To Make It Better

Гарри часто ненавидел вселенную. Он испытывал глубокое негодование по поводу того, сколько боли мир решил причинить ему, сколько сил ему пришлось набирать с юных лет, сколько набрал усеивающих тело шрамов, и сколько видел терзающих разум кошмаров. Он боялся этого. Судьбу и предназначение. Гарри был в ужасе от того, что вселенная могла сделать дальше. Что еще она могла отнять? Сколько еще он сможет вынести до того, как тяжесть утянет его под землю? Он никогда не думал, что его лучшие друзья станут одним из самых больших, уродующих душу, шрамов. Не тогда, когда впервые встретил их, веря, что вселенная наконец-то преподнесла ему подарок. Не тогда, когда они все выжили, несмотря на нанесенный ущерб. Ему казалась недопустимой мысль о том, что он потеряет их спустя годы после того, как они пережили войну. Он провел с ними десять лет. Десять лет дружбы. Воспоминаний. Любви. Так много промахов, что он проиграл бой после того, как бой уже закончился. — Гарри, — прошептал Рон однажды летней ночью, когда они жили в одной комнате на Гриммо, а над их головами нависла война. — Ты не спишь? Он помнит, как перевернулся, открыл глаза и увидел расплывчатого Рона, уставившегося в потолок: — Нет. Гарри увидел, как друг кивнул, давая ему время подобрать слова, каким-то образом понимая, что Рону это нужно. Потому что, несмотря на их ссоры и недопонимание, а также на тот факт, что их дружба часто была светлым пятном, когда Гарри чувствовал себя подавленным, он знал своего лучшего друга лучше, чем самого себя. Он знал все рассказы Рона, знал их так же хорошо, как свои собственные, мог описать все его неуверенности и страхи, его любимые блюда и то, что могло бы его рассмешить, он знал, на кого из братьев Рон равнялся больше всего, а кто, как ему казалось, знал его меньше всего. Гарри прилагал усилия, чтобы быть хорошим другом, слушать Рона и понимать его, быть хорошим. Гарри всегда хотел быть хорошим. — Думаешь… — Рон замолчал, его голос в темноте звучал слабо, и Гарри пришлось напрячься, чтобы расслышать его: — Думаешь, мы победим? Гарри втянул в себя воздух, не зная, как утешить Рона. Годы спустя он пожалеет, что не сказал других слов, что не подготовил лучше своего друга к тому, что должно было произойти, и что не решил быть более правдивым в отношении своих собственных страхов. Гарри уже знал свое место в войне. У него еще не было всех деталей, и он еще не так сильно потерял надежду, но задумывался о смерти гораздо чаще, чем следовало бы, осознавая, сколько раз ему до сих пор удавалось избежать ее. Сколько раз вселенная пыталась забрать его. И довольно скоро он узнает о своей судьбе. Ни один из них не может жить, пока жив другой. — Я знаю, что мы победим, — сказал Гарри той ночью, заставляя себя верить собственным словам, крепко цепляться за надежду. — Другого выхода нет, Рон. Он не может победить. Я ему не позволю, — даже если это убьет меня. Рон повернул голову, чтобы посмотреть на Гарри, который попытался ободряюще улыбнуться, хотя едва мог разглядеть выражение лица Рона в темноте и без очков: — Я просто… Он вернулся, Гарри. Правда вернулся. Не на затылке профессора и не в проклятом дневнике. Он жив. И моя семья… — Рон поперхнулся словами, — мы его враги. Если он победит, у нас не будет ни единого шанса выжить. Я слышал, как мама с папой обсуждали свои завещания, Гарри. И Фред сказал мне, что слышал, как папа разговаривал с Биллом о том, что делать со мной и Джинни, если они… Если они умрут. Гарри едва помнит, как выбрался из постели и прилег рядом с Роном, но помнит, как взял друга за руку, и он помнит вздох облегчения Рона: — Черт, Рон. Мне жаль. Я не знаю, как… — он глубоко вздохнул, глотая слезы, не желая заставлять Рона утешать его. Дело было не в нем. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь. Мне очень жаль. Рон покачал головой, сжимая руку Гарри: — Нет, друг. Это не твоя вина. Это просто немного пугает, понимаешь? Мы всего лишь дети. Иногда я забываю об этом. — Ты когда-нибудь жалел, что сел со мной в поезде? В первый раз. — Гарри убрал руку, прижимая ее к груди, сердце сильно билось, пока он ждал ответа. Рон сел на кровати, сильно толкнув Гарри, чуть не заставив его упасть: — Перестань быть таким чертовым идиотом хотя бы на минуту, Гарри. Это самая глупая вещь, которую я когда-либо от тебя слышал, а половина того дерьма, что ты говоришь, глупое. Гарри хмуро посмотрел на друга, садясь на другом конце маленькой кровати: — О, потому что ты намного лучше? Не я думал, что мой друг намеренно бросил свое имя в кубок, — обвинил его Гарри, сверкая глазами. Рон указал на него, нахмурив брови: — Эй! Я извинился за это. А твоя вина в том, что Дамблдор украл меня и отдал русалочьему народу. Травмирован. Я травмирован, Гарри. Даже ванну больше не могу принимать. Гарри ухмыльнулся на это, сморщив нос, как будто учуял что-то отвратительное: — Так вот почему от тебя воняет? И он украл тебя, потому что ты тот, по кому я буду скучать больше всего. — Держу пари, только потому, что Гермиону уже забрали. И от меня не воняет, — проворчал Рон, скрещивая руки перед собой. — Это неправда, — тихо сказал Гарри, — это все равно был бы ты. Гарри увидел, как лицо Рона смягчилось, его неуверенность исчезла и на смену ей пришла нежная гордость. — О, — выдохнул он, — я не жалею об этом, Гарри. Никогда не жалел. Я все время делаю неправильный выбор, но быть твоим другом — это другое. Ты особенный, Гарри. Не просто… Не в смысле «Мальчик-который-выжил». В смысле «ты мой брат, и я бы умер за тебя». Меня не волнует, худший ты или лучший. Ты мой брат, мой друг. Я не жалею о тебе и никогда не буду жалеть. После этого Гарри долго молчал, слезы щипали ему глаза, молчание тянулось так долго, что он подумал, что Рон, наверное, снова заснул, когда прошептал в ответ: — Ты моя семья, Рон. И я позабочусь о том, чтобы ты получил свое, несмотря ни на что, я обещаю. Гарри не знал, что лгал в ту ночь. Он еще не знал, что нарушит свое обещание. — Ты часть моей семьи, так что тебе тоже нужно жить, — прошептал в ответ Рон. — Мы победим. Несмотря ни на что. В ту ночь они спали в одной постели, и Гарри несколько недель после этого прокручивал в голове свои собственные слова, но по прошествии года он чувствовал себя все менее уверенным в них. Артур чуть не умер, и Гарри видел это. Он затащил Рона в Отдел тайн, и тот вышел оттуда со шрамом, а Гарри оставил позади свой последний луч надежды. Как это могло стать его судьбой? Как могла вселенная взглянуть на его жизнь и подумать, что он заслуживает большего? Что он мог бы вынести еще больше? Гарри проклинал вселенную каждый раз, когда смотрел на звезды вместе с Гермионой, пытаясь найти причины продолжать борьбу. Он пересчитывал людей по пальцам, взвешивая их на весах, пытаясь убедить себя, что здесь у него их больше, чем там. Что он оставит после себя больше, чем встретит, если… Если уйдет. Но его обещание Рону всегда было на задворках сознания. Несмотря ни на что. Поэтому он продолжал сражаться. И он пошел в лес — как ему казалось, в последний раз — с этим обещанием в голове. Несмотря ни на что. Несмотря ни на кого. И он почувствовал вкус победы, когда Волдеморт пал, рассыпавшись у него на глазах, но этот вкус стал горьким, когда он возвращался по телам тех, кто не вернулся, как он. По Фреду. Он нарушил свое обещание. И больше ничего не мог сделать. Одержав победу и будучи окруженным телами павших, Гарри почувствовал себя так, словно стоял на руинах чего-то драгоценного, и победа ощущалась такой же потерей, как и любая другая. Слишком большая цена. Почему? Почему вселенная выбрала для него именно такую судьбу? Все повреждения, которые он хранил в своих костях, все шрамы на теле, и кошмары, «приклеившиеся» к его мозгу, были ценой за победу, и он хотел бы быть единственным, кто платит за это. Сколько раз он плакал в постели и умолял вселенную позволить ему принять на себя главный удар, передать ему их боль, чтобы он перенес ее? Его вина, что они были вовлечены, его вина в том, что он выжил в ту ночь, когда был ребенком. Он обрек их на гибель в ту же секунду, как встретил. И если бы Гарри мог, он бы принял их боль на себя, как если бы она была его собственной. Он пытался. В течение тех послевоенных лет, когда они все еще были погружены в свое горе, Гарри был рядом, его собственная боль была приостановлена, чтобы он мог позаботиться о них. Чтобы он мог держаться за них, ведя себя так, как будто вышел из войны невредимым. И когда они, наконец, двинулись дальше, снова начиная ощущать дуновение счастья, когда их жизни миновали воспоминания о войне, когда Гарри начал копаться в своем собственном горе, вселенная решила исполнить его желание. Теперь он нес их боль в одиночку. И боли было очень много. Сердце Гарри воздвигло вокруг себя стены, да такие плотные, что едва могло биться, легкие молили о воздухе, и Гарри надеялся, что бог, любой бог, услышит и дарует ему утешение, вдохнет в него воздух и разрушит стены, но Гарри давно научился не ожидать облегчения от вселенной и ее жестоких капризов. — Это сильно на него повлияло, — услышал Гарри, когда женщина подошла и встала рядом с ним, примостившись на холодной скамейке и наблюдая, как Рон плачет над фотографиями своей дочери и Гермионы. И Гарри растерялся, не зная, как он мог бы еще раз облегчить боль Рона. Это был не его друг, это другой Рон, и Гарри затрясся от страха, не желая усугублять ситуацию, но отчаянно желая пойти посидеть со своим братом по духу и утешить его, как раньше. — Не то чтобы это не повлияло на тебя, — поспешно добавила Мэри, и Гарри захотелось спросить, кем она была для него, объяснить весь этот бардак и дать ответы. Секунды шли, а Гарри ничего не говорил, все еще не в силах оторвать глаз от Рона и его слез, блестевших в мягком свете луны. Гарри хотел спуститься вниз и молить о прощении, просить об искуплении. Освободиться от костылей судьбы. Мэри коснулась его руки, ее тепло просочилось сквозь пальто и заставило его переключить внимание с одной серии слез на другую, ее взгляд был полон нескрываемого сочувствия, в карих глазах сияло понимание. — Я знаю, ты скучаешь по ним, и я знаю, что они скучают по тебе. Так и есть, — заверила она его, сильнее сжимая его руку. — Я давненько не видела Джеймса, но знаю, что им с Реджем больно. Всем больно. Рональд устал, — вздохнула Мэри, оглядываясь назад, туда, где Рон плакал над фотографиями своей дочери, — и он один, у него нет ничего, кроме фотографий его дочери и чувства вины, даже если эта вина несправедлива. Гарри слышал, как вселенная смеялась над ним, радуясь, когда Гарри плыл в темноте, ища ответы и получая еще больше вопросов. Почему Рона не было с Гермионой и их дочерью? Что он делал вдали от них? В чем он чувствовал себя виноватым? Почему они встречались друг с другом в тайне? Почему другой Гарри вел себя с Роном как прежний? И кто, черт возьми, такая Мэри? Гарри терял счет многим вещам, которых он не знал о своей жизни, тому, сколько же масок носил другой Гарри. Он тонул в тайнах. — Я хочу, чтобы это закончилось, — Гарри поймал ее взгляд, устремленный на него, ищущий что-то, чего она, казалось, не находила. — Это нечестно. Мэри опустила руку, пока не нашла его, сжала ладонь два раза и улыбнулась: — Да, это нечестно. Жизнь так редко бывает честной, — Гарри почти почувствовал горечь в ее голосе, ее глаза снова встретились с его, но затем она повернулась к луне. — Но мы победим. Он проиграет. Ты вернешь свою семью, тебе больше не придется дистанцироваться, и Рон тоже получит поддержку, — ещё одно пожатие руки: — И Гермиона надает нам по шее за то, что мы так долго возимся. Гарри влажно усмехнулся, его нос был заложен, а глаза затуманились от едва сдерживаемых слез. — Да, она так и сделает. С ним все будет в порядке? Мэри оглянулась на Рона, они оба наблюдали, как он прижимает одну из фотографий к груди. — Да, Гарри. Он сильнее, чем ты думаешь. Гарри нахмурился. — Я знаю, что Рон сильный. — Разве? — спросила Мэри, ее голос был мягким, но взгляд острым: — Ты всегда ведешь себя так, будто это все твоя вина. Как будто то, что случилось с Гермионой, — это твоя вина, и то, что случилось с Невиллом, и всеми вокруг тебя. Ты крадешь чужую вину и прячешь ее внутри себя. Гарри убрал от нее руку и начал уходить, сжав челюсти, ее слова были резкими и резали его кожу, кровь стекала вниз. — Остановись. Просто остановись. Ты меня не знаешь, хотелось ему закричать. Гарри не знал, как жить без чувства вины. Без боли. Это было его дело — хранить, лелеять. Его горе, его кровь, его вина. Единственная вещь, которую вселенная не смогла бы у него отнять. Он покачал головой, отступая еще на шаг, гнев сжимал горло, в груди поднимался страх перед тем, насколько хорошо она читает его мысли, даже не зная его настоящего. Но Мэри продолжала: — Нет. Тебе нужно это услышать. Потому что, честно говоря, мы немного устали от этого дерьма с самопожертвованием, Гарри. Я все понимаю, ладно? Ты винишь себя за все зло во вселенной, — Мэри направилась за ним, и он увидел ее страх, горе и беспокойство. — Но они решили помочь, и это не значит, что они уже не были втянуты, начнем с того, что это тоже не их вина. Не позволяй своей потребности винить себя во всем отнять у них право выбора и их ошибки. О, как Гарри ненавидел вселенную. Потому что Мэри была неправа. Им всем было больно. И они этого не заслуживали. Никто из них. Но они все равно страдали, и это была вина Гарри. Его вина в том, что ненависть вселенной к нему продолжала выплескиваться на других. Их боль должна быть его болью, и если бы Гарри мог, он бы принял ее. Он уже делал это однажды, но вселенная продолжала накидывать сверху. Как бы он ни старался, у него ничего не получалось. Гарри никогда не был достаточно хорош. А он хотел только этого. Быть хорошим. Чтобы этого было достаточно. Перестать причинять другим боль, потому что они решили полюбить его. Гарри хотел, чтобы его любовь пришла без боли. И даже во вселенной, где Гарри не был Избранным, где не было войны, любить его все равно означало боль. Он был общим знаменателем. — Это моя вина. Если бы они не были моими друзьями, они бы не были втянуты в это дело. Он все портит, — сказал Гарри, и хотя он все еще не знал человека, которого они боялись, он знал того, кто однажды разрушил его жизнь: — Если бы они не были моими друзьями, они бы не были вовлечены. Гарри понимал, что они говорят о разном, он все еще был зациклен на прошлом, на своей вине за все, что случилось с друзьями, за все потерянные жизни. Но Гарри не мог так просто это оставить. Он никогда не верил Рону тем летом, когда тот пообещал, что не жалеет о том, что подружился с Гарри, даже если это означало, что он постоянно был в опасности, что его семья была в опасности. Что он был тенью нежеланного наследия Гарри. Как он мог не сожалеть об этом? Мэри положила руку на его бьющееся сердце, возвращая его на берег и вытаскивая из воды: — Жизнь устроена не так, Гарри. Ты не можешь похоронить все счастье под болью и винить в этом боль, нет, тогда ты роешь яму. Легко грустить, говорить, что все счастливые моменты не были счастливыми, потому что за ними следовала боль, — Гарри хотел дотянуться и вытереть ее слезы, понять, в чем заключалась ее боль и как он мог ее остановить, но она улыбалась, даже когда плакала. — Если ты выживешь только помня боль от потери радости, ты никогда больше не испытаешь счастья. Гарри отвел взгляд и поймал себя на том, что наблюдает, как Рон улыбается сквозь слезы, воля пальцами по фотографии, счастливый, даже если ему больно. Возможно, Мэри была права. Был ли Гарри виноват в своей собственной печали? Так испугался полета к солнцу и снова упал. С его стороны было нечестно думать, что Рон лгал той ночью, но Гарри было трудно понять отсутствие сожаления. Но, возможно, это и был ответ. Рон решил сосредоточиться на счастье, как настоящий гриффиндорец, несмотря на свой страх, не позволяя ему победить. Гарри был трусом, слишком готовым умереть, потому что думал, что без него жизнь была бы лучше. Было легче пожертвовать собой, если у тебя не было никакой надежды. И единственный способ потерять надежду — это забыть, на что похоже счастье, позволить боли победить радость, привязаться к идее, что с счастьем приходит только больше боли. Больно терять то, что у тебя было. Если у тебя не было счастья, тебе не больно его терять. Но Гарри не был Избранным. Никакой войны не было. И никто больше не нуждался в том, чтобы он жертвовал собой. Так почему же он все еще был так сосредоточен на том, чтобы не позволить счастью победить? Почему он продолжал хоронить его? — Я хочу быть счастливым, — сказал ей Гарри. — Просто тяжело видеть, как люди, которых ты любишь, страдают, и не винить себя за то, что ты не остановил это, за то, что не смог сделать все лучше. Мэри обняла его за плечи, на ее лице снова появилась легкая улыбка, и это заставило Гарри задуматься, переставала ли она когда-нибудь улыбаться. Она ему понравилась, поэтому он попытался улыбнуться в ответ: — Ты прав, это тяжело. И чувство вины может терзать тебя, но твоя любовь к ним, должна быть сильнее. Рон, Гермиона, Невилл… Им не нужна твоя вина, точно так же, как тебе не нужна вина Рона. Что им нужно, так это ты. Ты можешь сделать так, чтобы им стало лучше, Гарри. И они могут сделать лучше для тебя. Это и есть дружба. Это семья. Гарри кивнул, еще больше заинтересовавшись тем, кем была Мэри, ее связью с его вторым «я», ее связью с Роном и с той неразберихой. Он снова посмотрел на нее, обратив внимание на гораздо менее растрепанные волосы, чем когда-либо были у Гермионы, на ее морщинки и складочки от улыбки, на мантию и обувь. Он совсем не знал ее. Возможно, Драко знал, а если нет, то он мог бы спросить своего пап… Джеймса. Он мог бы спросить Джеймса. Она упоминала о нем раньше, так что Гарри был уверен, что тот знает ее. — Пойди поговори с ним. Перестань бояться сказать что-то не то. Ты чертов гриффиндорец. Веди себя как один из них. Гарри кивнул, стараясь изобразить как можно больше уверенности. Вот только он не пошевелился. — Иди! — Мэри подтолкнула его, и он, спотыкаясь, направился к Рону. Присутствие Рона казалось Гарри знакомым, независимо от того, сколько времени прошло и какой жизнью он жил, его душа узнавала душу друга. Он чувствовал себя в безопасности. Несмотря на всю утраченную надежду, Гарри знал, что его связь с Роном никогда не сможет быть разорвана, даже если вселенная будет переписана заново. Он сел на холодную траву, его колени соприкоснулись с коленями Рона, который отвел взгляд от фотографии, чтобы улыбнуться Гарри: — Она немного похожа на меня, да? Роуз чертова Уизли. Сердце Гарри наполнилось слезами при виде гордого и тоскующего взгляда опухших глаз Рона: — Да, такая хорошенькая. Если бы не рыжие волосы, я бы подумал, что Гермиона нашла способ забеременеть в одиночку. Рон усмехнулся, стукнув Гарри коленом: — Придурок. Я был там, я помню каждую секунду, — ухмыльнулся он, и Гарри громко застонал. — Отвратительно. Никогда больше так не говори, — Гарри притворно содрогнулся, на секунду рассмеявшись, прежде чем кивнуть на фотографию Гермионы и маленькой девочки, они обе смеялись, делясь мороженым. — Она выглядит чудесно, приятель. Они обе. И с ними все в порядке. Рон прислонился головой к стволу дерева, подняв глаза к луне: — Я знаю. И я рад, что с ними все в порядке, поверь мне, я рад, — он замолчал на несколько секунд, но Гарри ждал, зная, что это еще не все. — Но больно осознавать, что я им совсем не нужен. Гарри снова возненавидел все секреты, зная, что если бы у него было больше информации, он смог бы лучше утешить Рона. Он все еще плыл в темноте. Он знал Рона лучше, чем самого себя в большинстве случаев, и даже если это был не его Рон, Гарри все равно сделал бы все, что в его силах. — Ты им нужен. С ними может быть все в порядке, и они могут быть счастливы, но это не меняет того факта, что они нуждаются в тебе. Что твое отсутствие тяжело для них, — Гарри положил руку на колени Рона, и он почувствовал боль друга, его потребность быть нужным. — И я знаю, что они скучают по тебе, потому что я скучаю по тебе. Очень. И твои братья скучают по тебе. Рон вздохнул, его взгляд стал жестче: — Да, я знаю. Я тоже скучаю по тебе, приятель. Я просто устал, ты же знаешь. Так чертовски устал, — он резко прижимает ладони к глазам: — Как там Фред и Джордж? Гарри снова стукнул их коленями: — Джордж все еще ненавидит меня, а Фред флиртовал со мной, а потом попросил тебя вернуться. Сказал, что скучает по тебе, как и все они. Рон поднял на него глаза, полные непролитых слез: — Он всегда так делает, — затем он посмотрел на Гарри, в его глазах светилась решимость: — Может быть, этот раз будет последним. Может быть… Я думаю, это скоро закончится, Гарри. Я правда так думаю. У меня есть новости, и у Мэри тоже. Хорошие новости, Гарри. Не ложные указания и крошки, как в последние несколько лет, а действительно хорошие новости. — Рон… — прошептал Гарри, не зная, как реагировать, что сказать, взвешивая свои слова и действия. Он вляпался по уши. Было так много всего, чего он не знал, так много чертовых секретов, которые он должен был знать. Ничто не имело смысла. — Я ненавижу его, пиздецки ненавижу. Я хочу, чтобы он умер и был похоронен, и я хочу, чтобы он страдал. Я хочу посмотреть, как ему будет больно перед смертью, и я хочу смеяться. Он причинил столько боли, и ради чего? Гребаный трус, — выругался Рон, его глаза потемнели, а голос стал жестким. Гарри хотел спросить, о ком говорил Рон, кто был тот человек, смерти которого он желал. Кто был причиной всего этого? Кто был ответственен? Может быть… Просто, может быть, это была не только его вина. Гарри нужно было знать больше, чтобы понять, что происходит. Уметь бороться с этим, побеждать. Ему нужно было вернуть Гермиону, вернуть Розу домой к Рону. Несмотря ни на что. Гарри нужно было что-то сделать. Сквозь шум ветра и жужжание насекомых, при свете полной луны и темноте ночи Гарри слышал гнев Рона, и он чувствовал его так, словно свой собственный. Он бушевал так, словно был его собственным. И хотя Гарри все еще был в неведении относительно всего этого, он каким-то образом знал, что это его вина. В каждой вселенной именно испорченная душа Гарри всегда причиняла боль окружающим людям. Любить его означало испытывать боль. Сколько смертей было на его счету? Сколько крови стекало с его пальцев? — Итак… — сказал Рон, отвлекая Гарри от осуждающих мыслей и возвращая к реальности, с кривой улыбкой на лице: — Ты съехал? Есть сосед по квартире? Глаза Гарри расширились, и он с трудом подыскивал слова: — Я… что? Слушай… Это не… Откуда ты знаешь? Рон ухмыльнулся, указывая на то место, где сидела и ждала их Мэри: — Мы пришли сюда первыми, и она рассказала мне. Я даже не знал, что Драко вернулся из Франции. — Все не так, — покраснел Гарри, теребя пальцами рукав своего пальто, пальто Драко. — Мы просто друзья. Рон покачал головой, глядя на Гарри как на идиота: — Приятель, — вот и все, что он сказал. — Что? — Гарри чуть ли не захныкал: — Мы друзья. Отличные друзья. Очень близкие, — он ухмыльнулся, изо всех сил стараясь не обращать внимания на то, как горят щеки. — О, держу пари. Так уж случилось, что мы с Гермионой большие друзья, мы очень близки друг с другом, — засмеялся Рон, изогнув брови. — О, отвали, пожалуйста, — усмехнулся Гарри. — Я серьезно. Гарри увидел, как Рон пытается сдержать смех: — Нет, ты Гарри. Он пристально посмотрел на своего друга: — Это было ужасно, Рон. Тебе стыдно? — Тебе следовало бы лучше знать, — пожал плечами Рон. Но Гарри не знал ничего лучшего. Он вырос не среди ужасных шуток, связанных с именем его крестного. Потому что он не вырос с Сириусом. Сириус умер. А до этого сидел в тюрьме за убийство Джеймса и Лили. Гарри улыбнулся в ответ, проглотив комок в горле: — Я хочу его. Драко. Я хочу поглотить его, обхватить пальцами его душу и присоединить к своей. Мерлин, все, чего я хочу, — это обладать им, чувствовать его и позволить ему увидеть меня. Я хочу откусить от него кусочек и дать ему загноиться. Но я еще не готов. Так что я жду. И мы друзья. Гарри повернулся и увидел, что Рон наблюдает за ним, нахмурив брови: — Черт возьми, Гарри. Это было глубоко. Я должен сказать это Гермионе. Но, э-э, да. Хорошо. Ты и Драко. Я не удивлен. Вы всегда были немного одержимы друг другом. И он был твоим первым поцелуем. Гарри прикусил губу и вспомнил своего Рона, того, кого больше не существовало, того, кто заплакал бы, если бы когда-нибудь узнал, что Гарри мечтал поцеловать Хорька, и он оглянулся на Рона рядом с ним, того, кто не был обременен смертью и пытками, того, у кого была дочь. Несмотря ни на что. Гарри выдернул из-под себя несколько травинок, поигрывая ими: — Могу я задать вопрос? — Да, дружище, — Рон толкнул Гарри плечом. Гарри увидел, как задрожали руки, а желудок сам собой скрутился: — Ты думаешь… Ты когда-нибудь сожалел о том, что был моим другом? Как ты думаешь, может быть, твоя жизнь была бы лучше без меня? — Это то, что ты думаешь? — прошептал Рон с болью в голосе: — Что мы, что? Сожалеем, что встретили тебя? — Я чувствую, что это моя вина, — прошептал Гарри, его разум метался между своим Роном и тем, кто стоял перед ним. Между какой-то тайной, которую ему еще предстоит раскрыть, и войной, в которую он втянул своих друзей. Его друг покачал головой: — Черт возьми, ты действительно так думаешь! — Рон почти закричал, приподнимаясь: — Нет, Гарри. Мерлин… Я знал, что ты во многом винишь себя, но это уже другой уровень. — Это правда! — воскликнул Гарри, и в глубине души он знал, что они вели два разных разговора. Поскольку Гарри не знал, что здесь произошло, он понятия не имел. Но он никогда не верил Рону, когда тот говорил, что не жалеет о встрече с Гарри. И, может быть, это был не его Рон, и война не изменила его жизнь, и он не стал мишенью за то, что был лучшим другом Гарри Поттера, но что-то произошло. И если бы Гарри был любителем поспорить, он поставил бы все свои деньги на то, что это его вина. Глаза Рона стали дикими, и он мрачно усмехнулся, его руки поднялись к лицу, в то время как он кричал: — Да блять. Нет, это неправда. Ты ослеплен всем тем дерьмом, которое наговорила тебе твоя семья. И я понимаю это. Это чертовски отстойно. Отстойно, что тебе приходится вести себя как маленькому придурку, и отстойно, что они в это верят. Что они не видят дальше этого. И это противоречит твоему представлению о себе. Но это не твоя вина. Гарри покачал головой, но Рон продолжил, его глаза были жесткими, а лицо красным: — Я разбудил тебя посреди ночи и убедил убраться из замка, я убедил тебя не рассказывать Джеймсу и Регулусу. Я хотел славы и потащил тебя за собой, а он сбежал и разрушил наши жизни. Если мы кого-то и обвиняем, то это меня, — разглагольствовал Рон, его лицо было таким же красным, как и волосы, глаза темными и полными слез и боли, когда он посмотрел на Гарри. Полными сожаления. — Не во всем ты виноват, Гарри. Вселенная существует не для того, чтобы причинять тебе боль. Гарри хотел было не согласиться. Потому что ему часто казалось именно так. Выжидательная игра с космосом, держащаяся до того момента, пока он не сорвется. И Гарри ужасно боялся проиграть. Но он не был уверен, сможет ли продолжать играть в эту игру. Он боялся того, как далеко все зайдет. Того, как много вселенная была готова взять и отдать. Гарри был в ужасе. И он злился. Рон подошел еще на шаг ближе к Гарри и притянул его к себе, прижимая голову Гарри к своей груди и крепко сжимая, почти до синяков. На одну секунду, только на одну секунду, Гарри позволил себе притвориться, что он вернулся домой, что его обнимает его Рон. На одну чудесную и воображаемую секунду. Но она прошла. Гарри не было дома. Он никогда не вернется домой. Он даже больше не знал, что значит «дом». Однако он знал, что возвращаться было бы эгоистично. Как он мог вернуть травму войны обратно в каждого? Снова убить всех мертвых? Нет. Гарри расплачивался за лучшую жизнь. И это того стоило. Он сделает так, чтобы это того стоило. Поэтому он держался за Рона, позволяя слезам намочить джемпер друга, вдыхая запах того, что его мозг знал только как Рона. Душа Гарри никогда не смогла бы забыть, каково это — быть рядом с Роном. Похоже на возвращение домой. Может быть, так оно и было. Способ вернуться домой, никуда не уезжая. Способ иметь все. — Я скучал по тебе, — прошептал Гарри Рону, не заботясь о том, насколько странным это может показаться, если это вообще смутит Рона. — О, — выдохнул Рон, крепче прижимая Гарри к себе, — я тоже скучал по тебе. И Гарри… Я ни разу не пожалел, что ты не был моим другом. Ты делаешь мою жизнь лучше. Иногда мне приходится бороться со своей собственной виной, той, которая говорит мне, что это все моя вина, что ты должен ненавидеть меня. Я виноват, что все началось. Но ты ни разу не заставил меня пожалеть об этом. Так что не вини себя. Это его вина. Гарри кивнул Рону и поднял голову: — Это скоро закончится, верно? — Конечно, — сказала Мэри, подходя к ним ближе. — Он манипулировал тобой, Рон. Ты был подростком. Перестань винить себя и давай сосредоточимся на том факте, что мы вот-вот победим. Он проиграет. И это наконец-то закончится. О, Гарри действительно нужно было выяснить, кто такой этот «он». Гарри кивнул. — Верно, — он проглотил комок в горле и попытался улыбнуться Рону. — Мерлин, приятель, это была отличная речь. Рон несколько секунд молча смотрел на него с недоверчивым выражением на лице, и разразился смехом: — О, съебись. Я готовил ее несколько лет. Ты самоотверженный маленький засранец. Гарри рассмеялся и указал на Мэри: — Она сказала то же самое. Мэри выглядела раздраженной, когда они оба посмотрели на нее, испустив вздох, за которым последовала неохотная улыбка: — Хорошо, что мы согласны. Можем мы наконец поговорить о причине, по которой мы здесь? — Да, да, давай, — сказал Рон, прислонившись к дереву. Гарри выпрямил спину, не желая пропустить ни единого слова Мэри, в поисках ответов на множество возникших у него вопросов. Он уже уловил кое-что, но все это было похоже на плавающую в голове информацию, и он был бесполезен, чтобы разобраться в ней. — Я закончила исследование Гермионы, и я уверена, что мы сможем полностью снять проклятие с Невилла, — сказала Мэри, и Рон высоко вскинул кулак и подпрыгнул, издав громкое «юху», заставив Гарри и Мэри улыбнуться. — Он больше не сможет держать это над головой Гарри. И я почти закончила адаптировать его также для работы над Гермионой и Роуз. Тогда у него больше не будет никакой власти над нами. Никаких рычагов воздействия. Гарри вздохнул с облегчением, даже если он не до конца понимал, что все это значит, он мог распознать хорошие новости, и это была одна из них. Выкуси, вселенная. Рон хлопнул Гарри рукой по плечу и широко улыбнулся: — Приятель! Мы так близки к завершению. Когда мы сможем это сделать, Мэри? — Это сложная часть, — выдохнула она, и Гарри пришлось подавить стон. — Сначала мы должны заставить Невилла выпить это зелье, — Мэри достала из кармана флакон, наполненный лавандовой жидкостью. — Я использовала волосы, которые Рон достал для меня, Невиллу нужно пить по три капли в день в течение пяти дней. И после этого мы должны провести ритуал, чтобы полностью разорвать связь. Таким образом, он больше не сможет контролировать проклятие. Невилл будет полностью вылечен. — И Гарри сможет перестать притворяться? — спросил Рон с нотками надежды в голосе, сияющими глазами глядя на Гарри. Мэри улыбнулась им, мягко кивнув головой: — У него больше не будет рычагов воздействия на Гарри, так что да, ты мог бы перестать притворяться, — она взяла Гарри за руку и вложила в нее флакон. — Отдай это Невиллу, объясни все. Скольким ты пожертвовал, чтобы убедиться, что он переживет проклятие и продолжит жить. Он должен знать. Все должны знать. — она нахмурилась. — Но не о нем, пока нет. Боже, Гарри хотелось закричать, вцепиться себе в волосы и заплакать. Он все еще ничего не понимал во всем этом, в горстке информации и намеков, в которых он никак не мог разобраться. Он пытался соединить все точки, но ему не хватало ниточки. По крайней мере, теперь он знал, что другой Гарри не был засранцем. Не совсем. Он притворялся, и делал это, чтобы защитить Невилла. Но от кого? Кто этот «он»? — Как мне это объяснить? — спросил Гарри, надеясь выглядеть обеспокоенным, а не настолько растерянным. — Как мне заставить их понять? — как я могу понять? Мэри, казалось, сжалилась над ним: — Скажи им, что Невилл никогда не болел, что он был проклят. И что он так и не был исцелен, но что человек, который проклял его, заключил с тобой сделку, и до тех пор, пока ты будешь выполнять его условия, проклятие Невилла будет бездействовать. Скажи, что ты не готов все объяснять, но что одним из условий было то, что ты должен был оттолкнуть их, вести себя так, как будто ты их ненавидишь. Будь расплывчат. Не ври, просто немного опусти подробности. Гарри кивнул, прикусив губу так сильно, что почувствовал привкус меди. О, Рон был неправ. Вселенная действительно точила на него зуб. Космос смеялся над ним, играя с его жизнью, как будто это была трагикомедия. Зрелище. В одной жизни Гарри был сиротой, жил с людьми, которые ненавидели его, только для того, чтобы вселенная помахала перед ним сияющим яблоком, заставила его поверить, что в Хогвартсе все будет лучше, а затем заставила его бороться за свою жизнь год за годом. Пройти через войну. Потерять друзей. Умереть. В другой жизни ему дается семья. Любовь. И он должен притворяться, что ненавидит их, чтобы заставить их ненавидеть его, жить без любви ради своего брата. И в каждой вселенной люди вокруг него страдают. Наказание за то, что любили Гарри. — Они возненавидят, что я никогда им не рассказывал, — Гарри слизнул кровь с губ, — что я все равно не расскажу им всего. Рон положил руку на плечо Гарри, и тепло просочилось внутрь. — И ты объяснишь, что другие люди все еще в опасности. Пока Гермиона и Роза не выйдут из-под его контроля, ты не можешь рисковать. Но потом, когда они будут в безопасности, ты им расскажешь. И мы будем атаковать. Мэри прочистила горло. — Ты знаешь, где он, Рон? Рон кивнул. — Я отследил один из артефактов, которые он продал в Ирландию, и узнал о другой продаже, которую он пытается совершить на юге Шотландии. А это значит, что он близко. У меня достаточно доказательств его деяний, чтобы отправить его задницу в Азкабан пожизненно, нам просто нужно сначала обезопасить Гермиону и Роуз. — Мы так и сделаем, Рон, — заверила его Мэри. — Он проиграет. И все снова будет хорошо. Ты получишь Розу обратно. Мы достаточно сильны. Рон выдохнул: — Мы победим. Несмотря ни на что. Гарри вспомнил обещание, которое он дал Рону много лет назад шепотом ночью, обещание, которое он уже нарушил в одной вселенной. Но не здесь. Гарри продолжит бороться. И победит. Ты моя семья, Рон. И я позабочусь о том, чтобы ты получил свое, несмотря ни на что, я обещаю. Однажды он потерпел неудачу. Он потерял Фреда. Но он больше не проиграет. Несмотря ни на что. Он проглотит свой страх перед вселенной и будет бороться. До конца. Гарри сделает все лучше.