lilac

Мадара слабо опустился на пол, хватаясь дрожащими пальцами за полыхающую изнутри грудь. Эти три жалких лепестка моментально напомнили ему об отвратительной и позорной для шиноби смерти самого старшего его брата — Горо был одним из членов клана, кто перенёс цветочный вирус Учиха самым омерзительным и мучительным образом. Мадара как будто снова вернулся в тот страшный для его семьи вечер. Сразу же вспомнился весь ужас, безжалостно затапливающий каждого из них — громкие, хриплые от бессилия ругательства отца, белые руки матери, стальной и мёртвой хваткой держащие слабые ладони умирающего Горо, его закатывающиеся в очередном приступе практически непрерывного кашля глаза, сдавленные мерзкие звуки рвотных позывов, дрожащие Хароко и Саноми, забившиеся чуть ли не в самый дальний угол комнаты, и испуганное лицо совсем еще маленького Изуны, которому Мадара затыкал уши и кое-как, дрожа губами, выдавливал из себя какие-то неразборчивые слова утешения. Все, что осталось тогда после их славного Горо, это куча наполовину окровавленных лепестков и бутонов белой камелии* на полу центральной залы, глухая скорбь и отчаянный страх полюбить так же сильно и безответно, как старший брат… Мадара после его смерти зарекся никогда не ходить в юкаку к этим продажным, пустодушным и отвратительным девкам, одна из которых, вероятно, самая длинноногая и черноволосая, когда-то давно явно не испытывала и грамма вины, легкомысленно выверчивая хвостом перед их несчастным Горо. Мадара дал зарок, и последнего своего родного Изуну отвадил, дабы уберечь лишний раз от того позора, в котором умер их нии-сан. Изуна и сам никогда никуда не рвался — после того, как ему спустя годы все-таки рассказали правду о «цветении» брата, он буквально поклялся, что лучше умрёт в раннем возрасте от катаны врага на поле боя, чем от букета за ребрами, которым его наградит объект несбывшейся любви. И ведь за все свои семнадцать лет он действительно ни на секунду так и не изменил своего ледяного взора… Изуна, Изуна… А что теперь Изуна? Мадара обреченно закрыл лицо руками. Говорил же брат не водиться с этими Сенджу, проблем не оберешься. Как в воду ведь глядел… Ханахаки издавна считался своеобразным даром и проклятием их Ичизоку, которым все они были щедро наказаны за безумства и зверства их же предка, и не было никакой возможности избежать этой напасти — каждый без исключения Учиха, крепко влюбляясь, начинал неумолимо быстро цвести изнутри, и все, что в таком случае оставалось, это либо признаваться и совершенно не по-учиховски глупо надеяться на взаимность, либо умирать в ужасных муках. — Прямо как Горо… — Мадара судорожно выдохнул себе в ладони и немигающим взглядом снова уставился на сиреневые лепестки на полу перед собой. Ну и что это за огрызки? Ему казалось, что Хаширама прорастет в нем как минимум императорской хризантемой, большой, яркой и пышной, а не этими скудными малявками. Знать бы ещё, что это такое из него выпало… Совершенно внезапно Учиха как будто с ног до головы окатило ледяной водой — за входными сёдзи дома гаденько материализовалась холодная чакра Сенджу Тобирамы. Притвориться, что его нет дома, Мадара не мог — не успел бы уже скрыть чакру, на которую у проклятого альбиноса был особо чуткий нюх. Пришлось подниматься на слабых от недавнего приступа ногах, кряхтя и гулко ухая в кулак, и плестись встречать непрошенного гостя. Дойдя до входных сёдзи и настороженно их раздвинув, Мадара первым делом мрачно посмотрел на находящиеся в руках Сенджу свитки, а потом перевёл взгляд на него самого. — Чего надо? — прохрипел Учиха, сильнее запахивая ворот юкаты и с тихим ужасом ощущая, что скоро грянет новый удар кашля. Тобирама одновременно с началом звучания его голоса автоматически состроил кислую мину и сдержанно вздохнул. — Свитки принёс, которые на твоё имя остались и которые ты благополучно оставил в… — тут он осёкся и кивнул на Мадару. — Что это с тобой? — В каком это смысле «что»? — незамедлительно ощерился тот, вцепившись в раму двери и находясь практически на грани того, чтобы по-хамски задвинуть сёдзи прямо перед пронырливым носом Сенджу. — Выглядишь ещё хуже, чем обычно. Учиха сначала было оскалился, но в следующее же мгновение неожиданно заметил, что в волосах Тобирамы торчат какие-то веточки. — А у самого-то на голове что? — злорадно хохотнул он. — В девки решил податься? Альбинос пару раз моргнул, а потом сконфуженно тряхнул головой, скидывая с неё…венок. С сиреневыми лепестками. — Тьфу, да это сестрица по дурости развлекалась сейчас с этим кустарником, который вы с площади притащили, — пробормотал тот, вертя венок в белых пальцах. — Как там его… Сирень что ли? Мадара чуть не подавился слюной и еле сдержался, чтобы не закашляться прямо при Сенджу. Ками-сама, вот оно что! Та веточка этой чертовой сирени в волосах Хаширамы! Как же он мог забыть? Мадара бросил на подозрительно хмурящегося Тобираму затравленный взгляд, одним рывком забрал у него все свитки и уже готовился задвинуть сёдзи, но альбинос оказался быстрее. Придержав одну раму своей квадратной ладонью, он с недоверчивым прищуром посмотрел прямо в глаза опешившему Мадаре. — Я не понял, — медленно проговорил он, подступая ближе на крошечный шаг и слегка возвышаясь над ним, — Хаширама уговаривала меня не ходить к тебе сейчас, потому что у тебя, видите ли, прием старейшин, да только ничью чакру, кроме твоей поганой, я больше не чувствую… Учиха, ты совсем совесть потерял, раз лжёшь самой Хокаге? Хотя, у тебя, пожалуй, совести-то и не было никогда… — Сенджу, свали! — моментально взвился Мадара, отчаянно дергая раму сёдзи на себя, потому что, судя по ощущениям, новый приступ должен был начаться уже вот-вот, а эта бледная мерзость ещё и смеет его задерживать прямо на пороге собственного дома. — Не здоровится мне, потому и ушел, чего пристали? Сестре твоей попробуй-ка скажи хоть что-то про здоровье, задушит же своей заботой! — А ты как будто будешь этому не рад? — как-то странно ухмыльнулся Тобирама и резко отшатнулся, потому что Мадара, не выдержав, все-таки задвинул сёдзи с громким треском, чуть не выломав картонные панели. Не успел довольный своей очередной маленькой победой над этим безумцем Сенджу сойти с энгавы, как тут же услышал совершенно дикий звук громкого свистящего кашля, раздавшийся прямо из дома Мадары. Учиха кашлял сильно, с надрывом, так, что самому Тобираме стало больно где-то в грудине. Он почесал белесый затылок. Мадара был чем-то болен, только вот это однозначно была не обыкновенная простуда, потому что при ней такого сильного кашля обычно не наблюдается, а какая другая беда приключилась с ненаглядным дружком Хаширамы, следовало узнать лично и как можно быстрее, потому как сам Учиха ни за что и никогда не сознается, за помощью даже при угрозе собственной жизни не приползет, а если случится чего, так анэ-сан ещё не дай Ками все волосы себе с горя выдерет. Персональная новенькая, отстроенная совсем недавно, как и резиденция Хокаге, лаборатория встретила Тобираму блеском нового, практически ещё не использованного оборудования и так сильно полюбившимся ему запахом свежего пергамента и чернил. Усевшись за рабочий стол, Сенджу ловко размял пальцы и протянул руки к одной из стоявших напротив стопок книг — вечер только начался, а прочесть и проанализировать о разных болезнях, хронических и вирусных, нужно было довольно много. Тобирама заранее устало накрыл лоб ладонью. Было бы здорово, если бы Мадара просто задохнулся очередным приступом кашля и избавил себя и их с сестрой от лишних проблем…

***

По возвращении с площади в резиденцию Хаширама как ни в чём не бывало сбегала к одному из членов Совета Конохи, вернулась к себе, разобрала около десятка свитков уже ближе к вечеру, и только когда солнце скрылось достаточно, чтобы кабинет господ основателей погрузился в мягкий сумрак, она устало выдохнула, наконец отбросив писчие кисти, сняла с головы шляпу Хокаге и растерла виски. Вопреки всей загруженности в течение остатка дня, у нее из головы все никак не выходила та фраза торговки цветами: «Чего у Вас жених такой смурной? Красота же такая!». Если честно, слово «жених» смущало ее большего чего-либо в этом мире, даже больше некогда шестнадцатилетнего Тобирамы, которого она совершенно случайно застала за процессом самоудовлетворения в их не так давно прошедшей юности. Он тогда весь следующий день старался ей на глаза не попадаться, а если это все-таки случалось, ужасно смешно краснел ушами, стыдливо опускал глаза в пол и говорил практически шепотом. Невольно разулыбавшись над этими воспоминаниями, Хаширама заправила темную шелковую прядь за ухо и подперла ладонью румяную щеку. Впервые в жизни, когда вековая клановая резня и нужда в постоянных сражениях сошли на нет, она впервые задумалась и взглянула на себя не как на воина, а как на обычную молодую девушку, жизнь которой кардинально теперь отличалась от той, что была раньше — жизни среди крови, болезненных воплей, гремящих доспехов и визга вражеских мечей. Хаширама рассеянно перевела взгляд на стоящую в небольшой вазе на её столе сирень и слегка улыбнулась. Удивительные цветы — похожи на их местную глицинию, только мельче, нежнее и… Внезапно вспомнился Мадара на торговой площади с этим его глупым, как будто даже восхищенным выражением лица, когда она позвала его посмотреть на лиловую веточку у себя за ухом. Хаширама была бы счастлива при удобном случае уколоть Учиха какой-нибудь шуткой по этому поводу, только вот его глаза, странно пылающие в тот момент чем-то пока что необъяснимым, волновали все её сознание слишком сильно. Слишком сильно для девушки, носящей доверенный титул Хокаге селения и являющейся для главы клана Учиха всего лишь близкой подругой и почти что сестрой. А теперь ещё в и без того беспокойных мыслях куноичи уютно поселилось это невзначай брошенное «жених»… Последний раз тяжело вздохнув, Хаширама собрала все нужное для доработки и неспешно покинула резиденцию, усталой поступью шагая домой и подмечая про себя, что стоит попросить брата научить её его новой технике Хирайшин но Дзюцу. Тобирама, раскуривающий кисэру, тактично встретил её прямо на энгаве и помог отнести забранные с резиденции документы в дом. — Ты сегодня поздно, — прохладно произнес он, возвратившись из гостинной залы, куда отнёс злосчастные и всем уже надоевшие свитки. — Пришлось задержаться в резиденции. Если бы не визит старейшин у Мадары, справилась бы быстрее, — устало ответила Хаширама, стягивая хаори и перекладывая его в руки брата. — Я неважно себя чувствую, буду в купальнях. Если кто придёт, окажи прием сам, хорошо? — Всё в порядке? — обеспокоенно спросил Тобирама, аккуратно сворачивая одежду сестры в свёрток и провожая взглядом её едва заметно пошатывающуюся фигуру. Не будь анэ-сан сейчас в таком необъяснимом и странно непривычном состоянии, он бы не задумываясь обличил Учиха во лжи перед Хокаге, но здесь, в их родном фамильном доме, Хаширама имела полное право быть обычной девушкой, на которой не лежит ответственность за благополучие целого поселения, поэтому он тактично промолчал, мысленно пообещав себе подпортить Мадаре жизнь чуть позже. Старшая Сенджу же, на секунду задержавшись у выхода, прежде чем покинуть залу, в ответ на вопрос брата лишь рассеянно и неопределённо махнула рукой и скрылась за сёдзи. Тобирама смиренно хмыкнул и заперся в своей комнате, чтобы ещё раз перебрать все доступные ему свитки о разных хворях, дабы уберечь деревню от лишних проблем. В купальне Хаширама отчего-то робко и даже как будто стыдливо сняла с себя аскетически наглухо закрытое одеяние Хокаге, дотошно ровно сложила его на тумбу вместе с бельем и суетливо сползла в тёплую воду онсэна, слегка поежившись от пробежавших по всему ее крепкому телу мурашек. От раскрепощающего ощущения полной наготы те смущающие и непривычные мысли, за которыми она застала себя в резиденции этим вечером, снова беспокойно всколыхнулись в голове куноичи. Несомненно, Хаширама огромное множество раз ловила на себе тягучие, жадные и жаркие взгляды мужчин своего клана любого возраста и семейного положения (слава Ками Сенджу обладала достаточно высоким статусом и весьма мнительным младшим братом, который не позволял никому переходить за рамки дозволенного), но на тот момент ей некогда и незачем было обращать на них внимания — на любой войне нет места сантиментам. Только вот главная проблема заключалась в том (и к осознанию этого факта Хаширама пришла только сейчас, спустя годы), что эти же взгляды она прямо на поле боя иногда ловила и со стороны вечно маячившего перед ней Мадары. Абсолютно каждый раз, как бы куноичи не старалась специально уйти на другую линию атаки, он непременно пробивался через разделяющее их двоих человеческое месиво, чуть ли не рубя катаной своих же соклановцев, мешающихся на пути, и непременно, никогда не изменяя своим привычкам, давал ей исключительно ближний бой, глаза в глаза и практически зубы в зубы. Хаширама резко выдохнула и прикрыла глаза, чувствуя, как теплеют щеки не то от жары в купальне, не то от странного смущения. Ей всегда с трудом удавалось понять истинные мотивы Мадары, вот и сегодня после его, казалось бы, привычных странностей она не могла найти всему этому адекватного объяснения. Поразмыслив ещё немного о всех знаках внимания, которыми её ненавязчиво одаривали мужчины и юноши, она всплеснула руками, обняв себя поперёк торса, и крепко задумалась: а действительно ли она так хороша, какой кажется? Неловко выскользнув из онсэна, Хаширама на подрагивающих от неприятно прохладного воздуха ногах прошла по деревянным доскам купальни и, предварительно зажмурившись и судорожно вцепившись пальцами в рассыпавшиеся по плечам влажные волосы, остановилась перед большим, почти во весь рост, зеркалом. Пару раз судорожно вздохнув, как перед прыжком в холодную воду, она решительно открыла глаза и сдавленно сглотнула. Свое тело Сенджу видела обнаженным лишь несколько раз за всю жизнь и то только в искривленном отражении речных вод, но там попробуй-ка высмотреть хоть что-то путное… Переступив с ноги на ногу, она робко развела руками длинные темные пряди, оголив крупную, практически идеально круглую грудь, и досадно закусила губы. Хоть Хаширама не была такой уж специалисткой в делах деликатного характера, признать, что она бесспорно и безоговорочно красива, ей не составило никакого труда — во всей её высокой статной фигуре не было ни одного ярко выраженного изъяна, все конечности — неожиданно округлые, несмотря на хорошо просматриваемый под тёплой смуглой кожей рельеф натренированных годами мышц, бедра — приятно мягкие, но самая главная прелесть заключалась в абсолютном отсутствии шрамов, которых у того же Тобирамы была целая уйма. С Хаширамы любые следы физического насилия всегда сходили практически моментально. Секли ли её на поле боя катаной или же отец, не жалея сил, хлестал розгами по строптиво не сгибаемой спине — на следующее же утро Сенджу как ни в чём не бывало надевала доспех на неизменно целое тело, на солнце всегда отливающее бронзовым сиянием. Братья нежно восхищались, отец только бессильно злился, а ровесники так же злостно завидовали. Сама же Хаширама никогда не считала свои регенеративные способности чем-то достойным особого внимания, потому что ей было попросту стыдно перед их с братьями друзьями, которые всегда возвращались с битв с непременно искореженными частями своих детских тел. Да и к тому же куноичи еще с лет семи стойко вбили в голову, что, несмотря на то, что она не мальчик, ей суждено исполнять в этой жизни именно мужскую роль, а ничто не красит любого мужчину так, как шрамы. Бутсума в каждую из таких воспитательных лекций практически с петушиной гордостью демонстрировал своему первенцу, который, к великой досаде, уродился девкой, жуткие отметины на левой лопатке, под жёсткой широкой челюстью и поперёк живота. Хаширама быстро сообразила в детстве, что ее отец — явно не тот человек, что прав во всем, а значит, она имеет полное право жить не по его воле и наказу, однако в силу того, что ее матушка умерла, когда маленькой Сенджу не было и десяти лет, у куноичи не было в жизни такого человека, который бы сказал ей, что она в первую очередь — девочка и будущая женщина, а не воин и уж тем более не мужчина. Хаширама грустно улыбнулась, ласково проведя пальцами вдоль своих точеных ключиц. А ведь если бы не Мадара, навряд ли бы она ещё когда-то задумалась о своей неутраченной в войне и горестях красоте… После этой мысли Сенджу взволнованно замерла, уставившись на свое мгновенно и отчаянно раскрасневшееся лицо в отражении зеркала. Действительно ли Мадара тоже считает её красивой? А она его? Учиха, разумеется, с самой юности рождал в ней какие-то странные необузданные чувства, которые ей в силу жизненной неопытности невозможно было облачить во что-то конкретное, но сейчас ведь она уже совершенно взрослая зрелая девушка, которой достаточно известно о мужских влечениях к противоположному полу. Бутсума Сенджу был тем ещё лицемером, поэтому о своих с сыном регулярных походах в юкаку дочери никогда не сообщал, но и не особо скрывал эти прелюбодеяния, возвращаясь каждый раз после таких визитов к юдзе сытым, довольным и даже немного добрым. Тобирама всегда поначалу тоже был расслаблен, но как только переступал порог дома и замечал опущенные глаза и поджатые губы старшей сестры, моментально приобретал совершенно виноватый вид и спешил скрыться либо в своих покоях, либо в купальне. Что естественно, то не безобразно, твердили Хашираме, только вот ей от этой естественности всю жизнь было тошно и мерзко, потому она и старалась не отвечать взаимным вниманием на все обращенные к ней горячие взгляды, но вот Мадара… Сенджу практически невесомо провела по своему телу ладонью снизу-вверх от круглого бедра до высокой груди и со стыдливым трепетом огладила её кончиками подрагивающих пальцев. Мадару Хашираме хотелось касаться, хотелось снова чувствовать, как сильно бьётся его горячее сердце за крепкими ребрами, прямо как сегодня днем, когда она положила руку ему на грудь. Чуткие пальцы куноичи едва ли сильно впились в смуглую упругую плоть, от чего крупные чувствительные соски мгновенно отвердели, а сама Сенджу прикусила губу и поставила ноги чуть шире, чтобы площадь опоры на деревянный пол была больше. У Мадары, как она знала, были на удивление красивые и ожидаемо сильные руки, и пусть на Коноху рухнет небо, если Хашираме не хотелось прямо сейчас почувствовать эти самые руки ровно в тех же местах, где только что скользили ее собственные ладони… Блаженно закрыв глаза, куноичи спустилась требовательными, но по-прежнему стеснительными прикосновениями на подтянутый, слегка влажный от воды живот, мягко надавила, но когда её бессовестный рот словно сам собой жарко выдохнул просительное «Дара», а прямо там внизу, куда уходила тонкая дорожка тёмных волосков, впервые сладко сжалось, она испуганно вздохнула и чуть не упала, пошатнувшись от неожиданности. За дверью, ведущей в купальню, внезапно раздался встревоженный голос Тобирамы: — Анэ-сан, ты в порядке? Хаширама захлопнула рот обеими ладонями и покраснела ещё сильнее, испугавшись того, что брат мог услышать то, что она себе только что позволила. Отдышавшись пару секунд, а затем вздрогнув от настойчивого стука в дверь, Сенджу поспешно проблеяла: — Да-да, Тора, все хорошо, не волнуйся, это я поскользнулась просто! Из-за двери послышалось какое-то неразборчивое ворчание, однако уже через пару секунд следы чакры альбиноса исчезли. Хаширама с облегчением отерла лоб и, бросив напоследок беглый взгляд на свое отражение, залезла обратно в онсэн, чтобы завершить все водные процедуры, хотя бы остаток вечера не вспоминая больше о Мадаре. Сам же Учиха в это время, беспокойно ворочаясь дома на своём футоне, едва ли не дрожал от ужаса ситуации, в которой оказался по вине своей собственной беспечности. Права была Хаширама, когда еще в детстве сказала, что его слабость — вот такая доверчивость. Мадара судорожно вздохнул и сипло выдохнул, перевернувшись на бок и сгруппировавшись на футоне. Доверие действительно было его слабостью, но только в тех случаях, когда дело касалось покойного брата или все той же Сенджу… «Раз уж все-таки доверился, сам же теперь и расхлебывай», — прозвучало в голове Учиха злым и едким голосом Изуны, каким он всегда становился во время моментов гнева. Мадара досадно кашлянул. За весь остаток дня, что был проведен дома, он итак успел накрутить себя просто до невозможности (еще один пунктик в список слабостей), а после визита чертова Тобирамы стало еще хуже. Мало того, что альбинос скорее всего однозначно слышал тот удушающий приступ кашля, так он же теперь еще и Хашираме может обо всем донести — и о непонятной болезни, и, собственно, о неумышленной лжи по поводу визита старейшин… — Какое же гадство… Мадара мужественно подавил желание хорошенько откашляться, тяжело сглотнул и скорбно уставился на круглую белоснежную луну, с сочувствием заглядывающую в его комнату сквозь незанавешенные окна. В дурную голову полезли всякие мрачные мысли о возможности собственными руками прервать свою отныне бесполезную жизнь, но Учиха тут же погнал их прочь. Не хватало еще обзаводиться позорной посмертной репутацией самоубийцы. Да и к тому же не хотелось обременять ни в чем неповинную Хашираму своей, казалось бы, беспричинной кончиной. Гораздо разумнее будет уйти из Конохи. Да, точно. Наплести Сенджу какую-нибудь чепуху и ересь и навсегда скрыться, чтобы вскоре насмерть задохнуться далеко за пределами деревни и никогда больше не видеть не дающих ему покоя темных лучистых глаз ее Хокаге… Учиха болезненно улыбнулся. Эта мысль была хороша, даже очень, только вот сможет ли он уйти? Просто хладнокровно собраться, взять и оставить навсегда все то, к чему он так сильно привязан? Мадара понимал, что сможет, но ему так этого не хотелось… Не хотелось лишать себя приятного бархатного смеха каждый раз при встрече в их общем кабинете, теплых случайных касаний длинных бронзовых пальцев, затяжных веселых взглядов из-под густых темных ресниц и этого так горячо любимого им «Дара». Мадара в очередной раз с надрывом выдохнул и плотно закрыл глаза. Как же отчаянно ему не хотелось лишать себя Сенджу Хаширамы…