To Make It Better

Каждая улыбка. Каждая слеза. Каждый вздох и каждый крик. Все моменты и воспоминания, не прослушанные песни, не просмотренные фильмы, недостаточно долгие объятия, и не сбывшиеся поцелуи. Любовь, которую никогда не чувствовали, и ненависть, которая говорила слишком громко. Все это оставило свой след. Наследие. Независимо от того, насколько момент велик или мал, всегда остается след. Гарри почувствовал, как тяжесть поселилась глубоко в его груди, когда он покидал Гриммо, чувство пустоты поглощало его, разъедало изнутри. Как будто он сидел на краю мира и наблюдал, как он рушится. В каком-то смысле так оно и было. Но он хотел посмотреть, как мир расцветет. Он ждал. Гарри плотнее закутался в одно из пальто Драко, сидя в одиночестве на холодной и сырой крыше, глядя в ночное небо и пытаясь разглядеть звезды за облаками. Один. Гарри хотелось воззвать к богам, молить о прощении, об отсрочке. Гарри хотел рядом своих друзей. Его подбородок дрожал от холода, пальцы и нос болели и немели, но Гарри не мог заставить себя зайти внутрь. Не тогда, когда чувствовал, что наконец-то может дышать. — Хотел бы я, чтобы ты была здесь, — прошептал он звездам, подтягивая колени к груди, кладя на них подбородок и пытаясь согреться. — Ты всегда знаешь, что делать, Миона. Я… Черт, ты мне нужна. Очень нужна. Гарри снял очки и положил их рядом с собой на крышу, сильно прижимая ладони к глазам, желая, чтобы слезы не потекли. Он устал плакать. Он так устал от грусти. Он был готов двигаться дальше, сбросить с себя груз этого мира. Ему хотелось плакать от счастья. К черту это. — Ты обещала! — сорвался с губ крик: — Ты сказала, что никогда не бросишь меня. После того, как все звезды погаснут, ты все равно будешь рядом. Ты обещала. Но я один. Пошла ты! Мне больно, а тебя здесь нет. Ты нужна мне, ну и где ты? Никто не крикнул в ответ. Его голос эхом разнесся в темноте, но его встретила лишь тишина. Мысли о его наследии только усугубляли отчаяние. Воспоминания о более счастливых временах только заставляли чувствовать себя еще более одиноким, как будто дразнили его счастьем, которого больше никогда не будет. Гермионы не было. Рона не было. В чем был смысл всего этого? Какой смысл был в жизни, если все, что он сделал, в конце концов просто исчезло? Гарри вздрогнул, когда на него налетел холодный порыв ветра, волосы растрепались вокруг лица. — Мой папа жив, Гермиона. Он жив, — сказал ей Гарри, надеясь, что она каким-то образом слушает, что, несмотря ни на что, она сдержала свое обещание. Однажды она подарила ему звезды, и он был уверен, что сможет найти ее в них снова. — Сириус обнял меня так крепко, что почти стало больно. Я вернул Бродягу, Гермиона. И Джеймса. Он сказал, что гордится мной. Не думаю, что кто-то когда-либо гордился мной раньше. Гарри не гордился своим наследием. В прошлом Гарри знал, каким будет его наследие. Его имя никогда не исчезнет, по крайней мере, до тех пор, пока люди будут рассказывать истории о маленьком мальчике, который пережил жестокую ночь и вырос, чтобы убить тень могущественного и опасного человека. А его худшие моменты были бы воспеты навсегда, даже спустя долгое время после смерти. Они не говорили о том, чем он гордился, о воспоминаниях, которыми он дорожил. Только о войне и смертях. Вся его жизнь свелась к этому. Но это было раньше. И того, что было раньше, больше не существовало. Мысли Гарри вернулись к воспоминаниям о годах, проведенных в Хогвартсе. К той ночи, когда он узнал обо всем и сосредоточился на всех ужасных вещах, через которые ему пришлось пройти. Гарри попытался сосредоточиться на моментах радости и смеха, но теперь они казались далеким эхом. Он не мог избавиться от ощущения, что жизнь ускользнула от него, что он был всего лишь маленьким пятнышком в великой схеме вещей. Пока он сидел, тяжесть всего этого казалась почти невыносимой. Он хотел вернуться в прошлое, когда был всего лишь ребенком, слепым к интригам взрослых, когда хохотал вместе с Роном и прятался от взглядов Гермионы. — Может быть, я смогу заполучить их. — Гарри крепче обнял себя, глубоко вдыхая запах пальто Драко. — Если я просто буду усердно работать, чтобы быть хорошим для них, если я смогу снова похоронить всю боль и не выглядеть таким чертовски разбитым все время, может быть, они оставят меня. Я же могу быть хорошим, верно? Гарри почувствовал, как к горлу подступил комок, когда он подумал обо всех людях, которых он потерял, обо всех мечтах, которые ему так и не удалось осуществить. Вселенная казалась такой жестоко безразличной к его боли. Когда начало всходить солнце, заливая все вокруг теплым светом, он не мог отделаться от чувства, что тонет в своей печали и что это его вина. Ему казалось, что он продлевает свои мучения. Гарри был единственным, кто не мог отпустить прошлое. Джеймс не ненавидел его. Сириус не ненавидел его. Войны не было, так много людей снова были живы, и так много других не страдали от боли и травм. Так почему же он все еще был разорван на куски? — Папа намного лучше, чем я когда-либо мог себе представить, Гермиона. Я думаю, Рону бы он понравился. Он настоящий. Он кажется настоящим, — Гарри вспомнил все моменты, которые у него были с отцом до сих пор, все разговоры и крепкие объятия. — Джеймс не идеален, но, черт возьми, он… он говорит правильные вещи, в нем есть такая теплота, и ты чувствуешь, что никогда не захочешь уйти. Он такой хороший, Миона. Ты заслуживаешь счастья, Гарри. Ты заслуживаешь того, чтобы плавать и не тонуть, чувствовать, что вселенная не против тебя. Я так горжусь тобой за то, что ты выжил, но сейчас мне нужно, чтобы ты жил. Гарри хотел жить. Он выбирал жизнь. Он не позволил бы этому шансу ускользнуть из рук. В Гарри было столько силы. Он знал это. Гарри сражался и побеждал большую часть своей жизни, и он отказывался проигрывать самому себе. Ничего так сильно он не хотел, как избавиться от призраков, продолжавших тянуть его вниз. Он хотел вернуться в то время, когда все еще думал, что все опасности, через которые он прошел, были приключениями и волшебством. Когда тяжесть его решений не влияла на окружающих. Гарри хотел улыбаться, не чувствуя вины за тех, кто умер и больше не мог улыбаться. А Гарри улыбался. Он решил начать все сначала. Гарри выбирал жизнь. Потому что они больше не были мертвы. Гарри вспомнил, что видел живого и счастливого Фреда не более двух дней назад. Сириус обнимал его всего несколько часов назад, шепча на ухо утешительные слова. У Ремуса есть шанс увидеть, как растет Тедди. Джеймс сказал Гарри, что гордится им. Его отец гордился им. И Сириус не винил его. Они хотели поближе познакомиться с Гарри. С этим Гарри. С ним. И он собирался убедиться, что они встретили правильную версию его самого. Веселого, преданного и часто чересчур гриффиндорского. — Что, если… — Гарри почувствовал, как у него сжался желудок, и он глубоко вздохнул: — Что, если чем больше они узнают обо мне, обо всех вещах, которые я все еще скрываю, о том, как война и жизнь испортили меня, тем больше они захотят вернуть другого меня? Чем я лучше? Что, если им надоест поднимать меня после того, как я упаду? Что, если меня для них недостаточно? Заткнись, хотелось ему прикрикнуть на самого себя. Его было достаточно. Тебя достаточно! Они не винили Гарри за тот беспорядок. Они злились за него, а не на него самого. Может быть, у Гарри все еще могла бы быть своя семья, может быть, он больше не остался бы один. В животе Гарри зарождалась надежда, и он не знал, как с ней справиться, как принять. Неизвестная сущность в собственном теле. Прошло так много времени с тех пор, как он позволял себе надеяться. Но он хотел позволить надежде гноиться, позволить ей одолеть себя и позволить двигаться дальше. Жить. Его выбор! Гарри выбирал быть счастливым. Когда солнце поднялось над горизонтом, заливая все вокруг теплым сиянием, Гарри почувствовал проблеск той же надежды. — Как думаешь, однажды они полюбят меня? Как сына? Как семью? Так, как любили его? Каким было бы его наследие сейчас? Какой след он оставит в мире, когда перестанет быть мальчиком, который выжил? Спасителем? Какое наследие мог оставить Гарри, когда теперь он был самим собой? Просто Гарри. Ему нравилась свобода просто быть самим собой. Он хотел получить шанс понять, кто он такой, а не кем его хотели видеть люди. — Разве это эгоистично — хотеть остаться здесь? Ты бы возненавидела меня, если бы знала, что я не пытаюсь вернуться? — Гарри прислушивался к щебету птиц и движению на улицах, глядя вниз, на край крыши, на звезды, которых больше не было видно на небе. — Я очень скучаю по тебе, Гермиона. По тебе и Рону. Я все время слышу его голос в своей голове, который говорит мне перестать быть придурком. Я надеюсь, что ты счастлива здесь, что он счастлив, и что эта жизнь стала лучше и для тебя тоже. Увидимся позже, Миона. Передай привет Рону, ладно? Ты же знаешь, он ревнует. Он вытер слезы рукавом пальто Драко и ухмыльнулся сам себе, представив, как нахмурился бы Драко, если бы увидел это, как свелись бы его брови и сморщился нос. «Где твои манеры, Гарри?» — спросил бы он, и его голос был таким же шикарным, каким Гарри помнил его раньше. «Потерял где-то», — ответил бы Гарри, улыбаясь недовольному ворчанию Драко. Они вернулись домой далеко за полночь, их мягко попросили уйти сразу после того, как Гарри успокоился настолько, что смог дышать. Джеймс сказал, что им нужно время, чтобы все обдумать. Сириус объяснил, что Невиллу тоже нужно знать. Вероятно, кому-то следует позвонить Эвану, вмешался Ремус, и Барти немедленно согласился. Регулус так и не сказал ни слова — он снова ушел, даже не взглянув на Гарри. Подожди. Не уходи ко дну. Ты добьешься своего, просто продолжай идти. Мне нечего сказать. Мой сын мертв, Джеймс. Мертв. Это не тот сын, которого я вырастил. Я его не знаю. Гарри не был огорчен отсутствием реакции Регулуса. Он понимал. Правда. Или, по крайней мере, пытался понять. Он никогда раньше не встречал Регулуса. Между ними не было никакой связи. Он едва знал этого человека. Но Гарри хотел узнать. Регулус был подобен дикому и жестокому шторму, когда океаны бушевали, а ветер ревел так громко, что было страшно и опасно. Выглядело порочно, и Гарри почти мог представить это: Регулус, стоящий в эпицентре бури, неподвижный среди всего этого хаоса. Регулус не стал бы смотреть на ситуацию так же, как Джеймс, и Гарри понимал это, ему самому было трудно смотреть на это глазами Джеймса. Вина лежала на его плечах, это его крест. Гарри позволил своей боли контролировать себя и испортил всю их жизнь. Но он старался. Блять, Гарри так старался. Он отчаянно хотел все исправить. Сделать все лучше. Он хотел оставить после себя след, а не кровавое пятно. Он не хотел, чтобы его наследие заключалось в том, что он разрушил жизни людей. Дважды. Гарри в последний раз взглянул на небо и вернулся в дом, мгновенно почувствовав, как тело расслабляется от тепла. Чердак был завален различными холстами, большинство из которых были накрыты белыми простынями, но некоторые просто пылились. Он не видел никаких волшебных образов, они были неподвижными, но не менее живыми. Гарри хотел потратить весь день, любуясь картинами, заглядывая под простыни и теряясь в мыслях Драко. Тем не менее, он остановился на самой близкой к нему картине, она стояла у окна, и в отличие от тех, что он видел до сих пор, это был не портрет. На картине было изображено Черное озеро ночью, луна высоко в небе и ярко отражающееся в темной воде созвездие Дракона. Замок был маленьким на заднем фоне, скрытый деревьями. А на камнях у воды сидели три мальчика, один светловолосый слизеринец и два гриффиндорца. Драко, Гарри и Невилл. Мальчики держались за руки, глядя на звезды, и хотя Гарри не мог видеть этого на картине, он знал, что они улыбались. Черт возьми, он хотел это вспомнить, узнать, каково было бы быть братом Невилла и расти вместе с Драко. Но он никогда не хотел заменять Рона и Гермиону. Да, он хотел поделиться воспоминаниями, которые были у этого Гарри, узнать, каково это — расти в любящей семье, иметь брата и друзей детства. Однако он никогда не пожелал бы забыть своих собственных друзей, тех, кто был рядом с ним на протяжении всей жизни. Он бы никогда не захотел, чтобы эти воспоминания были у него самого. Даже если его жизнь часто была омрачена опасностями и войной. Они были его жизнью. И он дорожил всеми счастливыми моментами, которые дарили ему друзья, даже несмотря на все остальное. Было трудно видеть хорошие моменты, когда он часто сосредотачивался только на плохих, очень похоже на травму, которую он получил несколько часов назад, сосредоточившись на всех неправильных вещах в своей жизни. Он хотел сосредоточиться на хорошем. На счастливом. Но было приятно увидеть другую версию его жизни, особенно чужими глазами. Он снова посмотрел на картину, на наследие Драко, на его воспоминания, увековеченные в красках. В искусстве. И Гарри захотелось выпить их до дна. Опьяниться сущностью, которой был Драко Малфой, его сознанием, воспоминаниями. Гарри хотел, чтобы перепачканные краской пальцы Драко сомкнулись у него на горле, пока он будет вливать яд Гарри в губы. Гарри хотел попробовать его на вкус, позволить своему языку зализать раны Драко и показать Драко свои собственные шрамы. Гарри хотел стать одной из картин Драко. Гарри хотел собрать все до последней крошки, чтобы копить их и лелеять. В желании заполучить Драко была надежда, и Гарри не собирался позволить ей угаснуть. Он будет лелеять яд и пробовать на вкус раны, опьяненный Драко Малфоем. Он закрыл окно и вышел из комнаты, желая, чтобы его сердце перестало биться, как будто оно пыталось разорвать ему грудную клетку и убежать. Вскоре он был в коридоре прямо перед дверью Драко. Его мозг на секунду перестал работать, и он видит, как в замедленной съемке поднимается его рука и стучит в дверь в такт биению сердца. Слишком быстро. Слишком сильно. Слишком, блять, жестко. Его перепонки разрывались от звука несущейся по венам крови. Глаза Гарри расширились, и он отпрыгнул назад, пробормотав «Блять», кулак все еще был поднят в воздух. Он лихорадочно огляделся, переводя взгляд с закрытой двери на лестницу. Сможет ли он выбежать из дома и исчезнуть в дикой природе до того, как Драко откроет дверь? Зачем ему вообще стучать? Зачем? Он что, психически больной? Да. Во многих отношениях. Но дело было не в этом. Сосредоточься, Гарри! Он мог бы выпрыгнуть из окна. Или притвориться лунатиком. Одержимым? Что у него нервный срыв? Слишком близко к истине. Гарри услышал, как открылась дверь, и сделал шаг назад, опустив руку и выглядя таким чертовски виноватым. Драко вышел из комнаты в пижаме — и Гарри проклял всех известных ему богов, потому что Драко был босиком, и в этом было что-то странно интимное — с торчащими во все стороны волосами, даже хуже, чем у Гарри. Его лицо было красным, а на щеках были следы от подушки. — Гарри? Что… — тихо спросил Драко, его голос дрогнул, а его брови нахмурились. — Что-то случилось? — Это был не я! — Гарри почти закричал, поморщившись от этого звука. Он сделал еще один шаг назад, его рука поднялась, чтобы почесать затылок. — То есть, вроде как я. Я постучал. Но я не хотел этого делать. Дыши, Гарри. Веди себя нормально. Он откашлялся и попробовал снова. — Я хотел спросить, не хочешь ли ты позавтракать. Я мог бы испечь вафли. И бекон. Нарезать немного фруктов. Он не врал, он правда мог бы. — Верно, — кивнул Драко. — Верно. Завтрак. Хм, нет. Гарри моргнул, глядя на него снизу вверх, и повторил: — Нет? Драко приоткрыл дверь еще шире и облокотился на косяк, прислонив к нему голову и закрыв глаза. — Может быть, позже, Гарри. Я ценю твое предложение, но давай мы приляжем и поспим еще несколько часов, — его глаза слегка приоткрылись. — Если ты не против. Я не хочу быть слишком резким, но, боюсь, я уже. Ты можешь послать меня, если хочешь. Гарри уставился на блондина, его щеки запылали, брови опустились, мягкая улыбка украсила лицо. Яд покрыл губы, а пальцы крепко сжали горло. Гарри еще раз вспомнил о своей собственной силе. — Я думал, тебе нужно пространство, — прошептал Гарри, прикусив губу и на секунду опустив глаза перед тем, как снова встретиться взглядом с Драко. — Я уже много взял от тебя с тех пор, как появился. Гарри мог поклясться, что увидел, как потемнели глаза Драко. — Возьми еще, — прошептал Драко. — Бери столько, сколько хочешь. Гарри, затаив дыхание, смотрел, как Драко сглотнул и как дернулся его кадык, как он вышел из комнаты, его босые ноги сделали шаг в направлении Гарри, бледная рука двинулась к его. Медленно. Словно спрашивая разрешения, давая Гарри время отвернуться. Он не отвернулся. Вместо этого Гарри потянулся, придвинулся ближе и взял Драко за руку, выдыхая. Гарри было позволено делать собственные шаги. Это было освобождающее чувство — напоминать себе о своей силе и мужестве. Выбор. Гарри делал выбор. Он выбирал жить. Пытаться. Брать Драко за руку. В комнате Драко было темно, когда он втащил Гарри внутрь, но из-за задернутых штор пробивались лучи солнечного света, достаточные, чтобы он мог видеть кровать в центре комнаты. Их руки разошлись, когда Драко переместился на свою сторону кровати, осторожно забираясь под одеяло, повернувшись лицом к Гарри, наблюдая, как он тоже медленно забирается в постель. — Можно? — спросил Гарри, его рука снова искала руку Драко под одеялом. Их пальцы снова переплелись. — Всегда. Глаза Драко закрылись, губы слегка приоткрылись, и Гарри захотелось придвинуться ближе и провести пальцем по каждой линии, почувствовать прикосновение кожи Драко к своей. Гарри хотел поглотить его, вгрызться в его душу и выпить каждую слезинку, залечить каждый шрам. Безжалостное желание. Насильственное. Мягкое. Доброе. Он подождал, пока не убедился, что Драко уснул, и отвернулся, уставившись в потолок, сильно прикусив губы, поморщившись, почувствовав привкус меди, и слизывая кровь. — Ты не дал мне утонуть сегодня, — прошептал он в темноте. — Каждый раз, когда я чувствовал, как вода наполняет мои легкие, твоя рука находила мою, и я снова плыл. Я не знаю, как… как я могу когда-нибудь отблагодарить тебя за это? Как я могу сделать так, чтобы это того стоило? — Гарри почувствовал, как его сердце колотится о ребра, пытаясь сломать кости и привязаться к парню рядом с ним. — Я хочу взять еще больше. Я хочу взять каждый кусочек и спрятать его подальше, чтобы уберечь от всех. От меня. Все, к чему я прикасаюсь, рассыпается, и я не могу видеть, как тебя уничтожают чужими руками. Я этого не сделаю. Я изменю свою судьбу, если это будет означать, что я смогу получить то, что хочу, не теряя этого. Ты, папа, мама. Бродяга. Гарри сжал руку Драко в своей, поворачиваясь, чтобы еще раз взглянуть на его спящее тело, наблюдая, как поднимается и опускается его грудь и неподвижное лицо. — Я хочу прикоснуться к каждой частичке себя, к которой прикасался ты. Я чувствую твой вкус в своем сердце, а у меня даже никогда тебя не было. Я был одержим каждой твоей версией, которую когда-либо встречал. Я чувствую, как ты окружаешь меня, когда тебя нет рядом. Мерлин, я хочу обладать тобой. Целовать каждый дюйм твоей кожи и утонуть в твоей душе, — Гарри подносит кончики пальцев так близко к щекам Драко, насколько это возможно, даже не прикасаясь к нему, проводя по коже, даже не чувствуя ее. Тихий вздох слетает с его губ, выдавая желаемое за действительное, и на губах появляется улыбка. — Но я хочу иметь возможность отдать себя тебе взамен. И прямо сейчас мне едва хватает самого себя. Но я пытаюсь, и я думаю, что могу чувствовать надежду. Я думаю, что наконец-то позволяю себе двигаться дальше. Гарри не знает, как долго он продолжал призрачно обводить взглядом лицо Драко, но в какой-то момент сон овладел им, и его рука мягко легла на щеку блондина, оставаясь там, пока они спали, и разум Гарри дал ему ночь отсрочки, оставаясь мирным и безмятежным в течение нескольких часов, наслаждаясь столь необходимым отдыхом и спокойствием.

***

Гарри почувствовал, как волосы слегка задевают кожу и щекочут нос, он слегка покачал головой и сморщил нос, пытаясь остановить это, но легкий ветерок, шевеливший пряди, был неумолим, налетая небольшими порывами. — Гарри… — мягкий и элегантный шепот проник в его сознание. Он открывает глаза и встречается взглядом с серыми глазами Драко, смотрящими в его глаза, его губы, которые были сжаты, когда он выдыхал воздух в лицо Гарри, расплываются в мягкой улыбке. — Спи, придурок, — пробормотал Гарри, снова закрывая глаза. — Нет, проснись. Уже поздно, — настаивал Драко, снова пыхтя на Гарри. Гарри застонал. — Отвали, Малфой. Ещё пять минуточек. Холодные ступни коснулись икр Гарри, и он в ответ пнул Драко по голени, снова застонав, когда блондин усмехнулся. — Мы проспали гораздо дольше, это не полезно для здоровья. Просыпайся, дорогой. Это чертово слово. — Придурок, — сказал Гарри, моргая, чтобы проснуться. — Бестолочь. — Козел. — Задница. Гарри ухмыльнулся и открыл глаза: — У меня она хорошая, да. А потом его ухмылка исчезла. Потому что его ладонь обхватывала щеку Драко, не двигаясь все то время, пока они спали. Его ладонь покоилась на коже Драко все это чертово время. Блять. Ну ты и гребаный идиот. — Черт, прости, — Гарри поспешно сел, положив предательскую руку на колени, его щеки налились кровью, а глаза зажмурились. Молодец, Гарри. Ты такой невероятно утонченный. Драко сел рядом с ним, так близко к Гарри, что он чувствовал его запах так же хорошо, как слышал, как бурлит его собственная кровь: — Эй, все в порядке. Я не возражаю. — И все же, прости, — ответил Гарри, поворачиваясь к Драко, их носы почти соприкасались, Гарри почувствовал, как дрожь пробежала по рукам, и проглотил комок в горле. — Который час? Глаза Драко блуждали по лицу Гарри, пока он не торопился с ответом, из-за чего Гарри было труднее произнести что-либо, что не относилось к Драко. — Не уверен, хотя уже далеко за полдень, — сказал он, вставая с кровати, позволяя легким Гарри наконец наполниться воздухом, и выбирая одежду на день, в то время как Гарри наблюдал за ним с пристальным вниманием. — Ты сегодня работаешь? — спросил Гарри, пытаясь прогнать сон с глаз и позволяя себе полностью проснуться, вытягивая руки вверх и чувствуя, как двигаются мышцы спины. Когда он снова устроился, то обнаружил, что Драко стоит у края кровати, не сводя глаз с живота Гарри, где задралась рубашка, и Гарри резко вдохнул, когда воздух медленно стал тяжелым от чего-то, чему Гарри никак не мог дать названия. — Хочешь, я еще раз потянусь? — резко спросил Гарри. Драко улыбнулся ему и отвел взгляд: — О, отъебись, а? Затем он поплатился за свою шутку, наблюдая, как Драко осторожно потянулся к первой пуговице на своей пижамной рубашке, пальцы нежно скользили по ткани, когда он расстегивал каждую пуговицу, открывая взгляду бледную грудь. Гарри не сводил с него глаз, с едва уловимым восхищением наблюдая за каждым движением. Или настолько тонким, насколько Гарри вообще был способен быть. Шелк пижамы разошелся, обнажив изгиб плеча, мягкий свет отбрасывал тени и блики на его торс, и Гарри не мог дышать. Вокруг него не было ни кислорода, ни чего-либо, что могло бы утолить жажду. Когда последняя пуговица поддалась, Драко стянул рубашку с плеч, позволив ей упасть на пол. Гарри почувствовал, как у него перехватило дыхание от открывшегося перед ним зрелища. Драко был чистым ядом, проникающим в каждую частичку Гарри, его глаза были прикованы к Гарри, словно призывая его что-то сделать, пошевелиться. Но сейчас было неподходящее время. Ещё нет. На данный момент желания было достаточно. Это была жестокая жажда, неумолимая, когда он наблюдал, как мир горит вокруг него, его глаза были прикованы к Драко, никогда не выпуская его из виду. Гарри не обращал внимания на то, как его тело реагирует на это зрелище, не обращал внимания на то, как быстро поднимается и опускается его грудь, как краснеет лицо и темнеют глаза. — Нет, я буду дома, — прошептал Драко, скрываясь из поля зрения Гарри и собирая свою одежду, — я быстро приму душ и спущусь вниз, чтобы приготовить нам поздний обед или ранний ужин. Гарри покачал головой и крепче сжал простыни. — Да, я… я сделаю то же самое. Встретимся внизу? Драко просто кивнул и прошел в свою ванную, дверь за ним закрылась, оставив Гарри тяжело выдыхать в пустой комнате. А потом он рассмеялся. Смешок перерос в громкий смех, от которого у него заболел живот, а на глаза навернулись слезы. Ветер дул ему в уши, океан шумел в животе, и Гарри смеялся, смеялся, когда вселенная менялась, а его жизнь рушилась, смеялся, когда его мечты сбывались, а кошмары становились реальностью, смеялся, пока его секреты больше не принадлежали ему, и его горе было отомщено, смеялся, когда надежда прорастала в костях, а любовь вытекала из глаз. А потом он перестал смеяться. Потому что он вообще никогда не смеялся. Одна слезинка превратилась в рыдание, и его сердце истекло кровью в его виноватые руки. — Ладно, — выдавил Гарри, глотая рыдания и вытирая слезы, — с тобой все в порядке. Все будет хорошо. И впервые за долгое время Гарри поверил в это. Вдох. Держи. Выдох. Ты в порядке. Гарри вышел из спальни Драко, оглянувшись на закрытую дверь, и направился в свою собственную. Когда он вошел, кровать все еще была застелена, и его сердце дрогнуло при виде разбросанных по матрасу фотографий Гермионы, браслета и записки посередине. Он подошел ближе и взял записку в руку, сдерживаясь, чтобы не смять бумагу. «Песочные часы в полнолуние. И если сможешь, принеси фотографии.» Сегодня вечером Гарри получит ответы. Каждая ложь. Каждый секрет. Каждый крик и каждое признание. Гарри хотел знать, что другая его версия оставила после себя в качестве наследия. Он знал, что за его внезапной переменой личности, за его ненавистью кроется нечто большее. И ему нужно было знать что. Чтобы понять, как он мог стать кем-то подобным. Как это могло быть знаком, который он оставлял после себя в жизни? Он отказывался признавать, что был таким завистливым и ненавистным без всякой причины. Или из-за чертового забытого дня рождения. Он хотел понять, почему Фред дал ему фотографии Гермионы и ее дочери. Зачем вообще были сделаны эти снимки? К кому они вели? Как браслет оказался связан с этим? Почему его другая версия была такой задницей? Он бросил записку обратно на кровать и бросился в душ, заметив, какой густой становится его борода, и, взглянув в зеркало, решил пока оставить ее. Было приятно выглядеть немного иначе, чем раньше. Он рос. Гарри подправил края и улыбнулся сам себе. Он был другим. Вселенная была другой. Выходя из спальни, он услышал шаги Драко по кухне, и сделал глубокий вдох, идя на звук. Драко поднял на него взгляд, пока готовил бутерброды, и улыбнулся: — Ты немного похож на Джеймса. — Что? — заикнулся Гарри, его глаза расширились. — Да, — Драко неопределенно указал в сторону Гарри. — Из-за бороды. Гарри покраснел и почесал свою растущую бороду: — О. Просто немного подправил ее. Я хотел побриться, но потом просто… не стал. Думаю, она мне нравится. Драко встал и подошел ближе к нему, протягивая Гарри чашку горячего чая, осторожно вкладывая ее ему в руку, и, о черт, обхватил щеки Гарри и на секунду провел большим пальцем по бороде: — Мне нравится борода, — а затем повернулся и сел за стол. Он почувствовал, как виноградные лозы обвились вокруг его сердца, сдавливая его, позволяя крови капать. Гарри тихо кивнул и сел на стул напротив Драко, сделал большой глоток чая, поморщившись, когда тот обжег ему язык, и взял свой бутерброд. Они оба ели молча, каждые несколько минут украдкой поглядывая друг на друга. Гарри почувствовал, как взгляд Драко проникает ему в душу. — Я схожу к Тео и Панси, если ты не против остаться здесь. Я могу вернуться домой довольно поздно, — сказал Драко, когда они убирали со стола, несколько кусочков несъеденной еды исчезли, а тарелки сами собой вымылись в раковине. — Я подумал, что ты, возможно, захочешь побыть один, я знаю, что в последнее время у тебя было не так много времени, а вчера произошло много всего. — Все в порядке, — выдохнул Гарри. — Я думаю, тот факт, что они теперь знают, снял огромную тяжесть с моей груди. И Джеймс… Его слова помогли. Я обнял Бродягу и… Не знаю. Не то чтобы многое изменилось, но я чувствую себя по-другому. Драко наблюдал за ним с нежным выражением на лице: — Ты должен почувствовать, каково это, когда взрослые злятся из-за тебя, слышать, как они хотят разозлиться на весь мир из-за тебя. Это очень много. И Джеймс знает, как сказать правильные вещи, в этом он хорош. Его сердце намного больше, чем он знает. Гарри горько улыбнулся: — Да, я заметил. По-моему, это еще больнее. Знать, насколько он хорош, видеть, насколько он превосходит все мои фантазии о нем. Потому что у меня этого не было. Такое чувство, что у меня его отняли. Я хотел такого папу. Я хотел такую семью. Или, ну, не совсем такую. Но любящую семью, — у Гарри защемило сердце, когда он подумал о Лили, о ее яркой улыбке в Святом Мунго. Он все еще скучал по маме. Как несправедливо, что даже в этом мире она не досталась ему. — Херово, что я вроде как ненавижу другую версию себя за то, что она у меня есть и все портит? Драко покачал головой: — Нет, Гарри. Это не херово, но он не… он был хорош, понимаешь? Он был моим лучшим другом на протяжении всего моего детства, и он все еще был им, когда я уехал. Мне никогда по-настоящему не приходилось переживать его перемену. Мои воспоминания о нем все еще живы — они не запятнаны. Я думаю, именно поэтому остальным было так тяжело. Гарри прислонился к стене, нахмурившись, когда спросил: — Что ты имеешь в виду? Драко пожал плечами. — Он был действительно хорошим большую часть своей жизни. Гарри был лучшим другом, о котором только можно было мечтать. Он был добрым и преданным. Он мог подружиться с любым, кого встречал, он был просто таким… — Гарри увидел улыбку Драко, отсутствующий взгляд. — Гарри был забавным, и не было ничего, чего бы он не сделал для своих друзей. Он был неуклюжим дураком, но таким чертовски добрым. Всегда попадал в неприятности и втягивал в них Невилла и меня, но всегда брал вину на себя. От него исходило тепло, почти огонь. Есть причина, по которой даже после того, как он начал вести себя как задница, его друзья все равно остались рядом. Это был первый раз в переписанной вселенной, когда Гарри почувствовал, что может понять, что он и другой Гарри действительно были одними и теми же людьми. Когда слова, которыми говорили о другом нем, не были наполнены обидой и яростью. Он знал, что за этим кроется нечто большее. Гарри знал, что в то лето, когда Невилл заболел, что-то случилось, что так сильно изменило его второе «я», но каждый человек, с которым он говорил об этом, сосредоточился только на том, кем он стал после перемены, и никогда на мальчике, которым он был раньше. Было приятно слышать, что он был хорошим. Что он все еще был самим собой. Возможно, их души остались прежними, просто с другой историей и другим набором шрамов. — Я думаю, что тем, кто остался здесь, труднее, — продолжил Драко, возвращая внимание Гарри к себе, — им пришлось стать свидетелями нового Гарри, но более того, у них навсегда останутся воспоминания о мальчике, которого они впервые встретили и полюбили, и с которым теперь застряли, с новой версией, которую они едва могли узнать. Он никогда не был плохим, понимаешь? Он не был жестоким или порочным и никогда не прибегал к фанатизму или запугиванию. Он был просто огромной задницей, но с этим было труднее справиться, когда они знали, что раньше он был намного добрее. А Гарри всегда знал, на какие кнопки нажимать, у него хорошо получалось выводить людей из себя. Обиднее быть преданным другом, чем незнакомцем. Еще обиднее, когда человек, которого ты знал таким хорошим, внезапно перестает быть таковым. Гарри кивнул: — Они ждали, что он изменится обратно, но он так и не изменился. Они ждали его. Терпели плохое в надежде, что хорошее вернется. — У них была надежда, — добавил Драко, — и каждый раз, когда он вел себя как задница, каждый раз, когда он затевал с ними ссору и говорил все те слова, которые, как он знал, причинят наибольшую боль, они теряли еще больше надежды. — А потом пришел я, и я не вел себя как полный придурок, я продолжал пытаться поговорить с ними и все исправить, — пробормотал Гарри. Драко нахмурил брови: — Ты дал им надежду. — Только для того, чтобы забрать, — горько усмехнулся Гарри. После этого говорить было уже нечего. Это было правдой. У их Гарри никогда не будет шанса измениться обратно, стать тем мальчиком, которым он был раньше. Они никогда не вернут того Гарри. Его след был высечен на камне, уродливое наследие, которое он никогда не смог бы превратить во что-то другое. Они бы не запомнили доброго мальчика, который был преданным и ласковым. Только придурка, часто причиняющего им боль. Их надежда была разрушена. — Я буду в своей комнате, — сказал Гарри после минуты молчания. — Повеселись с Тео и Панси, передавай привет. Он направился в сторону лестницы и был почти там, когда почувствовал, как холодные пальцы сомкнулись на его запястье. — Подожди, — сказал Драко, вставая перед Гарри. — Я хотел сказать это раньше, но не хотел поднимать эту тему. То, что ты сделал вчера, Гарри, было очень храбро. Я просто… мне жаль, что тебе пришлось пройти через все, что ты сделал, и мне жаль, что была версия меня, которая была против тебя, — Драко был невероятно близок к Гарри, их торсы почти касались друг друга, сердца бились синхронно, пытаясь найти друг друга. — Я не… я не понимаю, как ты можешь не ненавидеть меня, не ненавидеть весь мир. Потому что они подвели тебя. Все они. Целое поколение взрослых подвело ребенка, и это так несправедливо, что тебе пришлось держать все это в себе, что тебе пришлось быть свидетелем всего этого. — Драко выдохнул, его дыхание перехватило, когда слова сорвались с его губ. Гарри крепко зажмурился и уткнулся головой в плечо Драко. — Я ненавижу это. Не тебя, а весь мир. Я ненавижу вселенную и все, что делает мир таким, какой он есть. Я ненавижу всех богов и каждый космос, судьбы и предначертание. Я ненавижу их, — прошептал он в изгиб плеч Драко. Рука Драко поползла вверх по спине Гарри и провела по его волосам, слегка потянув. — Ты должен. Черт возьми, Гарри, ты должен ненавидеть все это. Тебе следовало бы разозлиться еще больше. Мне жаль. Я сожалею о той роли, которую сыграл в этом. Мне жаль, что тебе пришлось пережить столько горя. Мне жаль. Мне жаль. Но… Блять, я так горжусь тобой, тем, что ты все еще здесь, все еще стоишь на ногах. В то же время, я ненавижу, что тебе приходится быть таким сильным, — Драко выдохнул эти слова в ухо Гарри: — Но я буду рядом. И теперь у тебя стало больше людей. У тебя есть Джеймс и Сириус. У тебя есть Барти и Ремус. Тео. Невилл. И я уверен, что Регулус одумается. Я знаю, что одумается. Ты заслуживаешь мира и счастья. Ты заслуживаешь того, чтобы твоя надежда не была разрушена. И я позабочусь о том, чтобы она у тебя была. Гарри еще раз вдохнул запах Драко, прежде чем поднять голову, пристально глядя ему в глаза: — Я был немного одержим тобой, еще в Хогвартсе, — прошептал он Драко, улыбаясь растерянному выражению, появившемуся на его лице. — Что? Гарри усмехнулся, делая еще один шаг назад: — Это было неловко, на самом деле. Всегда задавался вопросом, что, черт возьми, ты задумал. Жаль, что я не мог узнать тебя лучше тогда, чтобы понять, были ли вы с ним одинаковыми. Я не думаю, что он когда-нибудь попытался бы бороться за мой покой, он был скорее увлечен его разрушением. Гарри увидел, как румянец начал заливать щеки Драко, придавая его бледному лицу розоватый оттенок. — О. Что ж, это… Уверен, что у него здорово получалось. — Так и было, — признался Гарри, мягко улыбаясь ему. — Значки «Поттер — вонючка»? — спросил Драко, и в его глазах засветилась уверенность. Гарри громко рассмеялся при этом воспоминании: — Да. Например, это. Гребаный придурок. Драко фыркнул, глядя на Гарри из-под ресниц: — Что ж, мне придется рассказать об этом Тео и Панси. Скорее горжусь тем, что сделала эта другая версия меня. По крайней мере, этим. Гарри кивнул, пообещав себе никогда не рассказывать Драко всю правду о том, какова была роль Малфоя в войне. Ему незачем знать. Не было никакой пользы в том, чтобы возлагать такую вину на парня, особенно когда это были не его собственные действия. — Увидимся завтра за завтраком. Или, может быть… — Драко вздрогнул, прикусив губу, обдумывая слова, которые он произнес дальше, глаза Гарри сосредоточились на том, как его зубы впились в губу. — Ты можешь снова спать в моей комнате, если хочешь. Глаза Гарри расширились, а легкие наполнились воздухом. Драко был наркотиком. И Гарри был зависим. — Да. Посмотрим. Драко еще раз кивнул, позволив своему взгляду задержаться на Гарри на минуту дольше положенного перед тем, как удалиться в гостиную, а Гарри поднялся по лестнице, быстро вошел в свою комнату и упал лицом вниз на кровать, не обращая внимания на фотографии под собой. — Ты влип по уши, Гарри. Зарываешь себя глубже и глубже, — сказал он, слова были приглушены матрасом. Он немного передвинулся вокруг кровати, сложив все фотографии и положив сверху золотой браслет, быстро взял записку с того места, где скомкал и выбросил ее раньше, положив ее рядом с кучей перед собой. Песочные часы в полнолуние. И если сможешь, принеси фотографии. — Темпус, — произнес Гарри и выругался, увидев время. 3:37. Гарри все еще не знал, где состоится встреча. Сначала он предположил, что Песочные часы — это название какого-то места, но накануне, когда он ходил в Косой переулок, он поспрашивал окружающих, и никто не знал о месте с таким названием. Он также не знал времени их встречи, но предположил, что это произойдет в тот момент, когда луна достигнет своего наивысшего пика, и, к счастью для него, он знал, как это выяснить. Гермиона немного свихнулась после третьего курса, следя за полнолунием из-за Ремуса, а Гарри кое-что усвоил. Итак, в полночь он должен был встретиться с таинственным человеком, и тот ждал, что он принесет фотографии от Фреда. Скажи ему, чтобы возвращался домой. Фред попросил его в тот день, так что Гарри знал, что должен был встретиться с мужчиной. И отчаянная, исполненная надежды часть его хотела, чтобы этим человеком был Рон. В этом был смысл. Человек просил фотографии Гермионы с рыжеволосой маленькой девочкой, Фред просил его вернуться домой и говорил о том, как сильно Джордж по нему скучал. Если только это не был другой Уизли. Но Гарри был почти уверен, что это был Рон. Может быть, он вел себя как идиот, возлагая на это свои надежды. Меньше чем через восемь часов он должен был встретиться с Роном. Если бы только он узнал, где, черт возьми, они встречались. В течение нескольких часов он исследовал, что же такое эти чертовы Песочные часы. Он отправил записку, спрашивая Тео, знает ли он, и быстро получил ответ, что ни он, ни Панси, ни Драко не знают о месте с таким названием или подобном. В записке Тео также сообщил Гарри, что Драко спрашивал, все ли с ним в порядке, на что Гарри ответил: «Скажи мамочке, что я в порядке». Гарри искал памятники, которые могли бы напоминать песочные часы, или что-нибудь, имеющее отношение ко времени, или часы, или черт возьми, что угодно. Но продолжал терпеть неудачу. Было почти одиннадцать вечера, а он был в таком же неведении, как и в начале. — Блять! — закричал он, отталкивая все фотографии, пергаменты и книги, услышав, как браслет звякнул об пол: — Акцио браслет. Гарри еще раз осмотрел маленькие амулеты на нем, отчаянно надеясь получить хоть какой-нибудь намек, присмотрелся к нему повнимательнее, прикоснувшись к маленьким амулетам. Небольшая стопка книг, что-то похожее на кошку, а последний амулет напоминал музыкальную ноту. Затем Гарри подумал о браслете, который Джордж оставил для него, о том, который превратился в письмо, когда его палочка коснулась его. С быстро бьющимся о ребра сердцем он поднес волшебную палочку к золотым украшениям на своей палочке и громко рассмеялся, когда на ней внезапно появилось четвертый амулет. Амулет в виде песочных часов. — Да! — закричал он, и с его губ сорвался взрыв победоносного и облегченного смеха. — Мерлин, наконец-то! Он прикоснулся к маленькому кулону — маленьким золотым песочным часам, внутри которых бегал песок. Одна их сторона была почти заполнена блестящими песчинками, в то время как другая была почти пуста. Чертов портключ. Гарри был уверен в этом. У него оставалось меньше часа до того, как придет время уходить, и сердце бешено колотилось в груди. Это оно. Наконец-то он найдет ответы на некоторые вопросы и станет на шаг ближе к дальнейшему пониманию своего второго «я». Гарри защелкнул браслет на запястье и собрал все фотографии, поместив их в тот же конверт, из которого достал. Он положил его на кровать и пошел в комнату Драко, роясь в его гардеробе в поисках того же пальто, в котором был тем утром на крыше. Когда Гарри был готов, он схватил фотографии и пошел в гостиную, сел на диван и стал ждать, когда придет время. Он ждал тихо и неподвижно в течение часа, который на это потребовался, его ноги яростно подпрыгивали, сердце бешено колотилось, а пальцы подергивались и безостановочно возились с амулетами. Пока часы не пробили полночь и он не почувствовал предательское напряжение в пупке, в голове у него не заколотилось, когда почувствовал, что его ноги снова коснулись земли, резкий ветер взъерошил волосы и ударил по нему. Луна сияла высоко в небе, освещая пустой парк, в котором он оказался. Гарри лихорадочно огляделся в поисках копны рыжих волос, которую ожидал увидеть, только чтобы обнаружить чернокожую и широко улыбающуюся женщину не более чем в паре футов от себя, когда она подошла ближе, обхватила его руками и заключила Гарри в крепкие объятия. — О, как я скучала по тебе, Гарри, — сказала она, уткнувшись ему в грудь. Он заставил себя обнять ее в ответ, прокручивая в голове возможные варианты того, кто, блять, она. Она была старше его, вероятно, примерно в возрасте его родителей, и она заботилась о нем, если это долгое и нежное объятие было намеком. — Эй, приятель, а я кто? Рубленая печень? — голос, который Гарри знал как свой собственный, произнес у него за спиной: — Дай Мэри передохнуть секунду, ладно? Я тоже здесь. Гарри высвободился из объятий женщины и повернулся, чтобы улыбнуться Рону, несколько слезинок уже скатились и затуманили зрение. Он бросился к парню и заключил его в объятия, едва сдерживаемый смех эхом разнесся в ночи. Каждое объятие. Каждая шутка. Каждая ссора и каждое извинение. Все те моменты и воспоминания, которые он носил с собой, были на переднем плане его сознания, начиная с первой встречи с Роном в поезде и заканчивая их первым совместным приключением, каждым смехом, каждым моментом, когда их преданность подвергалась испытанию. Гарри помнил все до единого. Все они оставили на нем свой след. Рон оставил на нем след. Их дружба что-то значила, и так будет всегда. Гермиона оставила на нем след. Ее компания и советы, слова, которыми они делились, и тишина, которую они чувствовали вместе. В чем был смысл всего этого? Какой был смысл жить, если все, что он делал, в конце концов просто исчезло? Но оно не исчезло. Гарри унес все воспоминания с собой, и это было его наследием. Для него этого было достаточно. Теперь ему просто нужно было продолжать идти. И кем, черт возьми, была Мэри?