To Make It Better

Как узнать, когда нужно отпустить? В жизни Гарри бывали моменты, когда он задумывался, не достает ли ему чего-то особенного. Может быть, когда у него отняли родителей, семью украли недоверие и война, они забрали с собой часть его самого. Ему казалось, что он сам себя до конца не знает. Как можно узнать себя, если каких-то частей не хватает? Ему часто казалось, что если бы он встретил себя на улице, то не узнал бы свои склеенные кусочки. У Гарри никогда не было времени разобраться, кто он такой. Его жизнь была решена за него, а роль во вселенной — записана в книге судеб, и он ничего не мог с этим поделать. У него никогда не было возможности попытаться выяснить, кем он был, пока жил с Дурслями. Нет. Его детство было сосредоточено на том, что он мог сделать для них. Как он мог меньше быть самим собой и больше принадлежать им. И когда Гарри обнаружил одну из этих недостающих частей, с сотней разлетающихся писем и сносящим дверь гигантом, он смог играть только доставшуюся ему роль. Он мог быть только Гарри Поттером. Мальчиком-Который-Выжил. Его жизнь по-прежнему вращалась вокруг того, что он мог сделать для других. Но и на этот раз ему нужно было меньше быть самим собой и больше принадлежать другим. Гарри чувствовал, что его жизнь — это не что иное, как история, и что у него нет возможности выйти за рамки уже данных ему слов. Гарри Поттер был спасителем. Но кто такой Гарри? — Ты устал, — сказал Сириус однажды вечером, когда Гарри остался на площади Гриммо на рождественские каникулы, после нападения Артура. Гарри вспомнил свои холодные и трясущиеся руки, когда он сидел перед камином посреди ночи, а виноватый голос в голове громко кричал, не давая уснуть. Не давая дышать. Он оставил Рона в комнате и на цыпочках спустился по лестнице. Он не хотел, чтобы кто-нибудь его искал. Но был рад, что Сириус нашел его. — Я не могу уснуть, — прошептал Гарри прерывающимся голосом, глаза загорели, когда он крепко зажмурился, наклоняясь ближе к огню, пытаясь впитать тепло и опустошить разум. Прогнать мысли. Сжимающая свою пасть на мистере Уизли змея. Горящий и кровоточащий шрам. Сириус опустился на ковер рядом с ним, и Гарри навсегда запомнил темные круги под глазами своего крестного, его усталую улыбку и растрепанные волосы. — Я про другую усталость, — сказал он той ночью, его низкий голос смешивался с потрескиванием огня. Оранжевое сияние отразилось на его лице. Гарри избегал смотреть Сириусу в глаза, боясь того, что может увидеть в них его крестный. Не сочтет ли он эмоции Гарри слишком сильными? Недостаточными? Неужели его душе тоже не хватало чего-то? Мог ли Сириус прочесть его мысли? Нашел бы он вообще что-нибудь? Или он ничего не увидит? Просто огромную пустоту. Нет. Гарри не мог. — Ты думаешь… — выдохнул Гарри, голос застрял в горле, и он пытался сдержать слезы, — мама и папа. Как ты думаешь, их бы устроило то, кто я такой? Они… Они бы гордились? Его глаза все еще были прикованы к танцующим отблескам огня, Гарри помнит, как рука Сириуса легла ему на плечо и притянула ближе, прижимая голову Гарри к своей груди, а руки крепко обхватили его собственные. И Гарри наконец перестал чувствовать холод. Любовь Сириуса просачивалась сквозь него и заставляла расслабить плечи в объятиях крестного, прижаться лбом к сердцу Сириуса, обнять его в ответ. — О, Гарри, — пробормотал Сириус, и Гарри никогда не забудет его слов. Он будет носить их в своем сердце долгие годы, цепляясь за них всякий раз, когда разум станет слишком жестоким: — Ты был нашей частичкой радости, когда счастье было так трудно найти. Мне так жаль, что ты не смог прочувствовать их любовь подольше, но тебя так любили, — Сириус отстранил Гарри и обхватил его лицо ладонями, ища глазами Гарри. — Лили полюбила бы каждую частичку тебя. Джеймс бы так гордился тем парнем, которым ты становишься. Я знаю… Сириус отвел взгляд, его глаза были расфокусированы и наполнены слезами, на губах играла мягкая улыбка, и Гарри почувствовал, как сердце разрывается от жалости. Кто он такой, чтобы жаловаться на свое горе, когда у него не было родителей? Он их не знал. Он скучал по самой концепции, по возможности. Но Сириус скучал по ним. Его преследовали воспоминания о лучших годах жизни. О том, что его лучшие друзья так рано ушли. — Хотел бы я быть лучше для тебя, — сказал Сириус, поворачиваясь обратно к Гарри, его улыбка стала печальной, брови нахмурились. — Я смотрю на тебя и вижу так много от них. Глаза Лили и ее озорную улыбку, громкий смех Джеймса. То, как ты разговариваешь с Роном, так сильно напоминает мне нас с Джеймсом, а вы с Гермионой такие же, какими были Лили и Ремус. Гарри знал, что он похож на своих родителей. Он так часто это слышал. Люди любили рассказывать ему истории, а Гарри нравилось слушать. Он хотел узнать больше о них, об их жизни. Но он также ненавидел это. Гарри ненавидел то, что все знали о них гораздо больше, чем он когда-либо узнал бы. Сириус притянул его к себе, и Гарри мгновенно уронил голову на плечо крестного, ища утешения и тепла. Любви. Гарри хотелось впитывать это каждую свободную секунду. Гарри боялся, что ему понадобятся воспоминания об этом. Что у него могут отнять их. Он впитывал все, молясь всем известным ему Богам и существам, чтобы сохранить этот момент в памяти. — Тебе больно? Когда ты смотришь на меня и видишь их? — прошептал Гарри, ненавидя этот вопрос. Ненавидя себя за то, что он спрашивал. И ненавидя ответ, который, как он знал, должен был последовать. Сириус втянул воздух, его плечи напряглись, а рука, обхватившая Гарри, сжалась крепче: — Немного. Ох. Как узнать, когда нужно двигаться дальше? Гарри почувствовал, как грудь наполнилась ядом, а гнев захлестнул сердце. Было несправедливо злиться из-за чужой боли. Но Гарри злился. Гарри злился, что у него не было всего Сириуса. Что Сириус всегда будет смотреть на него и видеть Джеймса и Лили. Не только Гарри. Гарри никогда не был только Гарри. — Иногда больно, потому что я хочу, чтобы они вернулись, так чертовски сильно, — продолжил Сириус, и Гарри закрыл глаза, впервые крепко зажмурившись и глубоко вонзив ногти. — А иногда, потому что я ненавижу, что ты не можешь почувствовать, как сильно они тебя любили. Как много ты значил для них. Как же это, блять, несправедливо. У Гарри болела грудь, ему казалось, что ребра прогибаются внутрь, запирая сердце внутри и сдавливая его. И в тот момент Гарри понял, что это воспоминание навсегда останется с ним. И от этого он был в ужасе. — Больно осознавать, что я вижу тебя таким, какой ты есть, и тем, кем ты будешь, а они — нет. Но, Гарри, я вижу их не только когда смотрю на тебя. Гарри открыл глаза, подавляя рыдание, и посмотрел на Сириуса, обнаружив, что глаза крестного уже смотрят на него: — Нет? — Нет, — мягко сказал Сириус, — я вижу тебя. Те части тебя, которые принадлежат только тебе. Я горжусь этими частями, Гарри. Я люблю тебя сегодня. Мальчика, которого я вижу сейчас. И я буду любить того мужчину, которым ты станешь в итоге. Я не Джеймс. Я знаю это. И ты не Джеймс. Я тоже это знаю. Но мы — семья. Несмотря ни на что. Как узнать, когда нужно сдаться? Гарри выдохнул и трясущимися руками вцепился в мантию Сириуса, слезы, застрявшие в его сердце, катились из глаз, а с губ срывались болезненные рыдания, голова болела от тяжести горя. — Все будет хорошо. Так и должно быть. У нас будет свой шанс, Гарри. Гарри помнил, как кивнул, но промолчал. Он так хотел верить в это обещание. И все же какая-то часть его не хотела надеяться на это. Чем меньше надеешься, тем меньше приходится терять. А Гарри устал терять. Он обнимал Сириуса, пока слезы не высохли, а рыдания не стихли, и когда сердце снова стало биться спокойно, Гарри отпустил его. В ту ночь он отпустил Сириуса, воспоминание о его словах врезалось в мозг Гарри, обещание будущего нависло над его головой. В следующий раз, когда Гарри увидел своего крестного, это привело к его смерти. Еще одно воспоминание вспыхнуло в его сознании, прямо рядом с той единственной ночью. Обещание будущего прокручивалось в голове снова и снова, сопровождаемое взглядом Сириуса, когда он падал сквозь завесу. У них так и не было своего шанса. Гарри снова достал записку из кармана, вчитываясь в аккуратный почерк Сириуса и пытаясь позволить себе надеяться. Живой и не несчастный. Никакой войны не было. Гарри было позволено хотеть чего-то, желать этого. Ему было позволено надеяться, не опасаясь потерь. Быть счастливым. Гарри больше не нужно было жертвовать собой. Он мог захотеть жить. И он захотел. Гарри был жив. «Гарри, Мы с Ремусом были бы рады пригласить тебя сегодня вечером на ужин. Если ты хочешь, конечно. Ничего страшного, если ты не хочешь. Никакого давления. Тедди тоже будет. Приходи в любое время. Если ты все-таки решишь прийти. Ремус сказал, что я несу чушь. С любовью, Сириус.» Глубоко вздохнув, он убрал записку и направился к стойке регистрации, улыбаясь той же ведьме, которую видел в прошлый раз, когда был здесь, и ее улыбка становилась шире по мере того, как он подходил ближе. Он крепче сжал коробку в руке, вспоминая, что она сказала ему в прошлый раз. — Мистер Поттер, рада видеть, что на этот раз вы не забыли шоколад. Лили это понравится. — сказала ведьма с улыбкой, после чего нахмурилась. — Я как раз сегодня планировала отправить вам письмо. Мы немного беспокоились. Это не похоже на вас — так долго делать перерывы между визитами. Гарри почувствовал, как его щеки заливает румянец, свободной рукой он почесал щетину на щеках: — Прошу прощения. Время сейчас тяжелое. Не то чтобы оно когда-то было легким, — усмехнулся он. — Но мне следовало прийти раньше. С мамой все в порядке? Ведьма мягко улыбнулась ему: — С Лили все в порядке. Можно сказать, в последнее время она скучала по вам. Она часто сидит за столом для занятий и ждет кого-то. Но с ней все в порядке. Сегодня она немного тихая, так что шоколад пойдёт ей на пользу. Я надеюсь, что ваш визит пройдет благоприятно, мистер Поттер. У Гарри сдавило грудь, желудок скрутило, и, неловко улыбнувшись ведьме в приемной, он переступил порог и позволил своей гриффиндорской храбрости взять верх над страхом. В отделении было немноголюдно, всего пара медиков и пациентов, а его мама была в центре комнаты. Она сидела одна за столом, ничего не делая, просто глядя на пустой стул перед собой, ее пальцы неустанно постукивали по столу. Гарри почувствовал, как сердце ушло в пятки. Это была его мама. Женщина, которая умерла за него в одной жизни. И которая жила в боли в другой. Гарри наблюдал за ней дольше, чем следовало бы, сосредоточившись на воспоминаниях о Лили. О ее широкой улыбке и звонком смехе, которого он никогда не слышал, но над которым плакал, смотря на фотографии. У Гарри была мама. Она была здесь. Она была жива. И она скучала по нему. Даже не помня его. Гарри сделает все, что в его силах, чтобы убедиться, что она счастлива. — Привет, — тихо сказал он у нее за спиной. Лили повернулась, и ее взгляд встретился с его взглядом. Его зеленые глаза. Ее зеленые глаза. Гарри почувствовал комок в горле. Лили дважды пожертвовала собой ради него — чтобы он мог жить. И Гарри не был уверен, стоила ли ее жертва того. Достаточно ли он сделал? Была ли его жизнь такой, на какую она надеялась? Если бы она знала будущее, выбрала бы она то же самое? Его мама просияла при виде Гарри, в ее глазах появились смешинки, и его сердце наполнилось радостью. От нее не исходило никаких ожиданий. Ни гнева, ни ненависти. Никакой обиды. Она не хотела, чтобы он был кем-то другим. Лили была просто счастлива его видеть. — Я ждала, — сказала она, беря его за свободную руку и усаживая на стул рядом с собой. — Ты опоздал. Ты всегда опаздываешь, Джеймс, — произнесла Лили раздраженным голосом. — Прости, — сказал Гарри, наблюдая, как его мама достала бумагу и краску и начала расставлять их, почти так же, как в прошлый раз. Он поставил коробку на стол и пододвинул ее к ней. — Но у меня есть шоколад для тебя. Если тебе от этого станет хоть немного легче. Лили улыбнулась ему, уже открывая красную коробку и пытаясь решить, какое угощение взять: — Прощаю. О, Сириус придет сегодня вечером? Гарри весь день лопотал о своем дядюшке Бродяге и жевал плюшевую собачку. Гарри вспомнил свой сегодняшний ужин с Сириусом и улыбнулся: — Да. Бродяга и Лунатик придут. На ужин. Я уверен, Гарри будет рад их увидеть. — Конечно. Джеймс… — Лили замолчала: — Мы все делаем правильно? С Гарри? Ох. Гарри почувствовал, как его сердце разбивается вдребезги, глаза жгут слезы, которые он проливает, не желая их сдерживать. Он хотел уйти. Вернуться домой. Гарри хотел, чтобы Драко был рядом, обнял его и позволил выплакаться. Но Гарри не мог. Бывали моменты, когда ему нужно было двигаться вперед, быть рядом с кем-то другим, и это был один из таких моментов. Его маме нужна была компания. Она заслуживала компании. Она ждала его, его второе «я». На этот раз это не имело значения. Не имело значения, что он не был самим собой. Ему было достаточно. — Да, — Гарри взял ее руки в свои, улыбаясь сквозь слезы, — с Гарри все будет хорошо. Ты потрясающая мама, и он это знает. Он всегда будет это знать. Он чувствует твою любовь больше всего на свете. И вдруг оказался в объятиях своей мамы. Сладкий аромат ее шампуня затуманил его разум, а ее голова лежала у него на плечах. Гарри лелеял этот момент, погружаясь в ощущение того, что он обнимает свою маму. Его сердце учащенно билось о грудную клетку, болезненно давая ему понять, что он жив, что это происходит на самом деле. Это был не сон. Его обнимала мама. И он запомнил это ощущение, слезы катились по щекам, пока не коснулись губ, ощутив их соленый вкус на языке. Он крепко закрыл глаза, крепче прижимая Лили к себе, ее рыжие волосы касались его лица, а руки лежали у него на груди. — Я люблю тебя, Джейми, — прошептала Лили, — правда. Но Гарри… он — моя жизнь. Мы хорошо поработали, не так ли? Мы проделали хорошую работу. Я знаю это. Гарри медленно отпустил ее, все еще прижимая к себе маму. Он наклонился вперед и прикоснулся губами к ее лбу: — Я люблю тебя, мам. Очень-очень. Брови Лили на секунду нахмурились, но она ничего не сказала, только улыбнулась и кивнула, возвращаясь к бумагам, лежащим перед ней: — Думаю, сегодня я хочу нарисовать цветы. Нет, — ее глаза ярко заблестели. — Драконов. Мой сын любит драконов. Джейми, мой муж, прочитал Гарри несколько историй о драконах, и он был одержим ими. Гарри усмехнулся, ему не терпелось рассказать Драко о своем детском увлечении. Он пробыл в Святом Мунго больше часа, они закончили рисовать и вместе прочитали пару рассказов, и Лили даже познакомила Гарри с некоторыми медсестрами и пациентами, которых она видела. Хотя она никогда не представляла его как Гарри. Чаще всего он был Джеймсом. Но он играл роль Ремуса и некоторых профессоров. В какой-то момент Лили заговорила с ним так, словно он был Снейпом. Гарри улыбнулся и притворился тем, кем хотела видеть его мама. Он позволил ей взять инициативу в свои руки и наслаждался ее спокойным и нежным обществом. Гарри обратил внимание на ее магию и попытался найти связь с ее душой. Он запоминал каждый кусочек информации, которую она ему рассказывала. То, каким было первое свидание с его отцом — она рассказала об этом «Ремусу» — и кусочки своего детства, которыми она поделилась со Снейпом. Но Гарри заметил, что через некоторое время она начала уставать. Ее разговоры чаще менялись, она теряла ход мыслей гораздо быстрее. Иногда он замечал, что она безучастно смотрит на стены, не в силах услышать его. Гарри опустился на колени на пол перед креслом, в котором в данный момент сидела его мама, наблюдая, как ее зеленые глаза устремлены в окно, пальцы быстро постукивают по ногам, а рот слегка приоткрыт. Он глубоко вздохнул и медленно коснулся ее руки кончиками пальцев, наблюдая за признаками дискомфорта. Он медленно взял ее руку в свою и мягко сжал, желудок сжался сам по себе. — Я должен уйти, мам, — выдохнул он, — но я… я скоро вернусь. Обещаю. Прошло несколько секунд, а Лили не двинулась. Гарри подождал минуту. Две. Прошло десять минут, а Лили почти не дергалась, ее глаза медленно моргали, а рука беспорядочно сжимала его руку. Но она ничего ему не ответила. Гарри закрыл глаза и позволил пролиться последним слезам. Он встал и обошел вокруг стула, поцеловав маму в волосы. — Я буду стараться изо всех сил, чтобы твоя жертва стоила того. Я буду жить. Я жив. Я пытаюсь. Я стараюсь изо всех сил, мам. Я люблю тебя. Гарри показалось, что он увидел, как ее губы слегка изогнулись, прежде чем он повернулся и ушел, частичка его самого вернулась к нему. Как узнать, когда нужно отпустить?

______________

— Я люблю тебя сегодня. Мальчика, которого я вижу сейчас. И я буду любить того мужчину, которым ты станешь в конце. Полюбит ли Сириус этого его? Ту версию, которая прошла через войну? Которая сделала ужасный выбор? Которая творила ужасные вещи? Гарри был не таким, как другая его версия. Но, черт возьми, он действительно хотел, чтобы Сириус смог не обращать на это внимания. Понравился бы он Сириусу? А Тедди? Маленькому мальчику, которого Гарри растил в течение многих лет, мальчику, которого он держал на руках так много ночей. Гарри узнал, как менять подгузники, какие продукты разрешалось есть ребенку его возраста. Он читал Тедди сказки перед сном и укачивал его, когда тот плакал. Гарри рассказывал малышу истории о своих родителях и постоянно боялся облажаться. Но он никогда не прекращал попыток. Не с Тедди. Гарри никогда не сдавался. И все те воспоминания, которые у него были, которые он все еще ощущал на своей коже, на своем сердце, они больше не существовали. Ни для кого, кроме него. Были бы они такими же? Найдет ли Гарри в этом что-нибудь от своего мишки Тедди? Что-нибудь от его Сириуса или Ремуса? Изменился ли он с тех пор, как попал сюда? Его голова раскалывалась от вопросов, от несбывшихся возможностей и от чертовой надежды. Потому что теперь у Гарри было это. У него была надежда. Так много надежды. И он был напуган, в его ладони был каминный порох, но он так и не бросил его. Гарри бояться. Но он был гриффиндорцем. И он пройдет через это. Точно так же, как много раз до этого. — Коттедж Люпина, — сказал он, кидая порох. Гарри, спотыкаясь, выбрался из камина в гостиную, его одежда была перепачкана сажей, а руки за что-то хватались, дабы не упасть лицом вниз. Он едва успел восстановить равновесие, когда услышал хихиканье. Смешок, который он знал так же хорошо, как свой собственный. — Ты чуть не упал, — сказал Тедди, прикрывая рот маленькой ладошкой, пытаясь сдержать смех. Он был одет в костюм зеленого дракона, с большим хвостом, свисающим у него со спины, — папочка говорит, что взрослые должны лучше справляться с камином. Ты не справляешься. Гарри рассмеялся, этот звук отозвался жжением в его сердце, и сделал шаг к нему: — Да, я не очень хорош в этом, но это нормально. — Да, — взволнованно ответил Тедди, — это нормально — быть плохим во всем. Папочка тоже так говорил. — Твой папа кажется действительно умным, — согласился Гарри, опускаясь на колени вровень с мальчиком. Он увидел Ремуса из-за плеч Тедди, тот улыбнулся и положил руку на плечи своего сына, который взвизгнул и обернулся, чтобы увидеть, что отец смотрит на него сверху вниз. — Папочка! Смотри! — он оживленно указал на Гарри: — У нас гость. Именно так, как сказал папа. Это Гарри. Ты помнишь его, папочка? Он нашел меня, когда я потерялся. Гарри почувствовал, что краснеет, воспоминания о том дне всплыли в его сознании. Мигрень, от которой он страдал, отчаянная потребность выпить. Он вспомнил, какой гнев испытывал по отношению к Сириусу в тот день, как ему было больно от обвинений. И он вспомнил, как Регулус обнимал его. Джеймс сражался за него. Моменты радости среди боли. Так много в жизни Гарри происходило именно так. Эти небольшие проблески счастья, когда он боролся за свою жизнь. Был ли он когда-нибудь счастлив? Или он просто переживал счастливые моменты? Имело ли это какое-то значение? Кем он был сейчас? Гарри закрыл глаза и сделал вдох, он почувствовал, как воздух проходит через нос и наполняет легкие. Живой. Не несчастлив. Сердце Гарри бешено колотилось в груди. Боролось за жизнь. Ради любви. И Гарри позволил это. Он открыл глаза и улыбнулся Ремусу. — Я рад, что ты решил прийти, Гарри. Гарри кивнул, кряхтя, поднимаясь с пола: — Да. Я слышал, что у вас дома есть дракон, и я не мог упустить шанс познакомиться с его дракончиком, — он подмигнул развеселившемуся Ремусу и услышал сдерживаемое хихиканье четырехлетнего ребенка. Тедди топнул ногой и зарычал на Гарри: — Я не дракончик. Я король драконов. Самый большой. Гарри скосил на него глаза и подпер рукой подбородок, делая вид, что изучает Тедди, оглядывая его с ног до головы: — Ну не знаю… — он умолк. — Что, что, что? — Тедди вскочил на ноги, широко раскрыв глаза. Он быстро огляделся, словно проверяя, нет ли незваных гостей, и опустил взгляд на маленького мальчика, который нервно ждал слов Гарри: — Ты умеешь хранить секреты, Тедди? Его крестник… нет. Тедди. Тедди быстро кивнул, округлив глаза и приоткрыв рот: — Умею. Я обещаю, что умею, — он умоляюще повернулся к Ремусу. — Скажи ему, папочка. Скажи, что я умею. Ремус сделал серьезное выражение лица и строго кивнул Гарри: — О, да. Эдвард… — Тедди, пап, — пробормотал он. — Тедди, — подчеркнул Ремус, — великий хранитель секретов. Ты можешь доверять ему, Гарри. Гарри промычал и снова посмотрел на маленького мальчика в костюме дракона: — Ну, однажды я летал верхом на драконе и пролетел на его спине через весь Лондон. — Да ну, — прошептал Тедди, недоверчиво прикусив язык. — О да. И он был намного больше тебя, — добавил Гарри. — Так что я думаю, что ты все еще дракончик. Тедди надулся: — Королевский дракончик? Гарри кивнул: — Да, определенно. Мальчик обдумал это и пожал плечами: — Думаю, это нормально. Пойду скажу папе, что у нас гость. Гарри пронаблюдал, как Тедди выбежал из комнаты, топая ногами и рыча при этом, и почувствовал, как у него сжалось в груди. Дыши. Как он вообще мог решиться вернуться? Как Гарри мог так поступить с Тедди? Гарри лучше всех знал, каково это — потерять обоих родителей в столь юном возрасте. Он знал, каково это — скучать по чему-то, чего ты не можешь вспомнить. Любовь к людям, которых он никогда не знал. Он не мог забрать Ремуса и Сириуса у Тедди, не мог снова превратить свою реальность в реальность сироты. — Ты в порядке? — тихо спросил Ремус. Гарри повернулся к нему, его глаза горели, а к горлу подступал ком. Гарри так долго чувствовал себя виноватым из-за того, что растил сына Ремуса. За то, что был там, когда Ремуса не было. Он так старался никогда не позволять Тедди забыть своих маму и папу. Он никогда не хотел занимать его место. Но он любил Тедди. И он был рядом с ним. — Гарри. Ты в порядке? — повторил Ремус. Гарри сморгнул слезы и улыбнулся. — Я жив. Ремус нахмурил брови, теряя свою мягкую улыбку: — Да, Гарри. Ты жив. Гарри пожал ему руку, несколько случайных слезинок потекли по щекам, смачивая губы, пока он не попробовал их на вкус, пока язык не покрылся их соленой болью: — Нет. Ты не понимаешь. Я жив. Гарри не переставал улыбаться, а Ремус выглядел обеспокоенным, его рот был слегка приоткрыт, а глаза сияли беспокойством. Пока он не закрыл глаза, и Гарри не увидел, как Ремус сделал вдох, затем еще один, а затем его взгляд снова встретился с Гарри, только на этот раз он смотрел не просто на него. Он видел Гарри. Дыши. Только дыши. Гарри чувствовал себя так, словно Ремус читал шрамы на его душе и понимал их. — Ты жив, — прошептал Ремус, едва шевеля губами, и Гарри понял, каким-то образом он просто знал, что на этот раз Ремус понял его. — Да, — Гарри улыбнулся шире, переводя взгляд с Ремуса на то место, где только что был Тедди. — И ты тоже. — О, Гарри… — пробормотал Ремус, а затем сделал шаг к Гарри. И еще один. Пока он не оказался всего в нескольких футах от него. Его рука поднялась и мягко опустилась на плечо Гарри, нежные глаза наполнились слезами: — Я обниму тебя, хорошо? Еще больше слез стекает по щекам, и еще больше соли на языке. Гарри медленно кивнул и почувствовал, как длинные руки Ремуса притянули его ближе, и Гарри крепко, почти отчаянно сжал его, обхватив руками талию мужчины. Его ладони вцепились в мягкий свитер, и он уткнулся лицом в грудь Ремуса, поверх его бьющегося сердца. Ремус обнимал Гарри так же крепко. Рука на его затылке притягивала ближе, а другая, на спине, не отпускала его. — Спасибо, Гарри, — выдохнул Ремус, его губы коснулись головы Гарри, оставляя после себя нежный поцелуй. — Спасибо за то, что заботился о Тедди в своей прошлой жизни. Спасибо за то, что любишь моего сына. И мне очень, очень жаль, что тебе вообще пришлось это сделать. Гарри кивнул, уткнувшись Ремусу в грудь, его слезы намочили свитер. В голове промелькнули образы, в которых они с Тедди были раньше. Те ночи, когда Гарри укачивал его, чтобы он заснул, ленивое утро с ним, все их приключения. Гарри позволил себе погрузиться в эти воспоминания. Солнечными вечерами он летал с хихикающим малышом, играл и показывал ему столько волшебства, читал сказки и рассказывал маленькому мальчику о его храбрых родителях. Гарри отдавал Тедди всю свою любовь, которая в нем была. Всю любовь, которой Гарри не был наделен в детстве. — Я старался изо всех сил, — сказал Гарри и сделал шаг назад, уже скучая по теплу объятий Ремуса. Он шмыгнул носом и вытер слезы рукавом своего джемпера, оглянувшись на Ремуса, только чтобы увидеть стоящего перед ним Сириуса с настороженным выражением на лице. Гарри все еще поражало, насколько иначе выглядел Сириус. Каким здоровым и молодым выглядел его крестный, несмотря на то, что он был старше, чем Гарри когда-либо видел его. Но этот Сириус не потерял всех своих друзей на войне, не провел двенадцать лет в Азкабане и не остался всего лишь беглецом, застрявшим в эпицентре войны. Такие вещи старили человека. Гарри видел последствия, видел, в каком беспорядке пребывал его Сириус, постоянно пил и всегда выглядел затравленным. Этот Сириус был другим. Он был легче. Счастливее. Его лицо выглядело мягче, и у него было так много морщинок в уголках глаз и губ от смеха. В его волосах виднелись седые пряди, но выглядели они такими же здоровыми, как и сам мужчина. Он даже держался по-другому. Этот Сириус был мягче. — Мы знаем, что ты это сделал. Ты сделал все, что мог. И этого достаточно, — Сириус подошел ближе, его руки уже были раскрыты, и он заключил Гарри в еще одно объятие, гораздо более крепкое, чем у Ремуса. Менее мягкое. В некотором смысле, более отчаянное. — Тебя достаточно, Гарри. Гарри кивнул мужчине, положив голову ему на плечо. — Я был крепким орешком, — прошептал Гарри, и Сириус сжал его крепче. — Я знаю. Гарри отступил на шаг, переводя взгляд с Ремуса на Сириуса, его глаза опухли и покраснели, нос был заложен, а лицо — мокрым. — Я выжил. Ремус мягко улыбнулся ему: — Мы знаем. И мы никогда не узнаем, как это было тяжело, насколько сильным ты должен был быть, но мы невероятно гордимся тем, что ты сделал. Даже если у нас, возможно, нет права так себя чувствовать. Сириус наклонился ближе к Ремусу, взяв его за руку и прижавшись спиной к груди мужа, в то время как руки Ремуса обхватили его за талию, прижимая к себе. Он одарил Гарри обнадеживающей улыбкой, его губы широко растянулись, а глаза заблестели. — Что ж, почему бы нам не присесть, а я налью чаю, и мы сможем… Я не знаю, поговорить? Если ты не против. Гарри почесал свою отрастающую бороду и попытался улыбнуться: — Хм, да. Я бы с удовольствием выпил чаю. Где Тедди? Сириус отмахнулся от беспокойства Гарри: — Он играет в спальне. С ним все будет в порядке. — Ты имеешь ввиду разрушает спальню? — Ремус проворчал себе под нос. — Играет, — подчеркнул Сириус, уже высвобождаясь из объятий Ремуса и направляясь на кухню. Гарри сделал шаг и сел на краешек дивана, его глаза следили за Ремусом, когда он сел на противоположный край, медленно опускаясь вниз и кряхтя при этом. — Ты в порядке? — спросил Гарри, уже вставая, чтобы помочь, но Ремус отмахнулся от него и сел, вздохнув с облегчением. — Все в порядке, — сказал Ремус, но Гарри мог сказать, что он устал. —Мои кости через многое прошли, им нравится капризничать. Он собирался ответить, но вернулся Сириус, левитируя поднос с дымящимся чаем для всех них. — Черный для меня, — сказал он, ухмыляясь, — с сахаром и молоком для моего дорогого Лунатика, — подмигнув, он передал чашку Ремусу, — и немного молока с медом для Гарри. Гарри с улыбкой взял чашку и нахмурил брови, не сводя глаз с чая. Он наблюдал, как они отпили по глотку, но не сделал ни малейшего движения, чтобы выпить из своей чашки. Ремус прочистил горло, указывая на чашку Гарри: — Что-то не так? — О нет, — поспешил ответить Гарри, поморщившись. — Просто не привык к меду в чае, вот и все. Румянец залил щеки Гарри, его уши покраснели. У Сириуса перехватило дыхание, и он поспешил выхватить чашку прямо из рук Гарри, который подавил вскрик и налил ему новую. Не глядя на Гарри, он спросил: — Как ты пьешь чай? Внизу живота у него было ощущение пустоты, сердце билось быстро и сильно, взгляд блуждал по комнате, ни на чем не фокусируясь. Ему хотелось убежать, исчезнуть отсюда. Другой Гарри пил чай с добавлением молока и меда. — Черный, — прошептал он, беря чашку, предложенную Сириусом, и делая большой глоток, наслаждаясь жжением языка и горьким вкусом. Молчание стало неловким впервые с тех пор, как появился Гарри. Было глупо хотеть, чтобы все было нормально. Ничего из этого не было нормальным. Он пил чай с мертвецами. Они его не знали. Как они могли? Никто его не знал. Не здесь. Не в этой жизни. Те части его самого, которых не хватало, те, которые он искал всю свою жизнь… У них их не было. Этот Сириус не был его Сириусом. Этот Ремус не был профессором Люпином. И этот Тедди был не тем мальчиком, которого вырастил Гарри. — Все в порядке, — сказал Гарри, набираясь храбрости, чтобы поднять глаза, поймав встревоженные виноватые взгляды Сириуса и Ремуса. — Это нормально — надеяться, что я — это он. Ремус выглядел грустным, а Сириус яростно замотал головой: — Нет, все не в порядке. Мы скорбим по нему, и это больно, это действительно чертовски больно. Но мы не можем проецировать это на тебя. Ты — не он. Я знаю это. И все в порядке. Все будет хорошо. Мы скорбим, — Сириус замолчал, смаргивая слезы. — Тебе больно? Смотреть на меня и видеть так много от него? — спросил Гарри таким тихим голосом, что он не удивился бы, если бы они не услышали, но Сириус ахнул, а Ремус выругался, и Гарри знал, что они услышали. — Гарри… Посмотри на меня, — Сириус подошел и опустился на колени перед Гарри, сжимая их руки вместе и пристально глядя ему в глаза. — Нет. Мне больно, что я потерял его. Больно от того, что мы не знали, как сильно он боролся, и больно осознавать, что он так много скрывал, что наш Гарри был в опасности и что он не доверился нам. Это больно. — Регулус сказал тебе? — застенчиво спросил Гарри, его голос был похож на шепот между ними. Сириус кивнул: — Да. Но, Гарри, наше горе не имеет к тебе никакого отношения. Эта боль — нечто отдельное. Она не твоя. Когда я сказал, что хочу узнать тебя получше, я не шутил. Я хочу знать, как ты пьешь чай и какие шутки заставляют тебя смеяться. И я хочу, чтобы ты тоже узнал нас. — Мы не те люди, которых ты потерял, — сказал Ремус с дивана, — точно так же, как ты не тот Гарри, которого потеряли мы. И это нормально. Чтобы исцелиться, нужно потрудиться, нужно сделать выбор продолжать пытаться каждый день. Мы выбираем исцеление, Гарри, и во многом этот выбор за тобой. Гарри нахмурился: — За мной? Ремус заколебался, и Сириус бросился ему на помощь: — Ты потерял весь свой мир и оказался в жизни, где никто ничего о тебе не знает. Может быть, было бы легче дистанцироваться от тебя, не смотреть на тебя. Чтобы не видеть его. Но мы выбираем тебя. Не другую версия. А тебя и все, что с тобой будет. — Все будет хорошо. Так и должно быть. Мы узнаем друг друга получше, Гарри, — пообещал Сириус, и Гарри невольно вспомнил другую версию их похожего разговора. Это было больно. Но это была хорошая боль. Она в некотором смысле освобождала. Они хотели познакомиться с ним поближе. И, может быть, не имело значения, что он не знал себя, может быть, он никогда не найдет те части себя, которых ему не хватало. Может быть, он всегда будет неполноценным. Как узнать, когда нужно отпустить? Может быть, сейчас было подходящее время для Гарри узнать себя получше. Ему не нужно было ни для кого жить. Быть кем угодно. Он не был спасителем. Он не был странным. Он не был Джеймсом. И, возможно, ему не нужно было притворяться самим собой. Он мог бы выяснить, кто же такой Гарри. И в ответ познакомиться с ними поближе. Его жизнь была историей. И он сам её писал.