась, но он чувствовал, что не может открыть глаза. Его ноги быстро подпрыгивали, в ушах эхом отдавался стук, словно синхронизированный с биением его сердца. Просто скажи им, — кричал разум, громкие голоса отдавались у него в голове. — Почему? Почему ты позволяешь нам беспокоиться о тебе? Утешать тебя? Что ты пытался извлечь из этого? В чем смысл? — Гарри чувствовал, как близко был Регулус, всего в нескольких сантиметрах от стула, к которому он был привязан, голова Гарри все еще была опущена, грудь поднималась и опускалась. — Зачем тебе притворяться больным, сломленным? Это из жалости? — Блэк почти прошептал ему, злобность его голоса резанула Гарри, заставив его затаить дыхание. Одиноко, холодно и пусто. Гарри хотелось встать и взорваться, позволить магии ударить себя в грудь, убежать и уничтожить все в поле зрения. Хотел бы я, черт возьми, притворяться. Мерлин, неужели Гарри хотел бы просто выдать себя за кого-то, чтобы все это было жестоким заговором? Он хотел, чтобы его сердце не разбивалось, чтобы его разум не был разбит, чтобы он мог просто открыть свои чертовы глаза. Но он застрял. Он никогда не будет тем мальчиком, о котором они будут горевать, которого он украл. Гарри никогда не был бы тем сыном, которого они вырастили, у которого было счастливое детство, с родителями, которые любили его и заботились о нем, у которого были брат и крестный отец, друзья и любящий дом. Ты заставил его почувствовать, что он достоин любви. Джеймс сказал это не так давно, но это ведь был не он. Гарри никогда раньше не встречал Регулуса, точно так же, как и не встречал Джеймса. Гарри не был избалованным наследником. Гарри жил в чулане, пока ему не исполнилось одиннадцать. Он никогда не слышал «Я люблю тебя» до Гермионы. Он никогда не знал, каково это — иметь друзей, пока Рон не показал ему, какой может быть дружба. У Гарри не было любящего дома, у него вообще никогда не было настоящего дома. Гарри даже не окончил Хогвартс. Он убил единственную семью, которая у него была. СИРИУС! СИРИУС! Ты ничего не можешь поделать, Гарри. Гарри следовало бы знать лучше. Ему никогда не следовало привязываться. Джеймс и Регулус никогда бы не остались. Все, кого Гарри любил, ушли. Вся его вселенная. После того, как каждая из этих звезд умрет, я буду у тебя. Я все еще буду здесь. Каждый раз. Но в каком-то смысле все звезды умерли. Вся вселенная изменилась. И Гарри скоро снова останется один. Он всегда знал, что будет именно так. Одиноко. Холодно. Пусто. Поэтому он открыл глаза и уставился в холодные черные глаза Регулуса, который все еще не закончил свои жестокие разглагольствования, шепча слова, наблюдая, как слезы текут из глаз Гарри. — Сломленный маленький мальчик, которому просто нужна была помощь. Это все? Это был твой план? Заставить нас жалеть тебя, беспокоиться о тебе так сильно, что мы даже не ставим под сомнение какие-либо изменения? И мы купились на это, не так ли? Сломленный маленький мальчик. Гарри сморгнул слезы, игнорируя рыдания, пытавшиеся сорваться с его губ при виде перед собой сердитых глаз человека, о котором он так заботился, на которого он так сильно положился всего за несколько дней. — Это было жестоко, — Регулус медленно покачал головой, отказываясь отвести взгляд от Гарри: — Мы бы сделали все для тебя, все, что угодно, чтобы вернуть нашего сына. А ты этим воспользовался. — Простите, — пробормотал Гарри, его голос дрогнул, когда рыдания с трудом сдерживались, чтобы не овладеть им. — Я никогда… Я никогда этого не хотел. Он взглянул на других людей в комнате, глаза затуманились от бесконечных слез. Сириус стоял у двери, с палочкой в руке, готовый к драке, его глаза были полны ярости и негодования, челюсти и кулаки крепко сжаты, Ремус был рядом, положив руку ему на плечо. Гарри не мог долго наблюдать за ним, не видя, как их смерти прокручиваются в его голове, голоса звучат громче, чем когда-либо, собственные крики дразнят его. Поэтому он повернулся, чтобы посмотреть на своего отца, стоявшего в нескольких шагах позади Регулуса, направляя палочку на Гарри и напрягая плечи. Гарри приковали к себе его глаза. Они были широкими, покрасневшими, и в них не было ни капли эмоций. — Где наш сын? — Джеймс умолял его, дрожащей рукой сжимая палочку. Гарри ничего не мог сделать, кроме как покачать головой Джеймсу, крики захлестнули его, а грудь сотряслась от рыданий. — Прости, — повторял он между вдохами, его голос срывался с каждым словом. Прости, прости, прости… Потому что, в конце концов, правда заключалась в том, что их сын пропал. Не умер, просто… исчез. И это была вина Гарри. Глаза Регулуса расширились, а Джеймс продолжал отрицательно качать головой, его рука больше не дрожала, а вместо этого полностью опустилась, палочка упала на пол. — Нет, нет! — Джеймс взревел, заставив Регулуса вздрогнуть, — Прекрати, блять, извиняться, просто… Где Гарри? Я устал притворяться милым. Если ты, черт возьми, сейчас же не начнешь говорить, я возьму Веритасерум или просто впущу Реджи в твой разум. Гарри кротко кивнул ему: — Я скажу. Я никогда не думал, что все зайдет так далеко. Я всегда собирался сказать правду. По крайней мере, Гарри хотелось в это верить. Мерлин, ему следовало сказать правду, когда он впервые увидел их живыми. Ему никогда не следовало притворяться их сыном и принимать утешение, которое они предлагали. Не ему это предлагали. А тому человеку, которым, по их мнению, он был. Сыну, которого больше не было. — Тогда начинай, — рявкнул Сириус от двери. Гарри покачал головой и проглотил слезы. Ты аврор, веди себя как аврор, — сказал он себе. — Я заговорю только тогда, когда придут Драко и Барти. Они оба знают правду и смогут подтвердить. Драко введет Веритасерум, но ты можешь предоставить зелье. И если ты настаиваешь на легилименции, то Барти будет следить, — заявил Гарри, притворяясь, что у него гораздо больше уверенности, чем показывали его трясущиеся руки на самом деле. Джеймс стиснул челюсти и нахмурил брови. — Пиздец, Крауч знает? Он в этом замешан? Гарри дернул головой, быстро пробормотав: — Нет, он… Не так. Гарри знал, что заварил еще большую кашу. Он обвел взглядом комнату, вглядываясь в их лица и позы, заставляя голоса в своей голове успокоиться настолько, чтобы он мог думать. Ему нужно было подумать. Просто, блять, подумай, Гарри. Его отец сделал шаг назад и поднял палочку с земли. Он водрузил очки на голову и на секунду закрыл глаза, а когда открыл, Гарри понял, почему он был главным аврором. Он расслабил челюсть и выпрямил спину. — Позвони им, Лунатик. Но ничего не говори. И скажи Барти, чтобы принес зелье, я знаю, что у него есть к нему доступ. Гарри увидел, как Ремус кивнул и вышел из комнаты, в то время как Сириус слегка отодвинулся, чтобы приглядывать за спиной Ремуса, как будто Гарри мог напасть на кого-то без палочки и со связанными руками. — С ним все в порядке? — Гарри услышал бормотание Сириуса из-за двери и повернул голову, когда его сердце заколотилось в груди так громко, что он задался вопросом, слышат ли они это. Гарри понятия не имел, что ответить. Сказать «Извините, на самом деле его больше не существует» казалось не такой уж хорошей идеей. Или: «Я вроде как поглотил его, так что в каком-то смысле нет, он не в порядке, потому что я определенно не в порядке» — тоже звучало не очень красиво. Он облизнул губы, съежившись от того, какими сухими они были и крепко сжал кулаки, так крепко, как только мог, глубоко вздохнув от жгучей боли в ладони. Он быстро заморгал, а ноги не переставали подергиваться: — Да, он… С ним все будет в порядке, — он закрыл глаза и проглотил комок в горле: — С Гарри все будет в порядке. С Гарри все будет в порядке, повторял он про себя, пытаясь перекричать другие голоса. С Гарри все будет в порядке. Он изо всех сил старался сдержать сдавленное рыдание, готовое сорваться с его губ. Почему он был так жалок? Почему он все делал так чертовски неправильно? Гарри собирался разрушить жизни этих людей. Как он должен был сообщить новость о смерти их сына? Его смерти. Его жизни. Когда Гарри повернул голову назад, Регулус наблюдал за ним, в глазах было что-то, чего Гарри не мог до конца понять, губы были сжаты, а голова медленно наклонилась в сторону, и, едва заметно покачав ею, он вздохнул: — Да. С Гарри все будет в порядке. Часто в жизни Гарри казалось, что ему не хватает какой-то информации и что он не видит того, что находится прямо перед ним. Это было похоже на один из тех случаев. Чем больше он наблюдал за Регулусом, тем больше ему казалось, что он заблудился. По крайней мере, он был в этом не одинок. Косой взгляд на Джеймса показал, что глаза его отца сузились, когда он посмотрел на Регулуса. Имя Гарри, произнесенное из другой комнаты, отвлекло его внимание, и он выпрямился на стуле и выдохнул, ноги задергались сильнее, а пальцы задрожали от голоса Драко, глаза загорелись при виде Драко чертового Малфоя, расхаживающего по комнате с обеспокоенным выражением на лице. Драко пришел. Драко был здесь. — Что за хуйня! — выпалил Драко в ту же секунду, как увидел Гарри, его взгляд заметался по комнате, наконец он остановился на Джеймсе, и его взгляд стал холодным, нос вздернулся, и Гарри чуть не рассмеялся при виде Малфоя, заступающегося за него во всей своей шикарной, драматичной форме. — Развяжи его, Джеймс. Сейчас же. Или, клянусь, я прикажу Министерству лишить тебя работы до того, как ты уснешь сегодня ночью. Ну честно, Регулус. Я ожидал от тебя лучшего, но никогда нельзя возлагать слишком много надежд на Блэка. Отпусти Гарри. Взгляд Гарри метался между тремя, не обращая внимания на острую боль в плече от того, как близко он сидел к краю. Джеймс попытался подойти на шаг ближе к Драко, который даже не моргнул в ответ на угрозу, но остановился, когда Регулус положил руку ему на плечо, холодно глядя на Драко. — Будь осторожен со словами, Драко. В конце концов, ты наполовину Блэк, — протянул он, его чистокровный акцент сквозил в каждом слове, которое он произносил. — Мы семья, Маленький дракон, так что давай отбросим притворство. Самозванец останется там, где он есть, пока мы не получим необходимую нам информацию, и ты не поможешь. Самозванец. Мерлин, это точное описание. Самозванец. Гарри видел, как Драко воспринимал короткую речь Регулуса, понимание в серых глазах, и его сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда Драко повернулся, чтобы посмотреть на него, рот Малфоя несколько раз открылся и закрылся, но ничего не вышло. Он просто медленно кивнул Гарри и снова повернулся к Регулусу и Джеймсу, полностью игнорируя любопытные взгляды, которые бросал на него Ремус, или полный ярости взгляд Сириуса. — Чего вы хотите? Джеймс и Регулус молча посмотрели друг на друга, и Блэк кивнул своему мужу, отступил на шаг, позволяя Джеймсу взять инициативу в свои руки. — Барти скоро будет здесь с Веритасерумом, Гарри… я имею в виду, человек, притворяющийся моим сыном, попросил о его присутствии здесь, то же самое и с тобой, — Джеймс на секунду сбросил маску, глядя на Драко обиженным и удрученным взглядом. — Как ты мог так поступить с нами? С Гарри? Гарри вздрогнул от этого и крепче сжал кулак, наслаждаясь болью от вонзившихся в кожу ногтей. Его дыхание становилось прерывистым, а глаза слезились. Самозванец, самозванец, самозванец, кричал разум. — Запросто. Я бы сделал все, что угодно ради Гарри. Но я не виню тебя за то, что ты сейчас делаешь. Мы сделали то же самое, когда поняли. Конечно, нам потребовалась одна встреча, чтобы увидеть его насквозь, а тебе, его отцу, потребовались недели, — Драко насмехался, двигая руками и взмахивая палочкой в направлении Гарри. Гарри вздохнул с облегчением, когда веревки упали на пол. Он пошевелил плечом и запястьями, наслаждаясь освобождением, решив полностью игнорировать четыре направленные на него палочки и слова протеста в сторону Драко. Он поставил щит вокруг них обоих, не позволяя ни одному из заклинаний, пытавшихся снова связать его, сработать. — Я не уйду, поэтому, пожалуйста, перестаньте снова пытаться связать меня. Я останусь на этом стуле, даже не встану. Я же сказал, что расскажу, — произнес Гарри, поднимая руки к голове ладонями наружу. — Отлично, — выплюнул Джеймс. — Барти здесь, — сказал он как раз в тот момент, когда вошел Барти, широко раскрыв глаза от увиденного им беспорядка. Гарри, сидящий на стуле посреди комнаты, с веревками у ног и щитом вокруг него, с четырьмя палочками, все еще направленными на него, и Драко, выглядящий невозмутимым посреди всего этого. — Черт возьми, в этой семье полный бардак, — взорвался он. — Почему, Реджи? Почему тебе нужно было влюбиться в Поттера? Ты разрушил мою жизнь. Знаешь, Эван же говорил мне, говорил, что ты был страшным еще на первом курсе, что нам следовало держаться подальше. Но нет, нет, я хотел дружить. Посмотри, к чему это меня привело! — заскулил Крауч, оглядываясь по сторонам, отодвигая стул от стола и плюхаясь на него. — Барти, — сказал Регулус, и двое друзей уставились друг на друга. Гарри не был уверен, что Крауч нашел в глазах своего друга, но этого было достаточно, чтобы он перестал притворяться и сел прямее с печальным выражением на лице. Он ущипнул себя за переносицу и кивнул самому себе. — Почему? — тихо спросил Регулус, и Гарри поморщился от тона его голоса. Регулусу было больно, он чувствовал себя преданным. И даже маска, которая была на нем, не могла этого скрыть. — Это не то, что ты думаешь, Реджи. На самом деле все не так. Но… Это нехорошо. — Барти огляделся и вздохнул: — Вам всем нужно подготовиться. Если уж на то пошло, я думаю, нам следует сменить обстановку, может быть, пойти в гостиную и присесть. Это не его вина, — сказал Крауч, глядя на Джеймса и Регулуса, его голос был низким и спокойным. — Ему тоже будет нелегко. Не усложняйте ситуацию. Джеймс придвинулся и взял Регулуса за руку, крепко сжимая, и Гарри пришлось отвести взгляд, чувствуя себя незваным гостем после того, как они обменялись взглядами. Он больше не чувствовал гнева и разочарования в комнате, но не был уверен, что это хорошо, не тогда, когда чувствовал, что тонет в тоске и страхе, которые пришли ему на смену. — Гарри, — услышал он оклик Крауча и поднял голову, глаза затуманились, но лицо было сухим, — ты в порядке? Может быть, нам стоит сделать перерыв. Драко может посидеть с тобой минутку, и мы немного подождем до того, как начать. Гарри наблюдал за ним широко раскрытыми глазами, его желудок скручивало, а тело дрожало. Он открыл рот, но ничего не смог произнести, и его глаза загорели еще сильнее из-за того, что паника покинула голос. — Что за хуйня? — зарычал Сириус. — Заткнись нахер, дворняга, — Драко зашипел на него, не сводя глаз с Гарри. — Следи за своим гребаным ртом, Малфой, — холодно сказал Ремус. Но Гарри почти ничего из этого не слышал, его глаза смотрели в спокойные глаза Барти. Нет, — хотелось закричать Гарри, — нет, я не в порядке. Да, мне нужно немного времени. Но он этого не сделал, вместо этого прошептав: — Все в порядке, я просто хочу покончить с этим. После этого Барти немного помолчал, внимательно наблюдая за Гарри. — Ты уверен? Это нормально — не быть в порядке. Всего этого очень много. И будет еще труднее, когда мы начнем. Гарри проглотил рыдания, пытавшиеся вырваться из его груди, и огляделся вокруг, думая о боли, которую он собирался им причинить, и он не мог быть эгоистом и беспокоиться о себе в этот момент. Поэтому он просто покачал головой, избегая взгляда Барти. Гарри сражался всю жизнь, начиная с жестокого детства и заканчивая войной. И он выжил. Гарри был сильным. Что такое пустая болтовня по сравнению с Волдемортом? — Я в порядке, — выдавил он, — я хочу это сделать. Я… мне не следовало ждать так долго. Крауч кивнул и встал со стула, выуживая из кармана фляжку и держа на ладони зелье, Драко покачал головой при виде этого, но ничего не сказал. — Я принес сыворотку, но я действительно считаю, что вам не следует ее использовать. Вам нужно попытаться доверять ему… Сириус прервал его с усмешкой: — Ни в коем случае. — Я согласен, — поддакнул Ремус, — он должен принять зелье. Гарри взглянул на Джеймса и Регулуса, которые еще ничего не сказали. Он поймал себя на том, что они наблюдают за ним, изучают. И Гарри позволил им. Он не закрывал глаза и не возводил никаких стен, просто глядел на них, пытаясь запомнить их лица и удержать в своей памяти, изучить их черты и выражение. Гарри хотел, чтобы они увидели его, и он хотел увидеть их в ответ. Его сердце болело от потери, которую он еще не перенес, но готовился к ней. — Я уже слышал его историю, когда он принимал сыворотку правды. Я могу сказать, лжет ли он, — Драко спорил, но Гарри не сводил глаз со своих родителей, и они тоже не отводили взгляда. — Кто сказал, что мы тебе доверяем? Ты, блять, позволил самозванцу обмануть нас, даже помог ему. С ним был мой сын. Мой сын! — Ремус возразил так тихо, что это было почти рычание. Но Гарри едва слышал их, жужжание в голове было таким громким, что ему казалось, будто он в нескольких секундах от потери сознания. Ты можешь это сделать. Просто дыши. Дыши, Гарри. Но его легкие были полны, слишком полны. Гарри тонул в волнах боли и печали, агония сжигала легкие и подавляла нервную систему. Он горевал по ним. Потому что Гарри знал, что они всего лишь заглянут внутрь него и уйдут, его душа слишком повреждена, чтобы кто-то мог остаться. Драко остался. Гермиона осталась. Луна осталась. Рон остался. Эти заверения прозвучали недостаточно громко, но он был рад, что они прозвучали. Просто шепот их воспоминаний дал ему глоток воздуха, и он снова поднял глаза, удивленный тем, что Джеймс все еще смотрит на него. — Нет, он уже согласился принять сыворотку, и я ему не доверяю. Прямо сейчас я даже тебе не могу доверять, Крауч. Но мы можем позволить ему говорить с минимальными перерывами и оставить вопросы до конца. Драко может ввести зелье, — возразил Джеймс, и Гарри кивнул ему, уже ожидая этого. — Мы должны сделать это в гостиной. Барти прав, не нужно все усложнять. Сириус и Ремус ушли первыми, перешептываясь между собой, а Барти шел позади, его плечи были напряжены, а руки беспокойно постукивали по бедру. Драко подошел ближе к Гарри и протянул ему руку. Теперь Гарри почувствовал его запах и глубоко вздохнул, посмотрев на руку Драко. Так непохоже на тот раз, когда Малфой впервые предложил ему руку. Это было уже не рукопожатие с обещанием дружбы, а предложение силы. На этот раз, в отличие от того, что был десять лет назад, в другой жизни, он взял Драко за руку. Капли крови смешиваются с брызгами краски. Гарри поднял глаза и попытался улыбнуться, почти рассмеявшись над гримасой на лице Драко, думая о том, как плохо он, должно быть, выглядит в этот момент. — Ты пришел. — Я всегда приду, Гарри, — поклялся Драко, сжимая пальцы Гарри. — Только позови. Кажется, я влюбляюсь в тебя, — хотел прошептать Гарри, но просто улыбнулся и встал, крепче прижимая Драко к себе и вместо этого говоря: — Я рад, что знаю тебя. Время остановилось на несколько часов, глубокие вдохи и громкие удары сердца Гарри звучали в его ушах, как симфония, а Драко улыбнулся так широко, что Гарри на секунду забыл, где находится, гордясь собой за то, что стал причиной улыбки. Они вышли из комнаты, держась за руки, а Джеймс и Регулус молча последовали за ними. Остальные уже ждали в гостиной. Бродяга и Ремус сидели рядом друг с другом на маленьком диванчике, в то время как Барти сидел на стуле в другом конце комнаты. Драко подвел их к дивану в центре комнаты, пройдя мимо Крауча и взяв зелье, прежде чем сесть, в то время как Регулус сел на стул почти перед ними, но Джеймс остался стоять. Драко открыл флакон и позволил трем каплям упасть Гарри на язык, его разум немного затуманился, когда сыворотка проникла в кровь. — Гарри, — позвал Барти, его голос был мягким, а лицо спокойным, он полностью вошел в роль целителя разума, так непохожего на игривого мужчину, которого Гарри видел мельком ранее, — ты можешь начинать, когда захочешь, и рассказывать так, как считаешь нужным. Гарри кивнул и попытался убрать свою руку от руки Драко, не желая получать утешение, но Драко усилил хватку и положил их соединенные руки себе на бедро. Одиноко, холодно и пусто. Но Драко был рядом. И воспоминание о Гермионе и Роне было вместе с ним. Гарри уже давно не был один. После того, как каждая из этих звезд умрет, я буду у тебя. У Гарри снова были свои звезды. — Я не знал своего имени, пока мне не исполнилось пять лет, — Гарри вздрогнул, его щеки покраснели, а глаза наполнились слезами, слова слетали с губ, взгляд был прикован к ковру, и он избегал взглядов всех присутствующих в комнате: — К тому времени я многое знал. Знал, что мои дядя и тетя не любили меня, не заботились обо мне и вообще не испытывали ко мне особой симпатии. Знал, что мои родители умерли, и что они были пьяницами и уродами, которые никогда не хотели меня. Знал, что не заслуживаю ни комнаты, ни обильной еды, ни того, чтобы принимать душ чаще одного раза в неделю. Знал, что я другой, и что, если я достаточно сильно напрягу свой мозг, произойдут странные вещи. Я знал все это, но не знал, как меня зовут, до моего первого дня в школе, когда меня позвал профессор. Гарри Поттер. У меня было имя. Гарри сильно прикусил губу, его ноги почти яростно тряслись, все тело дрожало, пока он сидел, рука дрожала на ногах Драко, а глаза метались между разными точками на полу. Он никогда так много не рассказывал о времени, проведенном с Дурслями, да и не хотел этого. Он откашлялся и продолжил, по-прежнему отказываясь смотреть на кого бы то ни было. — После этого я думал, что знаю о себе все, что только можно было знать. Все, что я сделал и чего не заслуживал. До моего одиннадцатого дня рождения, когда огромный мужчина выбил наши двери и вручил мне первый в жизни торт и сказал, что я волшебник и что мои родители были не пьяницами, погибшими в автомобильной катастрофе, а героями, которые умерли, чтобы я мог жить. Он увез меня за покупками, и я понял, как много я не знал. Гарри нахмурился, ненавидя то, как у него перехватило горло, и жжение в глазах, желая, чтобы желудок перестал так сильно скручиваться. Он рискнул взглянуть на Драко, и его глаза округлились от сердитого взгляда, который он встретил. До того, как он смог отвернуться, Драко поймал его взгляд и сжал руки так сильно, что почти стало больно, зеленые глаза стали почти черными. — Я ненавижу их, — прошипел Драко, крепко сжав челюсти. — Я тоже, — прошептал Гарри в ответ, чувствуя, как одинокая слеза скатилась по щеке, и он быстро опустил взгляд. — Это вывело меня из себя, понимаете? Как все, кого я встретил в тот день, казалось, знали обо мне и моей семье больше, чем я сам. Куда бы я ни пошел в Косом переулке, люди пялились на меня и мой шрам, шептались о мальчике, который выжил, а я понятия не имел, о чем, черт возьми, они говорили. Хагрид наконец-то рассказал мне. Как родители умерли за меня, как я пережил смертельное проклятие Волдеморта и как я предположительно победил его. Все знали их имена и истории, об этом были написаны книги, а я гордился, что знаю свое имя, — выплюнул Гарри, горько усмехнувшись при воспоминании. — Что за херня? — зарычал Джеймс, и Гарри, наконец, поднял глаза, наблюдая, как Джеймс расхаживает по комнате и останавливается перед Барти: — Что это за шутка? А? Что, черт возьми, происходит? — Сядь, Джеймс, — рявкнул Регулус, не сводя глаз с Гарри. Барти мотнул головой в сторону пустого стула. — Просто дай ему продолжить, Поттер. Ты обещал, и не забывай, что он под действием Веритасерума. Сириус усмехнулся со своего места. — Да, Сохатый, садись и продолжай слушать историю. Мне любопытно посмотреть, как далеко он зайдет. Гарри хотелось накричать на них, найти бар и залпом осушить бутылку огневиски, пока он не отключится и не забудет обо всем этом. Но он только сильнее прикусил губы, пробуя еще больше крови, не желая представлять, как распухнет его рот в конце этого. — У тебя отлично получается, Гарри. Почему бы тебе не рассказать им о том, как ты здесь оказался? — предложил Барти, и Гарри кивнул, стараясь двигаться медленно. Головная боль давала о себе знать. Он держал голову высоко поднятой, ни с кем не встречаясь взглядом, но и больше не пряча своего лица. — Они пришли ко мне прямо сюда, около месяца назад. Я сидел там, где Сириус, на другом диване, намного более уродливом, чем этот, — начинает Гарри, глядя на своего крестного, — и я был наполовину пьян, вел себя с ними как чертова задница, пока Молли и Гермиона плакали. Когда Джордж рассказал мне о ритуале, я подумал, что он окончательно сломался и сошел с ума. Как он мог даже подумать о том, чтобы сделать это? Как он мог подумать, что я соглашусь? — Гарри усмехнулся, его нос был заложен, а глаза увлажнились от слез. Он мог слышать выжившего близнеца в своей голове: Мне нужно это, Гарри. Я не могу так жить, как будто от меня оторвали часть, и это разлагает меня изнутри. Я могу помочь тебе, Гарри. И тебя тоже сделаю целым. Но Джордж не заставил Гарри почувствовать себя целым. Он просто забрал все, что было у Гарри. Мерлин, Гарри должен был знать лучше, должен был быть сильнее. — Но я сломался и сходил с ума, и я знал, что все вокруг меня это видели. Я так устал, так измучился плакать каждый день над фотографиями мертвых людей, жить в этом чертовом доме в одиночестве, видеть, как Андромеда становится меньше, а Тедди все больше нуждается во мне, в то время как я едва мог позаботиться о себе. В груди Гарри стало тяжело, как будто на нем сидел слон и сдавливал его легкие и сердце. Разве ты не хочешь, чтобы это прекратилось, Гарри? Боль, обида. Ночные кошмары и приступы паники, чувства ненависти и гнева. Необходимость заставить себя почувствовать оцепенение? Это прекратится. Воспоминание о мольбах Джорджа громко отдавалось в его голове, окруженное образами Гермионы и Рона, умоляющих его обратиться за помощью, Молли, обнимающей его и заявляющей, что она отказывается терять еще одного сына. Голова Гарри раскалывалась, острая боль отдавалась за глазом и в висках. — Он пообещал мне, что ритуал хороший, что никому не причинит вреда, что не вмешается в жизнь и смерть. Джордж обещал, что он избавит от боли, — Гарри рывком убрал руку от Драко и обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь в теле, когда рыдания сорвались с его губ. — Все будет лучше, сказал он. И я знаю, что это не оправдание, и что это не делает то, что мы сделали правильным, — Гарри встретился взглядом с Джеймсом, зная, что он, должно быть, выглядит ужасно, глаза красные и влажные, нос забит, а лицо раскраснелось, — Но я просто больше не мог этого выносить. Это… всего этого было слишком много. Слишком много боли, гнева и горя. И я хотел поверить Джорджу, хотя бы раз, я хотел, чтобы все получилось. Гарри повернулся к Регулусу, крепче обнимая себя. — Я так устал, — прошептал он, и еще один крик вырвался у него, когда Блэк закрыл глаза и повернул голову. — Но тогда… После того, как мы провели ритуал, я проснулся здесь, и ничего лучше не было. Я все еще чувствовал себя разбитым и обиженным, и ничто не имело смысла. И вдруг мой отец оказывается жив и замужем за Регулусом Блэком, еще одном трупе. И Сириус, и Ремус живы, а это еще два трупа. А моя мама застряла в больнице, и ничто не имело никакого смысла, — Гарри задыхался, его голос становился все громче и отчаяннее, он повернулся обратно к Джеймсу, у которого были широко открытые покрасневшие глаза, тело напряглось, когда он наблюдал, как Гарри ломается: — И я знаю, что должен был сказать вам правду раньше, в тот первый день, но… Вы живы. Я просто… — Гарри замолчал, не зная, как объяснить, как заставить их понять. — Я просто хотел побыть с ним немного. Я знал, что это было эгоистично и неправильно, но… это был мой единственный шанс встретиться со своим отцом, увидеть, на что это могло бы быть похоже. Я знал, что в ту минуту, когда скажу правду, я снова потеряю тебя, и я просто хотел немного большего… — Гарри замолчал, пытаясь остановить свои крики, но все больше и больше теряя контроль над собой, ожидая реакции, которая обязательно должна была последовать, недоверия и гнева. Его сердце готово было разорваться. Его вина. Его. Его. Его. Гарри вспомнил, когда он смотрел на безмолвную комнату и страдальческое выражение лиц у всех, о первом дне рождения Бродяги после его смерти, о чувстве, когда его ноги болтаются высоко в небе, звезды и луна освещают верхушки деревьев, но не землю. Он вспомнил отчаянные мольбы Гермионы вернуться и то, как его разум изо всех сил пытался убедить его, что в конечном счете он останется один. Что однажды все, кого Гарри любил, оставят его позади, и теперь он понял, насколько это было обратным. Она не бросала его. Его семья никогда не бросала его. Не тогда, когда он кричал на них и напивался до одури, не тогда, когда он неделями не связывался с ними. Он ушел. Гарри был тем, кто изолировал себя в темном и холодном доме, кто никогда не чувствовал себя как дома, потому что он так и не попал в него. И теперь Гарри делал то же самое с этой семьей. Он решил не говорить им правду, не давать им шанса узнать себя, настолько убежденный, что они никогда не смогут относиться к нему так, как относились к его другой версии. И, возможно, они никогда этого не сделают. Это никогда не будет прежней любовью, но Гарри также никогда не полюбит их так, как любил другой Гарри. Одиноко, холодно и пусто. — Как твое полное имя? — внезапно спросил Ремус, нарушая тишину. Гарри потребовалась секунда, чтобы ответить, глядя на отца мальчика, о котором он так заботился, видя в нем так много от Тедди. — Гарри Джеймс Поттер. — А как зовут твоих родителей? — снова спросил Ремус с нервными нотками в голосе. — Джеймс Поттер и Лили Эванс, — прошептал Гарри, глядя в сторону отца, наблюдая, как он подносит сжатый кулак ко рту и издает приглушенный крик, ударяясь спиной о стену и сползая на землю. Гарри видел, как Джеймс Поттер опустил голову на колени и сломался. — Как? — всхлипнул Регулус, его серые глаза теперь были покрасневшими, но не влажными. — Ритуал, который изобрел Джордж. Он переписал реальность, всю, кроме меня. Его ритуал изменил часть прошлого, одно маленькое событие, которое изменило все, но он не сказал, что на меня это не повлияет, — ответил Гарри, его голос был лишен эмоций впервые с тех пор, как он начал говорить, предательство Джорджа все еще было горьким для него. — Я не был переписан заново. Меня просто забросили в другую жизнь, где я не вписываюсь, но которую не могу покинуть. — Значит, это альтернативная вселенная? Наш Гарри в твоем мире? Послевоенном, где мы все мертвы? — снова спросил Ремус, придвигаясь ближе к краю сиденья, и Гарри оглянулся на него, стараясь не обращать внимания на приглушенные рыдания Джеймса и пустой взгляд Сириуса. Ремус был умен, как и Джеймс с Сириусом. Гарри знал, что они уже поняли всю серьезность происходящего и слова, которые он не произносил. Но Ремус пытался ухватиться за любую надежду, какую только мог, и Гарри должен был разрушить ее. — Нет, Ремус. Другой вселенной не существует. Я не путешествовал по реальностям. Моей реальности больше не существует, моя жизнь и моя семья, все, что у меня было, исчезло. Жизнь, которой я жил, прекратила свое существование в тот момент, когда Джордж выполнил ритуал, когда прошлое изменилось. Все воспоминания, которые у меня остались, связаны с вещами, которые больше не являются правдой, которых никогда не было. И это значит, что у меня нет воспоминаний об этой жизни, — желудок Гарри сжался, когда он увидел, как Ремус осознал, что это значит, как рука Сириуса задрожала на диване, а глаза закрылись. Гарри продолжал вонзать нож все глубже. — Я жалею, что не сказал Джорджу «нет», что не был сильнее и не таким чертовски сломленным, что был таким наивным. Он пообещал, что боль прекратится, и я доверился ему. Он был моей семьей, я доверял ему. Он так устал. В его теле, в разуме осталось не так уж много энергии. Была ли такой оставшаяся часть его жизни? Постоянно тонет, но никогда не умирает. — Нет, — сказал Джеймс с пола, заставив Гарри дернуть головой в его сторону, его голос был сильным и решительным. — Ты не можешь желать никогда этого не делать, не тогда, когда альтернатива — большинство людей в этой комнате мертвы, а ты одинок в своем горе, не желая просить о помощи. Ты не можешь жалеть о том, что отчаянно хотел, чтобы боль уменьшилась. Ты не можешь винить себя за то, что доверился своему другу и захотел снова увидеть семью. У меня была целая жизнь с моими сыном и мужем из-за ошибки, которую ты совершил, вместо того, чтобы наблюдать из загробной жизни, как мой сын прошел через годы жестокого обращения и гребаную войну. Твоя жизнь не закончилась, и ты не одинок. Я не позволю тебе поверить в это. Пока кто-то не вытаскивает его из воды. Не одиноко. Не холодно. И не пусто. Нет, если бы он этого не хотел.