To Make It Better

Давай же, подумал Гарри. Услышь. Почувствуй. Прикоснись. Отпусти. Если Гарри сосредотачивался, то иногда он слышал эхо криков умирающей мамы, зеленую вспышку на своих веках. Он чувствовал последние объятия Сириуса, и в последний раз слышал смех Фреда. Так много жизни. Так много смертей. И отголоски любви и боли преследовали Гарри. Он хотел ухватиться за воспоминания и привязать их к себе, никогда не отпускать, никогда не позволять себе забыть любовь и боль. Жизнь, которой он жил. Гарри жил, оглядываясь на прошлое. Ходил среди призраков. Жил ради них. Он хотел вернуться к тому, что было раньше. Гарри хотел войти на Гриммо и погрузиться в темноту, которую ему так и не удалось изгнать, он хотел, чтобы на нем была кожаная куртка Сириуса, когда он плакал на полу в комнате крестного, глядя на фотографии родителей и желая, чтобы он был не один, чтобы они были живы. Как он мог хотеть вернуться? Все призраки, к которым он взывал, были живы. Жизнь стала лучше. Ему становилось лучше. Больше не нужно было плакать над фотографиями, он мог поплакать на плече у отца. Гарри не нужно было надевать куртку Сириуса и спать в его комнате, чтобы чувствовать его рядом, он мог навещать его. Ему больше не нужно было загадывать желания. Он больше не был одинок. Мерлин, тогда почему он хотел вернуться к прежней боли? Потому что ты испуган. Гарри почувствовал тепло чашки на своей ладони и посмотрел на камин, на окно, на картины на стене, на все, только не на Регулуса. Гарри не хотел видеть Регулуса. Или, может быть, он слишком сильно хотел его увидеть. Если бы Гарри вернулся, Регулуса бы там не было, даже в воспоминаниях. Он не был бы преследующим его призраком. Он был бы не более чем комнатой в темном доме и прощальным письмом внутри поддельного медальона. Ты в ужасе. — Мне следует уйти? — спросил Регулус с холодной маской на лице. Гарри крепче сжал чашку в руке, не находя в себе мужества ответить. — Гарри! Для чего я здесь? Стены сами собой воздвигались вокруг сердца, запирая его и сжимаясь каждый раз, когда Гарри мельком видел глаза Регулуса. Он все еще видел в них родственную душу, душу, которая была отмечена так же, как и его собственная, наполненная шрамами и силой, которую ему никогда не следовало обретать. — У тебя есть сны? Хорошие? — спросил Гарри, все еще обводя взглядом комнату и не осмеливаясь остановиться на Регулусе больше чем на мимолетную секунду. — Такие сны, которые ощущаются как желания. Видения того, какой ты хочешь видеть жизнь, какой бы невозможной она ни была. Гарри был напуган. В ужасе. Но он знал, как жить со страхом, он выиграл войну, будучи напуганным. Гарри был храбрым, сильным. Он мог сражаться в битвах и выигрывать их, в то время как сердце трепетало от страха. Гарри должен был быть сильным. Другого выбора не было. Но он не должен был быть таким. Ему следовало быть ищущим утешения ребенком, слишком напуганным, чтобы бороться. У него никогда не было шанса стать таким. Он часто чувствовал то же самое, когда смотрел на Регулуса. Сильный ребенок. — Да, — сказал Регулус, наклонив голову и глядя на Гарри, — я боялся их в детстве. Боялся надежды, которую они мне дарили, до того дня, пока они не прекратились, и вместо этого меня мучили кошмары. Гарри прикусил губу и проглотил слезы, его голос превратился в тихий шепот: — Воспоминания? Регулус услышал это, но ему потребовалось долгое молчание. — Извращения. Созданные, чтобы быть еще страшнее, чем уже были. — Ты когда-нибудь умирал? В кошмарах, я имею в виду, — ноги Гарри начали подпрыгивать, руки сжимали чашку с такой силой, что он боялся, что та разобьется. Гарри никогда не снились кошмары о его смерти. Он не боялся ее, по крайней мере. Он смирился. Больше не боялся. Теперь он был жив. И он хотел оставаться живым. — Нет, — сказал ему Регулус, отставляя чай и наклоняясь к Гарри, ища глазами ответы. — В моих кошмарах часто умирали за меня. Сириус. Джеймс. Барти. Или из-за меня. Моя смерть никогда не пугала меня. Тогда. Гарри допил свой чай и обхватил колени, заставляя ноги перестать подпрыгивать. — Тогда? Регулус кивнул: — Я все еще не боюсь собственной смерти, и не думаю, что когда-нибудь буду бояться. Но, — Гарри собрался с духом, чтобы посмотреть ему в глаза, почти теряя себя в светившимся в них отчаянии, — я боюсь оставлять их позади. Боялся, сколько времени я потеряю с ними. Гарри прикусил кожу на щеках, пока его рот не наполнился кровью, чувством вины и горем, смешанным с привкусом меди: — Ты сейчас видишь сны? О возвращении твоего Гарри? Регулус резко встал, его челюсти были крепко сжаты, а глаза смотрели на Гарри. Нет. Не на Гарри. Сквозь Гарри. Гарри вздрогнул от устремленного на него холодного взгляда, стены еще плотнее сомкнулись вокруг сердца. Будь сильным, подумал Гарри. Услышь. Почувствуй. Прикоснись. Отпусти. — Нет. Мне не снится сын, — палец Регулуса играл с кольцом на его левой руке, нежное прикосновение, так отличающееся от холода, с которым он держался, боли в его глазах. — У меня нет сил надеяться. Я знаю, что моего сына больше нет. Я знаю, что ты — не он. Я знаю, что он не вернется. Он мне не снится. Мне снятся кошмары. У Гарри начали гореть глаза. Ему хотелось, чтобы душа горела вместе с ними. Он понимал боль Регулуса. Гарри знал тяжесть воспоминаний и тот вред, который они могли принести. Даже самые лучшие. Он знал, что боль и горе могут испортить их. Гарри отказался позволить Регулусу сделать то, что он сделал. Было невыносимо видеть, как этот человек хоронит свое счастье под тяжестью горя. Гарри знал, каково это — бояться вспоминать счастливые моменты, и он никому бы не пожелал такого несчастья. Его второе «я» однажды спасло Регулуса. Он мог бы сделать это снова. Он мог бы спасти Регулуса. — Не позволяй своему горю омрачить жизнь, которую он прожил, — сказал Гарри, опуская свои непрочные защитные стены и позволяя боли и надежде засиять в зеленых глазах. — Не позволяй себе бояться памяти о нем. Не превращай его в кошмар, которого ты боишься, — Гарри почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, его голос звучал мягко. — Пусть он будет сном, тем, который ты надеешься продолжать видеть по ночам. Регулус крепко зажмурился, его челюсти сжались так сильно, что задрожали, ладони сжались в кулаки, и Гарри почувствовал запах бури в душе Регулуса, дикого ветра и разбивающихся волн. Он удивлялся, как Регулус не потерялся в этом хаосе. — У тебя есть? — спросил Регулус, слова холодно слетели с его губ, и тогда Гарри понял это. Угасающая надежда, скрывающаяся за гневом Регулуса: — Сны? Гарри проглотил печаль и покачал головой, его тело подергивалось и двигалось, даже когда он пытался оставаться неподвижным. — Иногда, — его голос дрожал: — Они начинаются как сны. Но никогда не заканчиваются как сны. Регулус молча наблюдал за ним, но Гарри чувствовал, как его магия неистово разгорается по комнате, он чувствовал запах бури в магии. Ярость. Был ли Регулус зол на него? На вселенную? На самого себя? Он почувствовал, как магия переполняет его, и мурашки побежали по телу, его собственная магия хотела откликнуться, встретиться с другой. Пока Регулус не закрыл глаза и не проглотил свой гнев, а вместе с ним и свою магию. — Ты не мой сын, — прошептал Регулус, одинокая слеза скатилась по его щеке, и Гарри почувствовал, как его сердце пропустило удар, почувствовал, как оно треснуло. Сколько еще трещин должно случиться, прежде чем оно разобьется? — Я знаю, — Гарри выдавил из себя эти слова, борясь со слезами, — я не пытаюсь занять его место. — Ты уже это сделал, — отрезал Регулус, его глаза потемнели, а плечи напряглись. — Я знаю, — снова сказал Гарри, его губы дрожали, кулаки были крепко сжаты, ногти впивались в кожу. — Я не хотел. Взгляд Регулуса переместился с лица Гарри на его руки, но он быстро отвел взгляд, снова сжав челюсти. Гарри вспомнил другие случаи, когда Регулус видел, как он топил свою боль в еще большей боли, как он мягко брал руку Гарри в свою, вытирая кровь. Не в этот раз. Больше нет. — Ты не мой сын, — повторил Регулус, и Гарри вздрогнул, — но ты — это он. Его версия. Ты — это он. Но у тебя нет его жизни. У тебя нет его памяти. Ты — Гарри Поттер. Но ты не мой сын. И каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу его. Я слышу его. Я чувствую его магию. Будь добр, пообещал себе Гарри. Услышь. Почувствуй. Прикоснись. Отпусти. — Мне жаль. Мне так жаль. Я… — Гарри почувствовал, как всхлип пытается сорваться с его губ, и проглотил его, грудь вздымалась, глаза наполнялись непролитыми слезами, ладони были в крови, а душа выплакивала слезы, которые он отказывался выпускать. Гарри глубже вжался в диван, подтянув колени к груди, крепко обняв их, ища утешения внутри себя, изо всех сил пытаясь найти слова, которые, как он думал, Регулус хотел бы услышать. — Я не знаю, должен ли ты извиняться, — пробормотал Регулус, — если бы ты не занял его место, его бы вообще не существовало. Потому что это означало бы, что ты никогда не совершал ритуал, и он был бы тобой, а я был бы мертв. Я не знаю, должен ли я ненавидеть то, что ты сделал, или благодарить тебя за те годы, которые ты подарил мне с ним. Гарри спрятался за колени. — Она того стоит? Лоб Регулуса наморщился: — Что? — Боль, — сказал Гарри, — боль, которую ты сейчас испытываешь, горе от осознания того, что я никогда не буду им. Стоит ли испытывать эту боль в благодарность за те годы, что ты провел с ним? Упала одна слезинка. Другая. Пока не разразился шторм. А потом Регулус пал. Он делал это медленно. Его руки дрожат, из закрытых глаз текут слезы, с губ срывается громкое рыдание, ноги подкашиваются, а тело теряет контроль. Гарри видел все это как в замедленной съемке. Он услышал отголоски воспоминаний, которые Регулус слишком боялся увидеть. Гарри почувствовал себя бессильным. Все, что у него было, — это слова, и он не думал, что Регулусу они понадобятся. Уменьшит ли извинение его боль? Сделает ли объяснение его горе терпимым? Сработают ли логика и рассуждения против эмоций? Стоило ли оно того? Регулус поднял голову, и Гарри встретился с ним взглядом, утопая в отчаянии, которое он увидел сквозь слезы: — Да. Боль того стоит. — Мне все равно жаль, — сказал Гарри и широко раскрыл глаза, услышав, как Регулус хихикает сквозь слезы, прерывистый звук ограниченной радости. — Я знаю. Потому что ты все еще Гарри. Он и не он. Гарри было трудно не сводить глаз с Регулуса. Он видел слишком много боли, смотрящей на него в ответ. Гарри облизнул пересохшие губы. — Ты… — Гарри глубоко вдохнул: — Ты меня ненавидишь? Несмотря на то, что Гарри больше не смотрел на Регулуса, он чувствовал его пристальный взгляд. — Я тебя не знаю, Гарри, — сказал Регулус, кряхтя, поднимаясь с пола, — но я думаю, что должен. — Ты не обязан. Регулус кивнул, останавливаясь перед ним и опускаясь на колени: — Я хочу. Я думаю… ты не он. Я знаю это. Ты очень отличаешься от него. То, как ты держишься, слова, которые тебе нравится употреблять, твоя боль, которую он никогда не переносил. Но я вижу в тебе его доброту, его преданность. Это проявляется по-разному, но оно есть. В изобилии. — Спасибо. Регулус придвинулся ближе и взял руки Гарри в свои, совсем как раньше. До того, как он узнал, что не утешал своего сына. Душа Гарри снова возликовала от мягкости прикосновений Регулуса, от ощущения, как его магия очищает кровь и запечатывает раны, уже не сердитая, как раньше, а нежная и трепетная. Теплая. Больше не горящая. — Это помогает? — спросил Регулус, проводя пальцем по ладоням Гарри, где были маленькие ранки. Гарри пожал плечами, щеки его пылали румянцем, и он спрятал взгляд. — Это дает мне контроль. Позволяет сосредоточиться на другой боли. — Дело не в наказании? — пробормотал Регулус. Гарри покачал головой. — Нет, мой разум достаточно наказывает меня. Я знаю, что не должен был этого делать. — Ты не должен был. Боль — это всегда боль. Не променяй одно на другое, — Регулус переплел их пальцы и сжал ладони вместе, и Гарри почувствовал, как по нему струится его теплая магия. — Мой Гарри был очень чувствительным, понимаешь? На самом деле, гораздо больше, чем Невилл. Мягкая улыбка расцвела на лице Регулуса, и еще больше слез потекло из его красных глаз. — Что ты имеешь в виду? — спросил Гарри, все еще ощущая мягкое гудение магии от их соединенных рук. — Если ему когда-нибудь причиняли боль, Гарри надувал губы и просил об объятиях до конца дня, независимо от того, насколько маленькой была царапина или порез. Он становился таким маленьким каждый раз, когда заболевал, требуя объятий и бесконечных историй. — Гарри крепче сжал руку Регулуса, почти раздавив, когда мужчина заговорил: — В те редкие моменты, когда ему снился плохой сон, нам с Джеймсом приходилось быть готовыми делить с ним постель целую неделю, что обычно заканчивалось тем, что Нев тоже присоединялся. Гарри хотел знать все о жизни, которая могла бы стать его собственной. Он хотел услышать все истории, узнать, каким он мог бы стать, с каким детством повезло его второму «я». Он хотел запомнить каждое слово, сказанное Регулусом, притвориться, что это была его жизнь, что он был тем, кто жил ею. Но это было не так. Никто никогда не обнимал его, пока он болел. Гарри все еще едва умел, черт возьми, обниматься, ему не разрешалось плакать, если он царапался, или искать утешения, если ему снился кошмар. Его жизнь была сплошным кошмаром. Порезы были причинены людьми, которые должны были заботиться о нем, быть его семьей. Его игнорировали и заставляли чувствовать себя виноватым, если он заболевал, как будто это была его вина. У Гарри не было дома. Семьи. — Джеймс научил меня, как это делать, — сказал Регулус, добавляя больше своей магии, чтобы Гарри почувствовал, тепло которой немного успокаивало его боль. — Его мама делала это с ним, когда он был ребенком, в любое время, когда ему было нужно. Моему Гарри это понравилось. Даже когда ему не было больно, он подходил, садился рядом с кем-нибудь из нас и брал наши руки в свои, и у него было такое лицо, — Регулус усмехнулся при воспоминании, и Гарри пришлось подавить ревность и зависть. — Глаза большие и круглые, нижняя губа выпячена, и через несколько секунд мы начинали сдаваться. Гарри закрыл глаза и уткнулся лбом в колени, его сердце бешено колотилось в груди, а на языке ощущался мерзкий привкус. Почему ему не досталась такая жизнь? Что он сделал, чтобы заслужить ту жизнь, которую получил? Живой и не несчастный. Живой и не несчастный. Живой и не несчастный. Гарри мысленно шептал эти слова, повторяя их нараспев и изо всех сил стараясь быть позитивным, быть счастливым, что у его версии была хорошая жизнь, вместо того чтобы зацикливаться на своей зависти. Но покрывшего его рот горького яда было слишком много. Он высвободил руки из хватки Регулуса и приподнялся, ему сразу же стало не хватать мягкой магии, которая успокаивала его до сих пор, но ревность и гнев были сильнее, и его собственная магия начала вырываться наружу. — Блять, — выругался Гарри, чувствуя, как в комнате становится холоднее, а воздух гуще, он услышал дребезжание картин на стенах. — Я не знаю, как здесь очутиться. Как остаться здесь. Неважно, как сильно я стараюсь, как сильно убеждаю себя, что это, — Гарри обвел руками вокруг себя, широко раскрыв покрасневшие глаза, — лучше, чем то, что у меня было, мне постоянно напоминают, что это не мое. Это никогда не будет моим. Я чувствую себя самозванцем. Вором. Гарри почувствовал его магию до того, как услышал голос: — Гарри, милый, сделай глубокий вдох, хорошо? — сказал Драко, выходя из кухни, его взгляд был мягким и обеспокоенным. — Нет! Я, блять, не хочу даже дышать. Я хочу вернуться домой, — закричал Гарри, его магия вырвалась наружу и сбросила картины со стен, вазы упали на пол, треск едва уловимый в сознании Гарри. — Я хочу вернуть свою печальную, несчастную жизнь. Я хочу вернуться и попросить о помощи не у людей, которые понятия не имеют, через что я прошел, а у людей, которые были там со мной. Я хочу вернуть моих Рона и Гермиону. Я хочу, черт возьми, врезать Джорджу по носу и взять его с собой на прием к целителю разума. Я хочу быть лучше для Тедди. Я хочу есть еду Молли и позволять ей обнимать меня. Гарри упал на пол, его голос охрип, горло горело, глаза затуманились от непрекращающихся слез, а тело сотрясалось от сильных рыданий. Он прижал колени к груди, сердце пыталось выскочить изо рта, его магия все еще окружала его, как щит. Регулус опустился перед ним на колени, но Гарри покачал головой, и он продолжал трясти ею, даже когда еще больше слез потекло по его щекам, и еще больше всхлипываний сорвалось с его губ. Его легкие болели от нехватки воздуха, и он знал, что выглядит ужасно. — Мне становится лучше, — прошептал Гарри прерывистым и влажным голосом. — Наконец-то мне становится лучше, а их здесь нет, чтобы увидеть это. Это несправедливо. Несправедливо. Регулус кивнул, его глаза были мягкими и полными понимания: — Нет, это не так. На самом деле это не так. Вселенная редко беспокоится о своей справедливости. Ты скучаешь по ним. Как ты можешь не скучать? Они же твоя семья. Гарри почувствовал, что Драко сидит рядом с ним, их плечи соприкасаются, а колени стукаются друг о друга: — Они бы так гордились тобой, Гарри. Тем, как далеко ты продвинулся. Услышь, попросил себя Гарри. Услышь. Почувствуй. Прикоснись. Отпусти. Драко придвинулся и взял его за руку, переплетая пальцы и сжимая, его большой палец поглаживал точку пульса Гарри, позволяя их дыханию совпадать, в груди звенело, а легкие наполнялись одним и тем же воздухом. Гарри позволил своим плечам опуститься, а голове упасть на плечи Драко, уткнуться носом в ключицу парня, запах Эрл Грея и краски так сильно успокаивал боль Гарри. — Они так волновались, и они так старались, — сказал Гарри, открывая глаза и встречаясь взглядом с Регулусом, теряясь в мягком понимании, которое мужчина давал ему увидеть. — Как я могу просто остаться здесь? Как я могу просто отпустить их? Как я могу стать лучше здесь, если там у меня ничего не получилось? Гарри спрашивал. Умолял. Взвывал. Он чувствовал, как дрожат руки, прижатые к рукам Драко, как желудок скручивается от чувства вины, как яд бурлит и пытается вернуться обратно. — О, Гарри… — Регулус выдохнул, нахмурив брови. — Ты покинул мир, где все вокруг тебя все еще были так глубоко травмированы, в тот, где этой травмы никогда не существовало. Это не значит, что их было недостаточно или что ты заботишься о них меньше. Гарри понимал эту логику. Какая-то часть его знала, что он предает их не ради того, чтобы им стало лучше, чтобы они исцелились. Он знал, что Драко был прав, и что они могли бы гордиться им. Что Регулус был прав, и это было делом обстоятельств. Но, черт, его сердце не могло ни думать, ни дышать, ни исцеляться. Он не мог отпустить. Он не чувствовал себя сильным. Он чувствовал себя неспособным быть добрым к своей собственной боли. Гарри не мог вслушиваться в слова. Гарри поднял голову с плеч Драко, зеленые глаза наполнились слезами и чувством вины: — Они любили меня. Меня! И я наконец-то выздоравливаю. А я не могу им этого показать. Я не могу вернуться. Они любили меня. Даже если я был сломлен, и у меня было так много гребаного багажа, они все равно решили сделать меня своей семьей. Как я могу просто двигаться дальше? Как я могу… Обменять их на вас? Регулус покачал головой, его руки легли на колени Гарри, их глаза встретились сквозь слезы, теплая и мягкая магия наполнила воздух вокруг них, но в ней была ярость, она плыла сквозь тепло, прожигая путь. Гарри злился. На самого себя. На жизнь. На Джорджа. На вселенную. На своих родителей за то, что они умерли. На Сириуса за то, что он умер. На Фреда за то, что он умер. На Ремуса за то, что он умер. Смерть за смертью. Регулус сжал колени Гарри, заставляя его сосредоточиться на нем. — Никто… Гарри прервал его, отталкивая руки Регулуса: — Ты даже не любишь меня, — прошептал он, его голос был таким же надломленным, каким он себя чувствовал. Он убрал руку от Драко и нашел в себе достаточно сил, чтобы встать, возвышаясь над двумя мужчинами. — Ты меня не знаешь. Я тебе едва нравлюсь. Они выбрали меня. Вы же просто застряли со мной. Ты не хочешь меня. Джеймс не хочет меня. Сириус не хочет. — Это неправда, Гарри, — попытался сказать Драко, вставая и снова пытаясь придвинуться к нему поближе, но Гарри не отводил глаз от Регулуса, наблюдая, как мужчина молчит. Гарри почувствовал, каким маленьким было его сердце в этот момент, гнев уступил место отчаянной потребности быть желанным. — У тебя была версия получше. И я занял его место. Глаза Регулуса засияли решимостью: — Ты хочешь вернуться? Гарри рассмеялся громким болезненным смехом: — Да! Но как я могу? Никакой войны не было. Никакой боли. Людей не пытали. Они не травмированы. Они не мертвы. Я не могу вернуться к этому, я не могу вернуть людей в ту жизнь. Ритуал не отменить. — Я задал другой вопрос. Я спросил, хочешь ли ты этого, а не можешь ли ты. Ты хочешь вернуться? — спросил Регулус, подходя на шаг ближе к Гарри. Было ли эгоистично остаться? Было ли эгоистично уйти? — Ни в том, ни в другом нет ничего постыдного, Гарри. — Регулус продолжил, делая еще один шаг к нему: — Ты чувствуешь себя виноватым из-за стольких вещей. Ты чувствуешь себя виноватым из-за войны. Из-за смертей. Из-за того, что выжил. Ты чувствуешь себя виноватым из-за этого ритуала. Ты чувствуешь вину за исцеление. За то, что заживал недостаточно быстро. Ты чувствуешь себя виноватым за то, что хочешь остаться здесь. И за то, что ты хочешь вернуться. Я не знаю, как ты вообще дышать можешь от такого чувства вины. Вселенная не вращается вокруг тебя. Не во всем есть твоя вина. — Черт возьми, похоже на то! — закричал Гарри, его магия снова ударила в ход, стекла в окнах разбились, и осколки разлетелись по комнате: — Я не знаю, как не чувствовать себя виноватым. Я не хочу возвращаться. Но это похоже на предательство. И как бы я ни старался, я всегда буду чувствовать себя здесь самозванцем. Я всегда буду задаваться вопросом, будут ли они думать о нем, когда Джеймс и Сириус обнимут меня. Я не знаю, как здесь оставаться. Но я не хочу уходить. Гарри отвел взгляд от Регулуса и оглядел комнату, оценивая ущерб, нанесенный комнате его магией. Разбитые вазы, упавшие портреты, разбросанная повсюду мебель и разбитые окна. — Простите, — пробормотал Гарри, выбежав из комнаты, его сердце бешено колотилось в ушах, заглушая голоса Драко и Регулуса. Гарри взбежал по лестнице, миновал дверь в свою комнату, студию и дверь Драко, нашел дорогу на чердак и по лестнице поднялся на крышу. Но потом он остановился. Половина его тела была снаружи, лицо обдавало холодом, глаза снова наполнились слезами, а легкие — свежим воздухом. Гарри не выходил. Он спустился по лестнице на чердак и остановился перед дверью Драко. Его рука коснулась дверной ручки, но он так и не открыл комнату. Он не мог. У Драко было несколько правил. И одно из них состояло в том, чтобы не входить в его комнату или студию без разрешения. Так что Гарри этого не сделал. Он сел спиной к двери, ссутулившись и закрыв глаза и низко опустив голову. Гарри делал один глубокий вдох за другим, чувствуя, как тяжесть гнева и зависти рассеивается. Вдох. Держи. Выдох. И еще раз. И еще раз. — Хей, — Гарри поднял глаза на голос и обнаружил, что Драко смотрит на него сверху вниз с неловкой улыбкой на лице: — Тяжелый денек. Не говоря больше ни слова, Драко опустился рядом с Гарри, во второй раз за этот день. Их тела соприкоснулись, когда он устроился поудобнее. Тепло от близости Драко окатило Гарри успокаивающим бальзамом, который окутал его, рука Драко нежно обняла Гарри за плечи, притягивая его ближе. Тело Гарри инстинктивно прижалось к успокаивающему объятию, его голова покоилась на сердце Драко, ровное биение сердца Драко создавало успокаивающий ритм, и на краткий миг он задался вопросом, синхронизированы ли их сердцебиения. Одна секунда. Две. А потом Гарри усмехнулся, уткнувшись Драко в грудь: — Правда? Мне он показался довольно скучным. Не хватает драматизма. — В тебе говорит гриффиндорец, — сказал Драко, закатив глаза, его рука коснулась запястья Гарри и медленно двинулась вверх по руке, едва касаясь, пока его пальцы не добрались до взъерошенных волос Гарри и не начали перебирать их. Движение было медленным, почти гипнотическим, как будто Драко пытался успокоить не только разум Гарри, но и свой собственный. — Я приревновал, — прошептал Гарри. Пальцы Драко на секунду перестали двигаться, прежде чем продолжить свои нежные ласки. — Кого? — Самого себя. Мое второе «я», — Гарри взял свободную руку Драко в свою и начал обводить линии на его ладони, мозоли на пальцах, — я хотел такой же любви, как у него. И я разозлился из-за того, что мне никогда ее не давали. Насколько это глупо? Так завидовать тому, что у другой версии тебя было счастливое детство. Драко на секунду задумался над своим ответом. — Это не глупо, — Драко сделал паузу. — Когда ты впервые сказал мне, что моя мать все еще была жива в прошлой вселенной, я заревновал. И я не думаю, что это глупо. Для меня или для тебя. — Ты винишь меня? За ее смерть? — Ты не убивал ее, — сказал Драко, — ни одна часть тебя даже близко не была ответственна за ее смерть. Она заболела и умерла. Вероятно, в вашей вселенной она тоже была больна. Но я не виню тебя. Или Джорджа. Ритуал не убил ее. — Я думаю, если бы наши позиции поменялись местами, я бы обвинил тебя, — признался Гарри, переплетая свои пальцы с пальцами Драко и позволяя их рукам покоиться на его бедре. Драко усмехнулся: — Опять же, это в тебе от гриффиндорца. Слишком много эмоций и недостаток логики. Тебе нужен баланс. — На самом деле я не очень много имел в виду из того, что сказал раньше. — прошептал Гарри. — Я был зол, и мне было больно. И я просто хотел причинить боль Регулусу, причинить боль себе. Не знаю. Я потерял контроль. Рука на волосах скользнула вниз по щекам, остановилась на подбородке и приподняла его голову, глаза Гарри встретились с глазами Драко. — Я знаю. Наверное, Регулус тоже так думает. Ты продолжаешь говорить, насколько ты отличаешься от другого Гарри, но вы гораздо больше похожи, чем ты думаешь. Просто у вас разный багаж. Будь храбрым, попросил себя Гарри. Услышь. Почувствуй. Прикоснись. Отпусти. — Он все еще здесь? — спросил Гарри, и Драко кивнул, улыбаясь ему: — Мне придется пойти поговорить с ним еще раз, да? Драко наклонился и нежно поцеловал Гарри в волосы. — Ты все еще не рассказал ему о зелье и Невилле. Он ведь пришел по этой причине. Гарри застонал и уткнулся лбом в ключицу Драко: — Я не хочу, — захныкал он: — Ты можешь сделать это за меня? Пожалуйста? — Гарри… — Ну прошу? — взмолился Гарри, вспомнив слова Регулуса о лице, которое обычно делало его второе «я». Глаза большие и круглые, нижняя губа выпячена, и через несколько секунд мы начинали сдаваться. Драко вздохнул, но Гарри видел, что он прячет улыбку: — Нет. Иди, маленький лев, разве ты не храбрец? Гарри изо всех сил старался не покраснеть, но он знал, что это бесполезно. — Можем ли мы… если все в порядке, я имею в виду, может быть, мы могли бы… Нет, все в порядке. Я пойду. Гарри поспешил отстраниться от Драко, его щеки горели, а сердце учащенно билось, но уже не от гнева, а от чувств, которые Гарри изо всех сил старался сдержать. Он был почти у цели. Он пошел по коридору, коря себя за то, что чуть не попросил о какой-то глупости. Черт возьми. — Подожди, Гарри! Гарри выдавил из себя неловкий смешок. — Все хорошо. Я же гриффиндорец. Но Драко оказался быстрее, его рука схватила Гарри за локоть и снова притянула его к своей груди, на губах Драко появилась легкая усмешка, его серые глаза сияли. — Гарри, просто спроси. Ты всегда можешь спросить. Чем хуже это будет, тем лучше, если я скажу «нет». — На самом деле мне не нравится слышать «нет». Это смущает, — Гарри притворился, что сопротивляется, но на самом деле не предпринимал никаких попыток пошевелиться. — Не обязательно должно быть так. И я мог бы сказать «да». Спрашивай, Гарри. Гарри уставился на Драко, ища знака, что ему следует отступить. Что он будет отвергнут. Но в глубине души он знал, что не найдет этого. Драко не скрывал своего интереса. Гарри был единственным, кому требовалось больше времени. Драко сказал, что подождет. И Гарри поверил ему. — Я бы хотел снова посмотреть, как ты рисуешь, — прошептал Гарри тихим и неуверенным голосом. Но Драко широко улыбнулся. Как будто Гарри только что сказал ему, что он выиграл приз. — Конечно, Гарри. С удовольствием. — Драко отпустил руку Гарри, отступая на шаг назад, — Видишь? Спросить было не так уж плохо, не так ли? — Да, как скажешь, Малфой, — Гарри проворчал, стараясь не улыбаться: — Я не хочу, чтобы твоя голова становилась слишком большой. Гарри был уже на лестнице, когда услышал ответ Драко: — Как насчет того, чтобы другая часть меня стала больше? Да твою мать. Он рассмеялся и понадеялся, что не слишком покраснел, когда приблизился к гостиной. Какая-то часть Гарри не хотела возвращаться, у нее не было желания снова видеть Регулуса, объясняться и рассказывать ему о секретах его сына. Гарри был измучен, его руки все еще дрожали, и все, чего он хотел, — это вернуться к Драко. Гарри слишком сильно переживал. В нем больше не было места ни для каких эмоций, больше не было ссор или противостояний, на его языке не осталось слов, больше ничего из того, что он хотел сказать. Но он не мог молчать. Когда он вернулся в гостиную, Регулус этого не заметил, он был слишком сосредоточен на приведении в порядок комнаты, разрушенной своенравной магией Гарри. Мебель вернулась на свои места, вазы и окна были отремонтированы, а мужчина как раз расставлял картины по местам на стене. Чинил то, что сломал Гарри. Вдох. Держи. Выдох. — Я не думаю, что вселенная вращается вокруг меня, — сказал Гарри, делая шаг в комнату и опускаясь на диван, провожаемый взглядом Регулуса. — Но иногда мне хочется, чтобы она забыла обо мне. Так долго я не хотел быть один. И теперь я ловлю себя на том, что хочу исчезнуть. Регулус опустил палочку, подходя ближе к тому месту, где стоял Гарри. — После войны, до того, как ты… Ну, не ты. — Регулус вздохнул, его плечи напряглись, прежде чем опуститься. — До того, как Гарри и Джеймс переехали сюда, когда я жил один в Гриммо, я желал того же. Я хотел, чтобы меня забыли. Я не хотел чувствовать то, что чувствовал тогда. Хранить те воспоминания, которые были у меня. Ноги Гарри оттолкнулись от пола, его взгляд сосредоточился на Регулусе, на том, как его глаза сияли при воспоминании об этих чувствах: — Джеймс сказал, что Гарри спас тебя, а не его. Гарри почувствовал, как к горлу подступает комок, эта надоедливая ревность снова отравила его тело. Но он проглотил это. Регулус улыбнулся, кивая. — Я был влюблен в твоего отца дольше, чем прожил на свете. Я всегда знал, что никогда никого другого не полюблю так, как любил его. И я был прав. А ещё я никогда не думал, что он полюбит меня в ответ. — Регулус одарил его веселой ухмылкой. — На этот раз я ошибся. Но ты, Гарри. Ребенок, которым ты был здесь, тот, кем тебе никогда не суждено было стать в своей жизни, я научился любить жизнь благодаря ему. Гарри опустил взгляд на свои руки, не в силах отвести взгляд от Регулуса, ошеломленный количеством любви в этих серых глазах. И с каждым ударом своего сердца он чувствовал, как яд рассеивается. Зависть уступает место гордости. Он гордился ребенком, которым мог бы стать. Тем, у кого было так много любви, которую он мог отдать. Тем, кто спас стоявшего перед ним человека. И Гарри хотел, чтобы другие тоже гордились им. Он хотел, чтобы Регулус, Джеймс и Сириус помнили, каким маленьким мальчиком он был. Не тем человеком, за которого он себя выдавал. Гарри вытащил из кармана зелье, которое дала ему Мэри, и положил его на стол перед собой. Он увидел, как взгляд Регулуса сосредоточился на флаконе, наполненном лавандовой жидкостью. — Что это? — спросил Регулус, указывая на зелье. Будь честен, сказал себе Гарри. Услышь. Почувствуй. Прикоснись. Отпусти. — Были… — Слово сорвалось с губ Гарри, его губы потрескались, а руки дрожали: — Были причины, по которым твой сын вел себя так, как он поступал в течение последних пяти лет? — Гарри нашел в себе мужество спросить. Регулус уставился на него, переводя взгляд с глаз Гарри на зелье: — Я не знаю. Гарри… Что происходит? — Он притворялся, — начал Гарри, быстро постукивая пальцами по столу, а ноги все еще громко стучали по полу. — Твой сын. Мое второе «я». Вот уже много лет он притворялся. Челюсть Регулуса сжалась, мускул дернулся, и он выпрямил спину: — О чем ты говоришь? Гарри резко встал, нервно расхаживая по комнате: — Когда я проснулся здесь, я ничего не понимал. Я понятия не имел, что сделал ритуал, и все эти люди, которые должны были быть мертвы, таковыми не были. И все ожидали, что я буду вести себя так непохоже на себя. Я едва мог дышать, и ничто не имело смысла. — Что ты, блять, несешь? Что это за зелье? — спросил Регулус, но Гарри проигнорировал его. Его сердце бешено колотилось в груди, и слова соскальзывали с языка, не проходя сначала через мозг. — Я едва могу вспомнить свой первый визит на Гриммо. Я был погружен в такую сильную боль и смятение, боролся с надеждой, не был уверен в том, что найду. Все, чего я хотел, — это увидеть Джеймса. Папу. Живым. Насколько это было безумно? — спросил Гарри, но не стал дожидаться ответа, размахивая руками и расхаживая ногами по комнате. — А потом он попросил меня уйти. И Сириус не обнял меня в ответ. А мою маму нигде не было видно. Ничто не имело смысла. Пока Тео и Панси не начали мне кое-что рассказывать. Гарри снова сел на диван, но через секунду встал, не в силах перестать двигаться. — Они рассказали о том, что другой я был засранцем, у которого не осталось никаких отношений со своей семьей. О том, насколько резкой была перемена в его поведении и как он оттолкнул Джеймса, Невилла и тебя. Они сказали, что все началось летом, когда Невилл заболел. И я не мог понять. Регулус внезапно оказался перед ним, схватил его за плечи, заставляя перестать расхаживать, широко раскрытыми глазами глядя на Гарри: — Дыши. Гарри глубоко вздохнул. И еще раз. — Хорошо, — сказал Регулус, отпуская плечо Гарри и делая шаг назад, — Хорошо. Продолжай. Гарри кивнул: — Я все еще многого не понимаю. Но перед тем, как я переехал к Драко, я нашел в квартире записку. Это было указание Гарри встретиться с кем-то в полнолуние. И я пошел. Там были Рон Уизли и Мэри. Глаза Регулуса сузились. — Макдональд? — Да. Ты помнишь, как заболел Невилл? — спросил Гарри, наблюдая, как другой мужчина копается в своих воспоминаниях. — Конечно, — выпалил он, и мускул на его челюсти дернулся: — Это было так внезапно и быстро. Никто не знал, что это было и как с этим бороться. Мы чуть не потеряли его… — Пока он не начал выздоравливать, ни с того ни с сего. Как чудо, — добавил Гарри. Регулус вернулся к дивану, сел и закрыл глаза. — Целители так и не узнали, что его вылечило. Мы были просто благодарны, что он выжил. А потом у Гарри начались неприятности, он начал отталкивать нас, и мы просто отпустили это. — Невилл так и не был вылечен. Его прокляли. Он все еще проклят, — Регулус быстро открыл глаза, и Гарри поспешил объяснить: — Проклятие в нем прямо сейчас неактивно. Человек, который проклял Невилла, использовал его, чтобы контролировать твоего Гарри. Пока он слушается, с Невиллом все в порядке. Если же он ослушается, проклятие вернется. После этого в комнате воцарилась тишина. Гарри слышал, как бьется его сердце, наблюдая, как Регулус усваивает информацию. Гарри вспомнил, как впервые встретил Регулуса, как он был зол на человека, который украл его мать. Как он был зол на холодную маску, которую носил Регулус. Какое тепло он почувствовал, когда Регулус сбросил маску в тот момент, когда забеспокоился о том, что с Гарри не все в порядке. Он помнил, что было потом. Когда он проснулся и увидел, что Регулус пристально смотрит на него, во время одного из депрессивных эпизодов Гарри, этот человек наблюдал за ним с такой любовью и добротой. И пониманием. Никогда прежде Гарри не смотрел кому-то в глаза и не чувствовал такого родства, как в тот день. Он вспомнил слова, которые сказал ему Регулус. Те, которых он никогда не забудет. Подожди. Не уходи ко дну. Ты добьешься своего, просто продолжай идти. Гарри вспомнил, как Регулус взял его ладони и залечил его раны. Присутствие Регулуса привлекало внимание, подобно раскатам грома перед бушующей бурей. Каждым своим шагом он оставлял за собой следы, как бы сильно он ни желал, его никогда не забудут, а душа его свободна и необузданна. Гарри знал, что под холодной маской Регулуса скрывается израненная душа. Та, над исцелением которой он так усердно трудился. Душа, склеенная воедино чужой любовью. Сириусом. Джеймсом. Любовью Гарри. Регулус был дикой бурей, ходившей по краю гибели. И все вокруг наблюдали за ним со смесью благоговения и страха. Гарри надеялся, что на этот раз разрушения будут минимальными. — Человек, который проклял Невилла, сделал это, чтобы контролировать твоего Гарри. Он хотел напугать его. Показать последствия. И твой Гарри чувствовал, что у него нет других вариантов. Этот человек сказал ему, что он должен держаться подальше от тебя, от семьи, и Гарри так и сделал. Но он никогда не прекращал попыток остановить этого человека, — Гарри продолжал объяснять, жалея, что у него нет больше информации. — Кто он? — спросил Регулус низким и резким голосом. Гарри поморщился. — Я не знаю. Мэри и Рон знают. Я только знаю, что есть еще один человек, которого он проклял так же, как и Невилла. Гермиона Грейнджер. Мэри приготовила это зелье, — Гарри указал на пузырек на столе, — оно наконец снимет проклятие Невилла. Она все еще готовит для Гермионы. Ее проклятие было другим. Когда она это сделает, кем бы ни был этот человек, у него больше не будет власти над ними. — Итак, наш Гарри… Он не… — Регулус сморгнул слезы, его кулаки сжались, а глаза увлажнились и покраснели. — Он не ненавидел нас? Он притворялся? Для того, чтобы Невилл был в безопасности? Гарри кивнул. — Да. Я знаю, что это еще не все. У меня просто нет всей информации. Но Рон и Мэри, они знают. Регулус опустил плечи на колени, обхватив лицо руками: — О, Мерлин. Полный пиздец! — он выругался, встал, схватил свою пустую чайную чашку и разбил ее о стену. Гарри вздрогнул, но остался неподвижен. — Мы потеряли пять гребаных лет с нашим сыном. Пять лет! Почему он нам не доверял? Черт возьми, Джеймс — главный аврор. — Регулус призвал еще несколько чашек и тарелок, швыряя их в стену одну за другой: — Почему Гарри и Рон решили сделать это сами? А Мэри? Она знала! Как она могла ничего нам не сказать? Джеймсу? Гарри увидел, как Регулус остановился, сидя на полу, окруженный битой керамикой, с сожалением во взгляде, слезы текли по щекам. — Мой сын проходил через все это в одиночку. Мы были рядом, и все же он был один. Как мы могли этого не заметить? Как я мог не знать? — Регулус умолял дать ему ответы, и Гарри пожалел, что не может дать их ему. Но все, что у него было, — это еще больше вопросов. — Твой сын любил своего брата. Он любил тебя и Джеймса. Он хотел, чтобы вы все были в безопасности. Это не было недостатком доверия. Это был страх. Он боялся за твою жизнь. Я думаю, мы с ним не слишком отличаемся друг от друга. Самопожертвование дается нам легко, — Гарри сел рядом с Регулусом и взял его за руку, пытаясь сделать то, что он сделал для него ранее. Гарри сосредоточился и вложил свою магию в их переплетенные руки. — Это легче, чем просить о помощи. Легче, чем подвергать других опасности. Регулус опустил взгляд на их руки, несколько слезинок скатилось по пальцам, магия все еще лилась, надеясь утешить мужчину. — Он не испытывал к нам ненависти. И в нем не было ненависти. Он был все тем же маленьким мальчиком, который заставил меня полюбить жизнь. Он не изменился, — прошептал Регулус, крепче сжимая руки Гарри, его глаза широко раскрылись, позволяя Гарри увидеть все смятение и боль. Бушующий шторм в душе. — Он любил тебя, — пробормотал Гарри, — ты никогда его не забудешь. Он будет сниться тебе и все те случаи, когда он приходил и просил утешения, потому что знал, что ты дашь ему это. Тебе приснится его смех и боль. Маленький мальчик, который любил тебя. Ты его запомнишь. Того, кем он был, а не того, за кого себя выдавал. Регулус покачал головой, на его лице появилось отчаянное выражение, так отличающееся от обычной холодной маски. — Это больно. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Гарри подался вперед и заключил Регулуса в крепкие объятия, обхватив руками плечи мужчины, позволяя большей части его магии встретиться с ним, тепло распространялось дальше, чем их руки. Он почувствовал, как Регулус плачет, уткнувшись ему в плечо, и мягким голосом сказал: — Это должно быть больно. Ты слишком сильно любишь его. Тебе придется жить с этой болью. Так что, когда ты встретишь его в своих снах, он может быть спокоен, зная, что с тобой все будет в порядке. Регулус отстранился, его руки обхватили лицо Гарри, большим пальцем он смахнул слезу Гарри: — Ты живешь с этой болью? Гарри покачал головой, на его губах появилась мягкая улыбка. — Я тонул в ней, — признался он, — но я нашел помощь. Драко, Барти, Джеймс. Ты. Вы все научили меня плавать. И довольно скоро я доберусь до берега. Я уже дышу без воды в легких. — С нами все будет хорошо, — выдохнул Регулус. Гарри посмотрел ему в глаза и улыбнулся: — С нами все будет хорошо. Иногда, если Гарри сосредотачивался, он мог слышать эхо смеха своих друзей. Он чувствовал объятия Рона и слышал, как Гермиона говорит: «Я люблю тебя, Гарри», он мог пробовать еду Молли и чувствовать ее тепло, слышал смех Тедди. Там было так много жизни. Так много любви. И Гарри лелеял эти отголоски любви и жизни. Он ухватился за воспоминания и крепко прижал их к себе, никогда не забывая о любви, которую ему посчастливилось испытать. Жизнь, которой он жил. Но воспоминания были всего лишь воспоминаниями. И Гарри нужно было отпустить их. Когда-то он прожил свою жизнь ради призраков. Но не теперь. Двигайся дальше, пообещал себе Гарри. Думай. Дыши. Лечись. Отпусти.