To Make It Better

Жив или мертв? Гарри вспомнил свое первое загаданное желание. Он запомнил его, потому что в течение многих лет желал лишь одного. Снова и снова. Он никогда не сбивался с пути, никогда не менялся. Гарри было четыре, когда он впервые пожелал этого, крепко зажмурив глаза и шепча в темноте. Он желал этого каждый раз, когда видел одуванчик или падающую звезду, каждый день рождения, который проводил в одиночестве, ожидая, когда же часы пробьют полночь. Гарри все желал и желал. Даже придумал новые способы загадывать желания. Если была действительно сильная гроза, Гарри ждал, пока не сверкнет молния, и загадывал, сколько раз пройдет, пока буря утихнет. Гарри Поттер не хотел оставаться один. Желание всегда было одним и тем же. Но намерение изменилось. Иногда ему хотелось не оставаться одному, потому что ему нужен был друг. Самый близкий друг. Лучший друг. Иногда это означало, что он хотел иметь семью. Не Дурслей, а его семью, людей, которые любили бы его и души в нем не чаяли, как тетя Петуния души не чаяла в Дадли. Иногда это просто означало, что он хотел с кем-нибудь поговорить. С кем угодно. Иногда это означало, что он слишком боялся остаться один. Как будто мир забудет о его существовании, если его оставят слишком надолго. Гарри не хотел, чтобы его забывали. Не хотел провести свою жизнь в подвешенном состоянии, просто ожидая любви и быть желанным. Гарри загадал это в последний раз на свой одиннадцатый день рождения, за несколько секунд до того, как вошел Хагрид и сказал, что он волшебник. И после семи лет и сотен желаний оно, наконец, исполнилось. Гарри Поттер больше не был одинок. У него были друзья. Его собственные друзья. И он им нравился. Даже когда совершал ошибки, или когда он был немного неряшлив, или когда его магия была слишком дикой, когда его прошлое подвергало их опасности. Он им все еще нравился. А потом появился Сириус. Его собственная семья. Не Дурсли и не семья Рона, взявшие его под свое крыло. А семья Гарри. Его. Его крестный отец, который сбежал из тюрьмы только для того, чтобы убедиться, что он в безопасности, пришел повидаться с ним. У него появилось еще больше друзей. Отряд Дамблдора. Так много людей хотели поговорить с ним. Чтобы выслушать то, что он хотел сказать. Даже кто-то, кого можно поцеловать, даже если все прошло не так хорошо, как ему хотелось. Гарри Поттер больше не был одинок. До определенного момента. — Ты был несчастлив, Гарри? В прошлом, — спросил Барти, положив руку на перо и не сводя глаз с Гарри. — Выживший. Солдат. Друг. Убийца. Спаситель, — он помолчал, опуская перо и бумагу на колени и наклоняясь к Гарри: — Ребенок. Гарри не ответил. Он продолжал постукивать ногой по деревянному полу и пальцами по подлокотнику кресла, не сводя глаз с Крауча. Они недолго так сидели. Может быть, минут двадцать. Пятнадцать из них прошли в молчании. — Ты был несчастлив, Гарри? — повторил Барти, его голос стал громче и резче: — Ты жил в доме, который ненавидел, и все это время пытался удержать Сириуса. Бродил среди призраков и выпивал свое горе, часами рассматривал фотографии умерших. Ты был жив, Гарри? — Барти наклонился еще сильнее, и Гарри сильнее задрыгал ногами. Быстрее. Гарри подумывал о том, чтобы остаться дома. Зелье, которое ему накануне вечером дала Мэри, отягощало карман, лекарство от неактивного проклятия Невилла, и, несмотря на неумолимое желание Гарри найти своего друга — брата — и все исправить, какая-то часть удерживала его дома. Держала в постели. Тихо и неподвижно. Его разум пребывал в тишине. Барти щелкнул пальцами и продолжил говорить. — Ты был несчастлив, Гарри? — при этих словах Гарри стиснул зубы. — Джордж убедил тебя провести ритуал, который, — Крауч взглянул на свои записи, — улучшил бы ситуацию, прекратил бы боль. Тебе было больно. Ты устал. Ты был жив, Гарри? — снова спросил Барти, его голос стал мягче, а глаза округлились, ища Гарри. Он подумывал о том, чтобы попросить Драко об утешении и прижаться к нему еще сильнее, принимая все больше и больше, но, в конце концов, он не смог. Гарри сам должен был спасти себя. Воды страха и горя были темны, но впервые за долгое время Гарри поплыл сквозь них, вместо того чтобы оставаться неподвижным и позволять своим легким наполняться водой. — Ты был несчастлив, Гарри? — выдохнул Барти: — Ты был жив? Гарри убрал ногу и схватился за подлокотник кресла. — Я не был несчастлив, — прошептал он, но Барти этого было достаточно, он откинулся на спинку стула и снова взял перо. — Я не был счастлив. Но я не был несчастлив. Казалось неправильным быть счастливым, когда-либо снова смеяться, когда Фред, Сириус и многие другие были мертвы. Но мне казалось напрасной тратой времени грустить, когда я не был одним из мертвых. И просто… Было слишком трудно быть счастливым, — Гарри поднял глаза, его голос был почти шепотом. — Труднее умереть, когда ты счастлив. Барти замолчал, закрыв глаза на секунду дольше положенного, и его руки сжали пергамент с такой силой, что тот смялся. — Гарри, ты сказал, что чувствовал себя живым трупом. — Вдох. Выдох. — Ты жил в доме, который презирал, потому что жаждал связи с умершими, и все это время у тебя были живые, пытавшиеся достучаться до тебя люди, а ты отдалялся от них. Поэтому я спрашиваю еще раз: ты был жив? — Я не знаю, — Гарри глубоко вздохнул, заменяя воду воздухом, — неужели я сдался? Неужели я просто ждал смерти? Жил или просто выживал? Когда Гарри решил, что его семья, Рон и Гермиона, достаточно исцелились, чтобы он мог остановиться? К чему была привязана веревочка, удерживающая его на месте? Как долго бы он продержался, если бы Джордж не предложил ему уйти? Умер ли он в тот день в лесу? Был ли он жив? Барти постукивал пером по пергаменту в течение долгих секунд, растягивая неловкую тишину. — Ты много думал о смерти? — Я прошел через войну. Мерлин, какой же ты Целитель разума. — заметил Гарри, снова тряся ногами. — Впервые я убил кого-то, когда мне было одиннадцать, и я видел смерть много раз. Ты знаешь, сколько раз я чуть не умер? Потому что я сбился со счета, — процедил он сквозь зубы: — Так что да, я много думал о смерти. Гарри также много думал о том, как выжить. О том, насколько это того стоило. Сколько может выдержать один организм, прежде чем отключится? Какой ущерб — слишком большой ущерб? Он не хотел умирать. Гарри предпочел выжить. Остаться в живых. Это был активный выбор, который он делал не один раз. Может быть, людям и не нужно было выбирать. Может быть, у других людей и не было выбора. Но Гарри всегда был особенным. Барти промычал. — Ты не думал о том, чтобы сдаться? Во время войны был ли когда-нибудь момент, когда ты подумывал остановиться? Отпустить? Легкие Гарри горели, а глаза снова наполнились непролитыми слезами: — Я обещал своему лучшему другу, что сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить его семью. Несмотря ни на что. И когда я думал о… о том, чтобы отпустить, я возвращался к своему обещанию и продолжал идти вперед. Это не имело никакого значения. Фред все равно умер, и часть Джорджа умерла вместе с ним. Гарри нарушил свое обещание. А Рон все равно простил его. Все еще был привязан к нему. Все еще любил его. Они были семьей. Вселенная могла ненавидеть Гарри, могла играть с ним и смеяться над его отчаянием, но она исполнила его желание. Она дала Гарри друзей. И позволила ему сохранить их. Несмотря ни на что. — Если бы не обещание, — Крауч не сводил глаз с Гарри, ища ответы на вопросы, которые ему еще предстояло задать, — ты бы боролся так же упорно? Или мысли о смерти были бы сильнее? Гарри следовало остаться дома, подумал он, пытаясь представить, чем там занимается Драко, рисует ли он или готовит. Может быть, он ухаживал за растениями. Гарри хотел быть там, наблюдать за ним, как смотрят кино, вдыхать каждую улыбку и запоминать. Гарри хотелось остановить Драко и взять его за руку, почувствовать мозоли на пальцах от того, что он часами держал кисть. Ему хотелось взять лицо Драко в ладони и обвести каждый дюйм кожи, изучить блеск его глаз и прикосновение губ. Он хотел поцеловать Драко. Впитывать, пока не поглотит его целиком. Пока их души не смешаются настолько, что они не смогли бы понять, где заканчивается одна и начинается другая. Но ему нужно было поправиться. Спасти ускользавшие части себя. Поэтому он позволил Барти найти в своих глазах то, что тот искал, опустив щиты и обнажив свою плоть, позволяя крови капать до тех пор, пока она не запятнала тишину. — Однажды я составил список, — начал Гарри, чувствуя, как из глаз текут слезы, а руки, лежащие на коленях, дрожат, — скольких людей я смогу увидеть, если умру, и со сколькими я буду прощаться. В тот день я решил остаться. Но я сохранил список. Мама, папа, Сириус. Рон, Гермиона, Ремус, Джинни, Молли и Артур, Невилл, Луна. — Когда ты впервые составил этот список? — спросил Барти, яростно что-то записывая на своем пергаменте, переводя взгляд с бумаги на Гарри. Гарри хотелось встать и прочитать каждое написанное о нем слово Крауча, но остался на месте. Потому что Барти был прав раньше. Гарри устал. От того, чтобы чувствовать себя таким, каким он был. От грусти. От того, что боялся позволить себе почувствовать радость. Гарри хотел поправиться. Ему хотелось дышать. Спать. Чувствовать. Гарри хотел большего. — После того, как я убил Сириуса, — выплюнул он, сжимая пальцы в кулак и сильно впиваясь в кожу, — я начал ходить на Астрономическую башню и разговаривать со звездами, и я сидел на подоконнике, просматривая список, снова и снова. Убеждая себя, что, сдавшись, я потеряю больше, чем получу. И выбирать становилось все труднее. Пока не появилась Гермиона. Барти снов промычал. — Одна из твоих лучших друзей? Гарри кивнул: — Моя сестра. Она… я думаю, она поняла, что я делаю, раньше меня. Битву, которую я почти проигрывал. Она была напугана. Она потянула меня вниз. И не давала мне уснуть. Гермиона обещала ему, что будет рядом. Даже после того, как все звезды погаснут, она все равно будет рядом. Он знал, что умрет не в одиночестве. Не тогда, когда у него была она. — А после этого? Гарри прикусил губы так сильно, что выступила кровь, совсем как ладонях от следов ногтей. Если у него текла кровь, значит, он был жив. — Во время последней битвы. Но все было по-другому. У меня всегда в голове был этот список, напоминание о том, что здесь у меня было больше, чем там. Но во время битвы я знал, что должен умереть, — Гарри покачал головой, стук его сердца был громче, чем стук ног по полу. — Не то чтобы я хотел, но я должен был. Это готовилось годами. Это была единственная причина, по которой я был жив. Так что я мог бы умереть в этот момент. В нужный момент. Моя жизнь вращалась вокруг этого. Поэтому я попрощался, подумал о том, с кем встречусь, и умер. Глаза Барти были широко открыты, а с пера на бумагу капали чернила. — Ты умер? — На мгновение. Это был единственный способ победить Волдеморта, — Крауч вздрогнул при упоминании этого имени, — но даже если бы это было не так, я все равно пошел бы ему навстречу. Я обнял Рона и Гермиону в последний раз и пошел в лес, как он и просил. И он убил меня. Пока я не вернулся. Жил или просто выживал? Гарри никогда не забудет то чувство, когда он шел по лесу той ночью, ощущение ветра на коже и звуки существ, живших среди деревьев. Гарри все еще помнил, как выглядело небо, как ярко сияли звезды и как темно было в лесу вокруг него. Но самое главное, Гарри помнил, что чувствовал себя таким невероятно легким. Он сделал выбор. И никто бы не подумал, что он сдался. Они бы подумали, что он сражался. Что он был героем. Но он бы знал. Он уходил. Гарри позволял воде заполнять легкие, он пил ее, дышал ею. Он тонул. Но чувствовал себя таким легким. Больше никаких сражений. Больше никаких потерь. Больше никакой боли. Он исполнял свое предназначение. Он умирал, чтобы все остальные могли жить. Разве не этого хотел Дамблдор? Разве их жизни не были важнее жизни Гарри? Насколько счастливой была вселенная в ту ночь? Когда в грудь ударил зеленый свет, и его душа улетела прочь. Праздновал ли это? Смеялся ли? Чувствовал ли Дамблдор себя состоявшимся? Гарри никогда не забудет, как легко было умереть. И он навсегда запомнит, как сильно ему хотелось вернуться назад. Во второй раз в его жизни его желание исполнилось. — Я не хочу умирать. Я знаю, что для большинства людей это не то, о чем они когда-либо задумываются, это не тот выбор, который они должны сделать. Я знаю, что я сломлен. Я знал это уже давно. Я понял это, когда почувствовал, что Квирелл умирает от моих рук, я понял это, когда скорбел о родителях, которых никогда не знал, я понял, когда встретил Сириуса и полюбил его так сильно. Я знал, что мой мозг и мое сердце разбились, когда Седрик умер у меня на глазах, — Гарри не хватало воздуха, слова вылетали быстрее, чем он мог дышать, слезы заливали лицо и намочили джемпер. — Гарри… — Барти попытался заговорить, его глаза были полны боли и жалости, и, Мерлин, Гарри хотел сделать ему больно. — Нет. Я не хочу умирать. Больше нет. Я устал уставать. Мне нужно кое-что еще. Мне нужно больше. Потому что я знаю, что я сломлен. И что продолжаю ломать себя. Делаю себе все хуже и хуже, пытаясь привлечь внимание людей, — Гарри почувствовал, как в животе у него зарождается рыдание, и звук эхом разнесся по комнате, ударив Барти в грудь, его собственные темные глаза наполнились слезами: — Я был так погружен в себя, что из-за меня убили Сириуса. Я чуть не убил Драко. Я умер! Я шел навстречу своей смерти и наконец-то что-то почувствовал. Так что, да, я знаю, что я сломлен. — Ты не сломлен, Гарри, — прошептал Барти срывающимся голосом. Гарри влажно усмехнулся: — Нет, сломлен. Но все в порядке. Потому что я начал склеивать себя обратно. И это уже не будет прежним, некоторые фрагменты слишком разломаны, некоторые исчезли, другие просто больше не подходят друг другу. Но у меня много работы. И на этот раз я попросил о помощи. Я не хочу умирать. Я хочу жить. И я хочу быть счастливым. Барти долго молчал после того, как Гарри закончил, переваривая его слова и пытаясь понять. Гарри видел, как работает его мозг, как крутятся колесики, а жалость уступает место сопереживанию. Крауч встал и наполнил две чашки дымящимся чаем, подошел к Гарри и протянул ему одну, не садясь обратно, просто стоя рядом с его креслом. — Ты отличаешься от того мальчика, который взорвался в моем кабинете не так давно. Многое изменилось. Ты изменился. Ты молодец, Гарри. И я думаю, ты был прав, ты не несчастлив. — Я просто пока не очень счастлив, — сказал Гарри с покорной улыбкой. — Так и будет, — сказал Барти. — Теперь, когда все знают правду, на твоей стороне будет больше людей. Джеймс контролирует себя, чтобы не врываться в твою жизнь. Он немного боится перегибать палку, знает, что ты не привык к властным родителям, и он не хочет переходить какие-либо границы. Сердце Гарри потеплело при мысли о том, что Джеймс хочет быть рядом с ним. О, как он завидовал другому Гарри, у которого это было всю жизнь. И теперь, когда его гнев на свое второе «я» уменьшился, в свете новых открытий, Гарри чувствовал себя еще более виноватым за то, что украл его семью. Но он позволял себе быть эгоистом. Гарри хотел привыкнуть к властному отцу. Чтобы отец заботился о нем, любил его. Видел, как он растет. — Барти, — позвал Гарри, проглотив комок в горле, — ты ведь никому не можешь рассказать о том, о чем мы говорим, верно? Крауч кивнул, закатывая глаза: — Я утаил от всех довольно важную вещь, не так ли? Джеймс чуть не убил меня, а Редж все еще не разговаривает со мной. Гарри поморщился: — Извини, просто хотел убедиться. Я… Ну, вчера вечером я встречался с Роном и Мэри. Мэри Макдональд. Ты ее знаешь? Мужчина с любопытством наблюдал за Гарри. — Да. Я знаю Мэри. Она близкая подруга твоего отца и его веселой компании неудачников. И она была лучшей подругой Лили. Она часто бывает рядом. А что? Зачем ты с ней встречался? Ох. Ох. Вот почему Мэри так пристально смотрела Гарри в глаза. Глаза Лили. Ему было больно за нее. Потерять подругу, но знать, что она все еще жива, но потеряна, — это тяжелая боль. Гарри знал. — Как ты думаешь, — Гарри перевел дыхание и заставил свой голос звучать ровно, — если бы у другого Гарри была причина, веская причина, поступить так, как он поступил, как ты думаешь, они бы простили его? Гарри слышал, как сердце колотится у него в ушах. В конце концов, это не имело значения. Они знали, что не был им. Он знал, что они не осудят его за действия его второго «я», но теперь, когда он понял стоящую за этим причину, теперь, когда он был связан с этим, мог видеть, что сам делает такой же выбор, он хотел прощения для него. — Они бы простили, но никогда бы не забыли, — Барти откинулся на спинку стула, потягивая чай: — Я не думаю, что ты понимаешь, как много твое второе «я» причинило боли своей семье. Так продолжалось долгие годы. Гарри кивнул, пытаясь понять: — Я знаю, но у него была действительно веская причина. Он защищал их. Неужели они не поймут? Барти посмотрел на него почти с жалостью, говоря медленно, словно умоляя Гарри внимательно слушать. — Они бы поняли. Но ты действительно причинил им боль, Гарри. Другой ты. Пять лет он отталкивал их, и каждый раз, когда они пытались протянуть руку помощи, реакция была еще более жесткой. Он никогда не был жестоким, но точно знал, как сделать больно. Какие слова сказать и в какие раны ткнуть пальцем. Джеймс и Реджи так старались, несмотря на боль. Гарри почувствовал, как по щекам потекли злые слезы, а руки отчаянно замелькали вокруг него: — Разве цель не оправдывает средства? Он спас Невилла, даже если было больно. Барти поднял руки и сильно надавил на веки: — Наличие причины не стирает боль, которую он причинил, слова, которые он сказал, или ущерб, который он нанес. Это объясняет. Это помогает. Но боль все еще очень реальна. И нет, Гарри. Цель не оправдывает средства. Гарри яростно вытер слезы со своего лица, проглотив их. — Ради общего блага. — Что? — Барти растерянно посмотрел на него. — Дамблдор всегда так говорил. Весь сопутствующий ущерб был нанесен ради общего блага. Все, через что я прошел, обучение, через которое он заставил меня пройти, моя смерть. Это было для общего блага. То, что сделал твой Гарри, было ради общего блага. — О, — выдохнул Барти, и понимание окрасило его лицо, — жизнь не так устроена, Гарри. То, что Дамблдор сделал с тобой, было неправильно. Я не знаю, что сделал наш Гарри и какова была его причина, и я не говорю, что он неправ. Он думал, что это был лучший выбор, но это не стирает ту боль, которую он причинил. Гарри кивнул, и Барти продолжил: — Я действительно думаю, что они простили бы его, если бы он когда-нибудь изменился и извинился, если бы он когда-нибудь взялся за голову. Даже если его причина была дерьмовой. Они бы простили его. Любовь прощает. Это понимание. Но не забывчивость. Было трудно знать, что его версия причиняла людям, которых он любил, людям, которые любили его, так много боли. Но Барти был прав. Даже имея на то вескую причину, это все равно причиняло боль. Гарри знал, как никто другой. Он выиграл войну. Он помог спасти волшебный мир. Он убил Волдеморта. Но он все еще переживал боль, причиненную Дамблдором. Тот считал нормальным потерять множество людей. Все для того, чтобы они могли выиграть войну. Да, они все были счастливы, что Волдеморт мертв. Но боль все еще была. Ради общего блага. — Ты не скажешь мне причину? Почему он изменился? — спросил Барти тихим голосом и с надеждой в глазах. Гарри достал из кармана пузырек с зельем и протянул ему: — Он хотел спасти Невилла. — Что это значит? Невилла вылечили, он здоров. Он больше никогда не болел, — возразил Барти, не сводя глаз с зелья, анализируя его цвет и консистенцию. — Его так и не вылечили, проклятие просто перестало действовать. Кто-то контролировал его, и пока Гарри держался на расстоянии, с Невиллом все было в порядке, — объяснил Гарри, пытаясь осмыслить это в своей голове. — Что, черт возьми, это вообще значит? Кто контролировал проклятие? — Барти бросил пузырек обратно Гарри и начал расхаживать по комнате. — Неужели похоже, что я, черт возьми, знаю? — выпалил Гарри, закатывая глаза: — Если ты случайно забыл, я из другой вселенной. Я ни черта не смыслю в этом. Барти громко застонал и откинулся на спинку стула: — Почему это моя жизнь? Гарри щелкнул пальцами и бросил в него слабое жалящее заклятие, заставив мужчину подпрыгнуть: — Перестань жаловаться, это тебя едва касается. Как, по-твоему, я должен им сказать? Мне нужно, чтобы Невилл выпил это зелье, оно снимет проклятие, по крайней мере, так мне сказала Мэри. Барти вздохнул, довольно драматично, и выпрямился: — Сначала скажи Регулусу. Глаза Гарри стали дикими, и он быстро покачал головой: — Он ненавидит меня! Нет, нет. Может быть, я дам тебе зелье, и ты расскажешь им. Крауч рассмеялся и встал, отступив на шаг от Гарри: — Ни в коем случае, черт возьми. Это твоя проблема. Регулус злится, потому что я знал о тебе и держал это в секрете. Даже несмотря на то, что это моя гребаная работа. Ты сам сделаешь это. И Редж не ненавидит тебя. Он скорбит, а ты — отражение сына, которого он оплакивает. Жив или просто воспоминание? Гарри мог понять боль Регулуса. Его сердце болело за человека, потерявшего своего сына, и за реальность этого, за мысль о том, что не было даже тела, которое можно было бы похоронить, не было возможности успокоиться, попрощаться. Чтобы кто-то, кто выглядел точно так же, как он, просыпался рядом, разделял его имя, лицо, частичку души, но знал, что он не тот мальчик, которого он вырастил, не тот, кто спас его, кто взял за руку и вытащил из воды. Регулус никогда больше не услышит, как другой Гарри называет его папой, не сядет с ним и не поговорит по-французски, не поделится воспоминаниями, не помирится. Конец истории. Незаконченная книга. Оборвавшаяся на середине главы. — Могу я просто поговорить с Джеймсом? — спросил Гарри, чувствуя, как приливает кровь и стучит в голове. Он не хотел заставлять Регулуса слышать его голос, видеть его лицо, заставлять его говорить о своем втором «я». Ради Регулуса и ради него самого. Всего несколько дней назад он так сильно полагался на этого мужчину, лелея любовь, которая ему не принадлежала, лишая утешения, которого ему не предлагали. Гарри не хотел, чтобы его снова отвергли. Барти подошел к нему и положил руку на плечо, один раз сжав его. — Джеймс сделает поспешные выводы, он захочет предупредить авроров и начать расследование. И если это было секретом так долго, и даже Мэри скрывает это, то не нужно. Регулус будет действовать по-другому. Он захочет отомстить, и из-за этого он не сможет привлечь к делу авроров. Проглоти свою гордость и скажи Регулусу. Гарри пожал плечами, и Барти убрал его руку: — Дело не в гордости. Но как бы то ни было, я подумаю. Я должен идти. Драко сказал, что он готовит ужин. Барти кивнул: — Хорошо. И Гарри, — их глаза встретились, и Крауч мягко улыбнулся, — я горжусь тем, как далеко ты продвинулся. Но помни, что исцеление нелинейно. Ты должен продолжать делать выбор, как жить каждый день. Чувствовать. И чем ты счастливее, чем больше поддержки получаешь, тем легче будет сделать выбор. Ты жив? Гарри вспомнил крик, когда умер Сириус, крик своей мамы, когда ее убили, он вспомнил ощущение прижатого к нему мертвого тела Седрика и то, каким холодным был лес в ту ночь, когда он решил умереть, ветер с Астрономической башни, когда он смотрел на звезды в день рождения Бродяги. Гарри никогда не забудет первый рождественский джемпер от Молли, или то, как он впервые поймал снитч под звуки аплодисментов толпы за то, чего он достиг. Его первый поцелуй, или первый раз, когда Гермиона сказала ему, что любит его, ту ночь, когда Рон сказал, что никогда не пожалеет о Гарри. Все объятия Сириуса. Гарри был жив. Он так много пережил. Он был жив. Объятия Джеймса и его слова навсегда останутся с Гарри. Ты заслуживаешь счастья, Гарри. Ты заслуживаешь того, чтобы плавать и не тонуть, чувствовать, что вселенная не против тебя. Я так горжусь тобой за то, что ты выжил, но сейчас мне нужно, чтобы ты жил. Сириус простил его, был рядом и обнимал его, понимал. Драко прикасался к нему, предлагая утешение и даря улыбки, предназначенные только ему. Позволял себе быть уязвимым перед Гарри, держал его за руку и читал вслух, обменивался колкостями и поглядывал на Гарри, когда думал, что Гарри не смотрит. Гарри был жив. Он хотел быть живым. Не живым трупом, полагающим, что Смерть забыла забрать его. Нет, Гарри Поттер делал выбор в пользу жизни. Не выживать. Жить. — Я жив, — глубокий вдох. Выдох, выпуск воды. — И я не несчастлив.

***

Жил или просто мечтал? Гарри никогда раньше не мечтал. Ребенком он придумывал истории, лежа в своей кроватке, дикие сказки о любящей семье и друзьях, он использовал воображение, пока его не одолевал сон, но после того, как его глаза закрывались, ему больше ничего не снилось. После того как он поступил в Хогвартс, ему начали сниться кошмары. Воспоминания превратились во что-то более страшное. И Гарри перестал выдумывать истории. Он перестал грезить наяву. Он решил, что это просто еще одна форма желания. И Гарри перестал загадывать желания. Чем больше у него было, тем больше он мог потерять. Поэтому он годами терпел кошмары, пока не стало слишком тяжело, каждую ночь его одолевали болезненные воспоминания. Вот почему Гарри так много пил. Ему просто хотелось немного тишины. Заставить голоса в голове замолчать. Утопить свой разум в таком количестве алкоголя, чтобы у его мозга не было другого выбора, кроме как просто отключиться, вместо того чтобы прокручивать в голове свои худшие моменты, когда он пытался заснуть. Одно зло за другим. Но теперь Гарри не мог пить. Он обещал. Итак, Гарри вытащил себя из постели, после того как совсем не спал всю ночь, и не стал утруждать себя переодеванием пижамы. Выходя из комнаты, он уже слышал, как Драко готовит завтрак на кухне, включив радио. Гарри быстро умылся и почистил зубы, поймав свой взгляд в зеркале и пытаясь представить, что увидели Джеймс и Регулус, когда посмотрели на него. Заметили ли они шрам? Сосредоточились ли они на различиях между ним и их сыном? Могли ли они увидеть, где начинался Гарри и где заканчивался их сын? Что увидел Драко? Сломленного человека с трясущимися руками, отчаянно нуждающегося в выпивке? Или человека, изо всех сил старающегося стать лучше? Гарри хотел, чтобы Драко увидел, каким человеком Гарри мог бы стать. Тем, кем он был раньше, пока жизнь не стала слишком тяжелой. До того, как повреждения стали слишком видимыми. — Улыбнись, Гарри, — прошептал он, увидев выражение его лица, и приподнял уголки губ, обнажив зубы и прищурив глаза. — Ты не несчастлив. И ты жив. Гарри достал палочку и набрал в легкие воздуха, сосредоточился на случайной ночи в общей гостиной, с сидящими рядом с ним Роном и Гермионой, на наполовину законченной партии в шахматы, и срывающемся с их губ смехе, эхом разносящемся по комнате. Он сосредоточился на том, как заблестели глаза Гермионы, когда она опустила голову на плечо Рона, и как покраснел Рон, когда захихикал, заставив всех посмотреть на них. Гарри сосредоточился на собственном смехе и на том, как его сердце улыбалось друзьям. — Экспекто Патронум, — Гарри смотрел, как олень облетел ванную и остановился перед ним, излучая свет. — Я не несчастлив. И я жив. Он подождал, пока свет потускнеет, пока олень не исчезнет, и вышел из ванной, его руки больше не дрожали, на лице все еще играла мягкая улыбка. Драко тоже был все еще в пижаме, жарил яичницу с беконом, двигая бедрами в ритме доносившейся по радио песни, слегка покачивая головой, отчего его волосы подпрыгивали. Гарри медленно подошел к нему, стараясь ступать легко и бесшумно, подошел так близко, что почувствовал тепло, исходящее от Драко, и уникальный запах, который Гарри приписывал ему, он наклонил голову и… —Доброе утро! — крикнул он прямо на ухо Драко. — Блять! — Драко высоко подпрыгнул и издал пронзительный вопль, бросив лопатку в направлении Гарри и сделав огромный шаг назад: — Что за херня, Гарри? — закричал он, прижимая руку к сердцу и белея лицом. Гарри, в свою очередь, согнулся пополам от смеха, из его глаз потекли слезы: — О, Мерлин. Драко прислонился к столу и опустился на стул: — Ты что, думаешь, это смешно? Я мог умереть, мое сердце могло остановиться. Это все еще может случиться, — захныкал он, а Гарри только засмеялся громче, у него заболели живот и грудь. — О, перестань. Ты в порядке, хороший испуг полезен для сердца, — сказал Гарри между смешками, подходя к Драко и поднимая руку вверх, обещая вести себя хорошо. Драко схватил руку Гарри и положил ее себе на грудь, прижав свою ладонь поверх руки Гарри: — Умереть. Я мог умереть. Чувствуешь, как быстро оно бьется? Чувствуешь мое сердце? И Гарри больше не смеялся, но все еще улыбался, не сводя взгляда с серых глаз Драко, сосредоточившись на ощущении сердца Драко на своей ладони, синхронизируя их сердцебиения в одну и ту же музыку. — Да, я чувствую, — выдохнул Гарри и превратил свою мягкую улыбку в ухмылку. — Прости, что напугал тебя. Драко притянул другую руку Гарри к себе, крепко держа и надавливая на ту, что все еще лежала у него на груди: — Все в порядке, мне понравилось слышать твой смех. Это потрясающий звук. Живой и чувствующий. — Драко? — позвал Гарри, наблюдая, как на лице слизеринца появилась улыбка. — Мне нравится, как бьется твое сердце, — ты мне нравишься. Так сильно. Я хочу поглотить каждую частичку тебя, которая делает тебя… тобой. И мягкая улыбка стала лучезарной, звезды засияли в глазах Драко, озаряя весь мир. Гарри хотелось схватить их и спрятать все это подальше, сохранить при себе, никогда не позволять ни одной живой душе стать свидетелем чудесной улыбки Драко. Какая-то часть сердца Гарри кричала: Драко, Драко, Драко, и Гарри хотел лелеять это, никогда не позволять ускользать из рук. Он хотел опустить руку на грудь Драко и вырвать его сердце, лелеять его, любить. Он хотел поставить свое на место. Обмен сердцами. Смесь душ. — О, Гарри, — прошептал Драко, сжимая их ладони вместе. Гарри опустил голову и почувствовал, как его лоб соприкасается с лбом Драко, их глаза были так близко, а носы почти соприкасались, дыхание смешивалось. — Мне становится лучше, верно? — Так и есть, — заверил его Драко, — и я буду рядом, когда ты будешь таким. Гарри не знал, что имел в виду Драко, но маленькая и полная надежды частичка хотела верить в то, что это было так страстно. Сломленная и темная часть его кричала, что он был дураком, что Драко уйдет, когда почувствует, что его работа выполнена, когда он больше не будет жалеть Гарри. Гарри смирился с тем, что останется до тех пор, пока Драко больше не захочет его видеть. И вдруг… Вдруг, когда Гарри будет готов, Драко захочет, чтобы он вернулся. Если Гарри достаточно приведет себя в порядок, пока не перестанет быть такой размазней, тогда, возможно, Драко захочет его вернуть. Но как он мог? Драко видел так много уродливых сторон Гарри. Он поддерживал Гарри во время приступа депрессии, купал его и менял испачканные мочой простыни. Обнимал Гарри, когда он, разбитый и рассеянный, дрожал и просил выпивки. Как он вообще мог хотеть Гарри после этого? Он знал, что Драко навсегда останется его другом, но он не мог представить, чтобы блондин когда-нибудь мечтал о нем, тосковал по нему, желал его. И Гарри… Он возьмет то, что ему дадут. Была сила в том, чтобы мечтать и желать того, чего у тебя никогда не могло быть, желать кого-то, кого у тебя не было бы. Особый вид селфхарма. Гарри улучил еще секунду, прежде чем отстраниться и сделать шаг назад для пущей убедительности: — Завтрак? Драко усмехнулся, но кивнул: — Тебе повезло, что я уже выключил плиту, иначе у нас были бы подгоревшие яйца с беконом. Гарри обошел его, чтобы расставить тарелки и столовое серебро на столе: — Не повезло. Я ждал подходящего момента — Ты представляешь угрозу, — сказал Драко, раскладывая еду по тарелкам и наполняя их чашки. Гарри просто невинно улыбнулся и откусил кусочек от своей еды. — Ты поговоришь с Регулусом сегодня? Насчет Невилла? — спросил Драко, и Гарри покачал головой. Он посвятил Драко во все подробности за ужином накануне вечером, рассказав ему все о Роне и Мэри, поделившись своими собственными теориями и рассказав о том, что рекомендовал Барти. Драко терялся в догадках, кем бы мог быть этот «он», он уже уехал во Францию тем летом, когда Невилл заболел, так что его там не было. — Я не знаю, смогу ли я, — признался Гарри, — до того, как они все узнали, Регулус… Я чувствовал связь с ним, родство. Я посмотрел в его глаза и увидел ту же тьму, что преследует и меня. Я прислонялся к нему, и он обнимал меня, но теперь, — Гарри пожал плечами, стараясь не показать, насколько он обеспокоен, — он ненавидит меня. Или безразличен ко мне. Гарри не был уверен, какой вариант причинит больше боли. Но он чувствовал себя жадным. Джеймс хотел познакомиться с ним поближе, и Сириус тоже. А это означало, что он тоже сможет чаще видеть Тедди. Он получил так много взамен, что не должен был так печалиться о человеке, которого едва знал. Он продолжал вспоминать их разговоры, утешение, Регулуса. Поддержку. — Все будет хорошо, Гарри. Регулус одумается, я это знаю. Ему просто нужно время, чтобы понять, переварить это. Дядя Редж и Джеймс очень разные, и они обрабатывают свои эмоции противоположными способами. Дай ему время, — Драко коснулся их ног под столом, — я понимаю, что сказал Барти, но если ты просто попросишь Джеймса молчать, он сделает это. Гарри прижал свои ноги поближе к ногам Драко и кивнул: — Да, ты прав. Позже я отправлю Джеймсу письмо с просьбой придти, если ты не против. — Конечно, Гарри. Это и твой дом тоже. Ты всегда можешь пригласить своего отца, — сказал Драко, одарив его еще одной улыбкой. Гарри постепенно привыкал к улыбке Драко. Какая чудесная зависимость — иметь ее. Он уже собирался поблагодарить Драко, когда зазвонил камин, и, быстро взглянув друг на друга, они встали и прошли в гостиную, где обнаружили стоящего перед камином Регулуса Блэка. — Вспомнишь солнце, — прошептал Гарри и хмыкнул, когда Драко толкнул его локтем. — Извини. Регулус приподнял бровь и сделал еще один шаг в комнату, выражение его лица было холодным, а глаза бесстрастными настолько, что Гарри задался вопросом, насколько глубоко он прячет свою душу: — Барти убедил меня прийти поговорить с тобой. Он сказал, что ты хочешь сказать мне что-то важное. Что-то насчет Невилла. Барти также сказал, что ты вряд ли когда-нибудь выйдешь на связь. — Чертов Крауч, — выругался Гарри, и Драко толкнул его локтем сильнее, послав ему свирепый взгляд. — Ну, хочешь чаю? — спросил он Регулуса, в голове у него стучало, а руки снова тряслись. Регулус наблюдал за Гарри бесконечные секунды, серые глаза не отрывались от его зеленых, и Гарри позволял ему видеть все, что тот хотел. Он раскрыл все свои многолетние желания и грезы наяву, чтобы Блэк мог их увидеть. Всех призраков, что преследовали его в ночных кошмарах, напоминая ему о том, что он потерял и чего у него никогда не будет. Гарри ничего не прятал. Жил или просто мечтал? И Регулус нашел то, что хотел, его взгляд стал чуть мягче. — Я бы с удовольствием выпил чаю, — сказал он, садясь, и Гарри кивнул, оглянувшись на Драко, который просто улыбнулся и пошел обратно на кухню. Гарри сел напротив Регулуса. Глядя на мужчину, который помог вырастить его другую версию, он не мог не вспомнить все те годы, когд желал не быть одиноким. Пустые дни рождения и грустное Рождество. Все падающие звезды и одуванчики, совпадающие часы и грозы, тех, кто слышал его желание снова и снова. Все эти мечты наяву о том, что у него наконец-то будет семья. Друзья. Любовь. Его желание было исполнено несколькими способами. Больше одного раза. Для более чем одной версии самого себя. Он был не один. У него была семья. Друзья. Может быть, Гарри следует продолжать загадывать желания. Начать мечтать. Живой, живой, живой…