Зацвёл бадьян

      Запись из личного дневника       Детство. Как быстро летит время! Вот и я уже взрослый.       Отец всегда говорил: «Ты мужчина, хватит ныть», когда я садился рядом с мамой — рассказать, как прошли дела в школе. У меня была дислексия, я сильно переживал, что не мог списать текст, вставить пропущенные буквы и раскрыть скобки. Всему классу ставили 5, а у меня всегда была 2, меня считали идиотом. Мама отвечала, что всё пройдёт.       Отец не отпускал её ни на минуту, а когда его отправили на персональную пенсию, весь мой мир закрутился возле кухни, где она готовила, бывало, что по семь часов. Я долго считал, что так нужно жить, а у нас счастливая семья.       Мама ушла из дома, когда мне было 10 лет. Сбежала — как оказалась — к первому мужчине, который её пожалел, оставив отцу и меня, и квартиру. После этого события я видел её только 3 раза: когда закончил школу, когда закончил институт и когда вернулся домой из Чечни. Один мудрец сказал: если ваша мать перестала вас любить, вы вправе не любить свою мать. Весь ужас в том, что я не уверен, любила ли мама когда-нибудь меня по-настоящему. Сейчас таких, как я, называют детьми, раненными в душу.       В тот же день к нам пришёл старик (так я называю деда по материнской линии) и долго говорил с отцом при закрытых дверях. Помню, что я залез на табуретку на кухне, вжался носом в стекло и рыдал. Старик неслышно подошёл сзади и сказал фразу, которую я запомнил навсегда:       — Мы вместе, Кость. Не ссы.       С тех пор он и бабушка меня никогда не оставляли. Они жили за П. в 10 километрах от нашего дома, в посёлке Б. Старику вручили квартиру за подвиг в Афганистане, о котором он никогда не рассказывал, в этом же доме жили его сослуживцы. Каждый праздник они напивались до потери сознания, но очень любили своих жён и детей, и я решил, что теперь буду жить так.       Я близко общался с одной девочкой, часто представлял, что у нас будут дети и что мы заживём большой дружной семьёй, но когда её отца забили в пьяной драке, мы перестали здороваться, да и старик стал реже видеться со своими друзьями. За следующие 3 года умерли все: кто от цирроза печени, кто от передозировки, кто от инсульта. Мой старик запил с горя, да так, что не просыхал до самой смерти. Ненавижу пьяных. Не могу видеть, как крепкие здоровые мужики валяются с бутылкой под мышкой. Бабушка мыла его, а он бил её костылём по спине…       К слову, старик многому научил меня, начиная от полезных вещей, как, например, забить гвозди в бетонную стену и поменять проводку, заканчивая уроками выживания, на которых мы выкапывали и ели червей, ловили гадюк и варили мухоморы — для мазей. Не знаю, как они это обнаружили, но если проварить мухоморы 2-3 раза по 20 минут, а потом смешать с вазелином и нанести на болящую спину, к вечеру она будет как новая. Ею старик лечил хронический радикулит. А моя бабушка готовила вкусные пироги с капустой. Так она обычно встречала меня из школы. Хоть она не раз разговаривала с отцом, тот продолжал твердить: «Ты мужчина, хватит ныть», когда я возвращался домой без мешка со спортивной формой, которую у меня воровали с завидной частотой, или в рубашке, разрисованной фломастерами.       …В средних классах моя дислексия бесследно исчезла, я нашёл друга Петю, увлёкся физикой и астрономией. В то время я очень много читал, но не научно-популярную литературу, а советские учебники, которые отец хранил в серванте. Их подписал Гречко, закончивший наш университет. У отца голова работала как надо, он был лучшим учеником на курсе. Профессора хотели подтолкнуть отца к научной деятельности, но когда его не взяли на «Байконур», он быстро сдулся. Отец часто рассказывал, как декан вручал книги, вспоминая всё до мелочей, даже какая погода стояла в тот день, но никогда не рассказывал, почему так быстро сдался.       Только в 16 лет я узнал, что отец умирает от рака. Всю жизнь он проработал на заводе по производству топлива для ракет, исправно ходил в противогазе и перчатках, пил молоко, однако очень много курил, вот рак и нашёл, как к нему подобраться.       В 17 лет я понял, что такое мучительная болезнь. Было лето, на следующий день после выпускного мне позвонили из университета, и я первым делом пошёл к отцу. Помню, что он лежал на кровати, накрытый толстым клетчатым одеялом — лысый, глаза были неподвижны, щёки ввалились, а кожа стала жёлтой, словно отец стал восковым. Тогда я начал бояться болеть, а что ещё хуже — бояться, что если я буду жить больным, всё начнёт болеть гораздо сильнее.       Я сказал ему, что поступил в тот же институт, что и он, и Гречко, на инженера. Отец только приподнял брови, но это был лучший подарок.       …Жизнь в университете была серой, группа — разобщённой. Я хорошо учился, но быстро потерял интерес к физике, снова начал искать себя и поступил на военную кафедру. Я ненавидел муштру и был лишён чувства стадности, я и сейчас не отказываюсь от этих утверждений, но у меня есть нечто другое — я рос среди мужчин. О, эти часы мне запомнились лучше, чем некоторые крупные события моей жизни. Я совсем не помню, как Петя женился и когда отец привёл сиделку, на которую переписал квартиру, зато я разбирал донный взрыватель за 29 секунд. Удивительный и совершенный механизм — наш мозг. Мой командир взвода Бычков, командир роты Вылегжанин, командир батальона Соколов, командир отделения Евстафьев, старшина Корягин… Но и это был не мой дом: меня хвалили, когда это было нужно, я часто мучился, пытаясь доказать всем, что хороший офицер, а счастья не прибавлялось.       Отец умер перед тем, как я ушёл в армию. С этого момента я никогда не ныл, не жаловался, я стал мужчиной.       Может быть, детство испоганило мне жизнь больше, чем я думал.       25 августа       Нас перевели в Ленобл. с задержкой в один день. Я в принципе не вызвал интерес. Даже не познакомили толком, увели показать кабинет и начали объяснять, что буду читать теорию, иногда выезжать на полигон, и всё. Я сразу их успокоил. Так и сказал: «Понимаю, что опыт есть, а вот руки — нет». Посмеялись. Понял, что полевых здесь не любят, любят либо кабинетных, либо совсем простых.       Кормят вкусно. Давно не ел куриные котлеты. Готовят так же, как бабушка — сперва обжарить, потом потушить… Пока вспоминал детство, подошёл доктор Белкин — главный по санитарной части, спросил разрешения присесть. Первое, что бросилось в глаза — тонкокостная интеллигентная физиономия, потом — зализанные волосы, причём не сказать, чтобы их было много, и я не понял, зачём он это делает. Это то же самое, если я буду бриться налысо, чтобы показывать шрам на голове или ходить с расстегнутой рубашкой. Глупость.       — Майор? — уточнил он, слегка растягивая слова, и аккуратно поставил поднос. — Откуда, если не секрет?       — Северный Кавказ.       Он улыбнулся из вежливости, и я готов был провалиться под землю. Понял, что соврал.       — Если позволите, это минно-взрывное?       Да, конечно.       — Конечно-конечно, — сказал он по-дурацки. — Как у Ремарка: «Человек привыкает ко всему, даже к тому, что его разрывает на части».       Ремарка я не читал. Теперь была моя очередь натянуто улыбаться, но Белкин быстро сменил тему.       — Я сам служил. Капитан медицинской службы, начальник медслужбы батальона Белкин А.В., — он отсалютовал. — Перевёлся год назад прямо с Северного Кавказа.       Надоело?       — Скажем так… — он показал зубы. — Выработал ресурс. Если хочешь, могу потом посмотреть.       Не хочу. Нет.       Он не стал мучить меня дальше. Мы молчали, пока ели. Он ел очень аккуратно, разрезая котлету ножом, а я думал, вот бы побыстрее приехал Валера. Я одичал.       — К тебе будут присматриваться, — сказал Белкин напоследок.       Не понял, что это значит. Решил держать язык за зубами. Не помню, правда, сказал ли об этом Валере.       На него смотрели, как на агитационный плакат. Заметил, что офицерство разделилось на два лагеря: восторженные и циники, хоть последние старались не показываться. Были и те, кого я не мог разгадать, например, армянин у окна показался зажравшимся мудилой, которому было невтерпеж перекинуться с кем-то парой словечек. Потом он глянул на меня, и я понял, что он был намного сложнее, чем хотел казаться. Нет, что-то точно было не так.       Это всегда интересно, как Валера входит в незнакомое помещение. За пару секунд оценил всё и всех, нахмурил брови. Что-то его сильно взбесило.       — Капитан, из разведки, — сказал подполковник, представившийся как Ерёмин.       — Откуда именно? — спросил другой.       — Служил, — красноречиво ответил Валера.       — Ну, мы понимаем, — сказал Ерёмин. — У нас тут, конечно, не тот уровень, но ваш опыт нам крайне интересен.       На тупые прямолинейные вопросы последовали такие же ответы: «командовал группой», «работали», «разное», но чем меньше он говорил, тем больше радовались полковники. Свиные красные морды заблестела от возбуждения.       — Мы вам даём роту, — сказал один. — Толковые есть.       — Разберёмся, — подытожил Валера.       Подумал, что на вопросы Белкина нужно было отвечать так же. Когда вышли покурить, он по-прежнему хмурился.       — Что тебе не понравилось? — спросил я.       — Всё, — ответил он. — Хуйня какая-то происходит.       Лаконичные слово «хуйня» и правда показывало высшую степень обеспокоенности, он не всегда так выражался.       И правда, что происходит? Мы не были дома всего лишь год.       28 августа       Вечером остался один. В кабинете стоял допотопный компьютер, но интернет должен был быть. Я сначала решил просто проверить почту, но там было как всегда пусто, поэтому открыл новости — и завис.       Везде пишут про митинги. Открыл фотографии: толпы на улицах и на площадях, держат белые ленточки. Я не сразу понял, что это центр. По лицам вроде не маргиналы и не пьяницы, обычные люди, есть даже студенты. Оказалось, это уже не первые митинги, прочитал про марши, про какие-то фальсификации, как их бьют и грузят в автозаки. Я не понимал, где нахожусь. Когда мы уезжали, ещё жили по-другому.       Не хочу в этом разбираться, да и какое это имеет отношение ко мне? Я совсем не могу спать, у меня постоянно печёт плечо, особенно, когда остаюсь один. Таблетки не помогают, я уже выпил 2 на ночь. Что будет, если выпить ещё одну? Зря прочитал побочки. У меня и так болит голова, не хочу просрать первый рабочий день.       Пишу и смотрю на крюк рядом с люстрой. Это какая-то глупая шутка. Зачем здесь крюк?       Если выпить ещё одну таблетку, будет 0,4 мг. На 0,06 мг больше, чем нужно мне. Во вкладыше сказано, что можно, но с осторожностью, но что значит «с осторожностью»? Когда будет поздно? Почему в одной таблетке 0,06 мг, а не, скажем, 0,05? Это же нерационально.       Голова уже не болит, а будто сжимается изнутри. А вдруг у меня микроинсульт?       Вроде написал, и стало полегче. Когда начинаю перечитывать, неосознанно анализирую, так и так, какой микроинсульт в 36 лет, да и меня всего просветили на МРТ, просто мышечное напряжение.       29 августа       Тяжело встал. Опаздывали на завтрак на 15 минут, но я, по правде говоря, совсем не хотел есть и шёл только ради того, чтобы он снова не сорвался на меня.       Пока стояли в очереди, на нас снова выставились, мы почему-то всем были очень интересны, видимо, других уродов в корпусе нет. Я очень боялся уронить поднос. Не уронил, надо же, даже съел одно яйцо, от второго меня вывернуло бы там же, я не хотел давать им лишний повод для обсуждения. У яиц отвратительный запах, как и у говядины. Может, стоит проверить желчный?       Валера смотрел на меня в упор. У него очень красивые живые глаза, по крайней мере, были когда-то, но я вижу их отчётливо. Синие. Вот у лошадей бывают синие глаза. Старик говорил, что когда у коня синие глаза, он слепой.       Валера наклонился через стол и сказал тоном, который мне сразу не понравился:       — Жрать будешь?       Я посмотрел на кашу, бутерброд, чай. Жри сам, если хочешь, у меня поджелудочная работает как надо.       — Будешь.       Опять по новой. Не нужно приказывать мне, я не твой сержант.       — Это рекомендация, — продолжал он, не моргая. — С херовым исходом, если не выполнишь.       Понял, жру. Картина, наверное, запоминающаяся — и каша, и бутерброд, и чай норовят выйти наружу. Ох, Валера, тебе это расхлёбывать! Он уже следит не демонстративно, а искоса, параллельно наблюдая за тем, что происходит вокруг. Потом начался стандартный допрос, пил ли таблетки, сколько, голова болит? Конечно, болит, я сам себя накрутил. В один момент он похлопал меня по ноге под столом, так, что я сразу замолчал.       — Ешь, — сказал он уже обычным голосом. — Сидишь один, лезешь в интернет, читаешь всякую хуйню, а потом плохо.       — Ты видел? — спросил я, чтобы хоть на что-то отвлечься.       — Нет, и не хочу, — снова перебил меня он. — От тебя требуется одно. Встал утром и пошёл в столовую. Всё.       Резонно. Мы ведь, солдафоны, упрощены до предела: пожрать-посрать, можно ещё тётку найти себе поприличней; мне стало очень смешно. Видимо, от транквилизаторов я совсем отупел.       Вспомнил, как в университете показывали опыт по усталости материала. Его любят на кафедре сопромата, потому что он наглядный и не требует сложной аппаратуры. Берут стандартный образец, чаще всего металлическую балку или пластину из конструкционной стали с заранее известной границей текучести и пределом прочности. Образец фиксируют в зажимах испытательной машины так, чтобы исключить паразитные степени свободы: только чистый изгиб или чистое циклическое растяжение-сжатие без кручения и без перекоса осей.       Дальше включается нагрузочный цикл. Не статическая нагрузка, а строго периодическая — синусоидальная или близкая к ней по форме. Амплитуда заранее выбрана ниже предела прочности, иногда даже существенно ниже предела текучести.       С каждым циклом в кристаллической решётке накапливаются дислокации. Сперва они перераспределяются, потом начинают локализоваться в зонах максимальных напряжений, чаще всего у микротрещин, рисок, геометрических переходов. Постепенно формируется усталостная трещина. Её рост происходит не линейно, а ступенчато, то есть каждый цикл нагрузки добавляет доли миллиметра. Скорость роста зависит не столько от величины нагрузки, сколько от уже накопленного повреждения, поэтому в какой-то момент оставшееся сечение уже не способно перераспределять напряжение, и разрушение становится лавинообразным. Щелчок. Хрупкий излом. Конец.       Самое неприятное в эксперименте именно то, что невозможно предсказать момент разрушения.       Целый день провёл в кабинете, вспоминая теорию. Задержался, как и всегда, но на обед должен был успеть. Пока искал выход, наткнулся на трёх бугаев, зажавших в коридоре задохлика, видимо, тупого. Были бы мозги, давно нашёл бы себе друга и защитника. В школе у меня был Петя — спортсмен, идиот, но душа-парень, мы ещё долго общались после выпуска. Я по привычке замахнулся на них правой рукой — ага, которой нет, — и почувствовал себя глупо, но они так испугались, что ничего не заметили. Сказали, что из Валериной роты, я зачем-то напугал их ещё сильнее, хотя, как думаю сейчас, к лучшему.       Задохлик поднялся по стенке, зажимая рукавом разбитый нос. Я посмотрел на именную нашивку. Хренов Д.Д. — хуже фамилии не найти. Новобранец Хуй, новобранец Член — малый список позывных, которые ему придумают.       — Давай отведу тебя в медпункт, — сказал я.       — Спасибо, товарищ майор, — ответил товарищ Хренов слишком уж ровным голосом. — Мне надо на физическую подготовку. Капитан меня убьет!       — Не убьёт. Я сниму тебя с занятий, — сказал я, и только тогда товарищ Хренов позволил отвести себя к врачу.       Я стоял в дверях, а медсестра — крупная, неприятная женщина с очень грубым крикливым голосом, заливала перекись ему в нос. Я смотрел на товарища Хренова в упор, а он отводил глаза в сторону, не выражая при этом ни обиды, ни участия. Его жалкий вид вернул в школьное прошлое, где я — такой же мальчишка, стирал рубашку в туалете.       Поддался какому-то странному внутреннему порыву и сказал:       — Не показывай им, что тебя это трогает. Людей ненавидишь, когда их поступки важны. Ничего подобного ты не должен чувствовать.       Он кивнул и шмыгнул носом, выпуская сукровицу.       — Боже, парень! — взвизгнула медсестра.       Забавный он, этот товарищ Хренов.       Не знаю, о чём ещё написать.       Забавный мальчишка Хренов.       Запись из личного дневника       В нулевые приехал в Чечню, но эта война была не такая, как первая, нас перекидывали из одного военного городка в другой. Ясно помню таблички на русском: «Добро пожаловать в Ад», «Вы должны знать, что вас ожидает», «Долой оккупант». Когда проезжали мимо местных жителей, они плевали в нас. Мы постоянно наблюдали следы боевых действий — сгоревшая броня, гусеницы вдоль дорог… Было как-то невероятно. Понимали, что это части механизма от одной единицы техники, когда башня или гусеница лежала в ста метрах от основного танка. Это уму непостижимо, как на такое расстояние могут разлетаться части механизма.       Первый бой случился в 24 городке. Наступило время ужина, мы собрались в столовой, начался обстрел. Стреляли трассерами, а нам невдомёк, что так враг корректировал стрельбу. Трассеры попадали в кирпичную кладку, где-то кирпичи рассыпались, это завораживало. Мы же только вчера стреляли на полигонах! Командиры стали кидаться на нас, орать «Ложись! Ложись, мать вашу!» — и трехэтажный мат, и в этот момент открыли настоящий огонь. Десять человек упало замертво, ещё четверо умерли в госпитале.       Когда всё закончилось, я сидел снаружи казармы, курил, меня трясло. В институте нас такому не учили, да и на сборах такого не было. «Я не могу воевать! — в ужасе размышлял я. — Я же только умею разбирать и собирать взрыватели».       Подошёл капитан, протянул бутылку водки, между нами завязался разговор. Я расслабился, он начал спрашивать меня, есть ли жена, любовница, подружка. Я покачал головой, и он стал гладить по волосам, потом по плечам, по спине, нежно так гладил.       Никто меня не поймёт. После боя остаются одни инстинкты, хочется пить, жрать, заниматься сексом. Руки, ноги, мысли, ощущения — всё это вообще не подчиняется, живёт своей жизнью, самое главное — у меня исчезли проблемы с потенцией. Может, меня просто никогда не возбуждали женщины?       Он отвёл меня за толчок, мы подрочили друг другу, потом он попросил не брать всё близко к сердцу. Если рассуждать логично, капитан был хорошим мужиком, часто помогал нам, когда просили, но этот случай как-то запутал меня. У меня появилось отвращение к себе, в первую очередь; в моей голове не укладывалось, как можно просто так засунуть руку в штаны, а потом делать вид, что ничего не случилось. Все-таки мне было всего 23 года.       Хоть я пришёл в армию с офицерской должностью, давать взвод не собирались и, надо сказать, к лучшему. Таких, как я, там хватало — с корочкой, но без опыта за плечами. Меня определили работать со взрывателями и набираться знаний, но вместо этого хорошенько отмуштровали.       Муштра там была такая, что я ещё несколько лет покрывался холодным потом, когда слышал ор.       Первое, чему нас научили — беспрекословно подчиняться командиру. Думающий человек тормозит роту, а тормозящая рота несёт потери. В этом была своя логика, я и сам потом учил солдат этому, правда, через авторитет и без физического насилия. Всё-таки инженеры должны думать в рамках тех обстоятельств, которые предлагают. Нас же поднимали среди ночи просто так. «Подъем, суки», и ты стоишь на плацу в одних трусах. Отлично, если при этом идёт дождь и минусовая температура. Дальше начиналось — отжимания, бег в противогазах и без них, пока кто-то не начнёт блевать. Блюёт — плохо, значит, слабый, не блюёт — тоже плохо, значит, ленится.       Били. Замешкался — получил, не понял команду — получил, понял, но сделал не так — получил с замахом и по лицу. Причём били не только сержанты, офицеры тоже, иногда с каким-то холодным расчётом. Один раз солдат не успел лечь при команде «в укрытие», так лейтенант подошёл и ударил его прикладом в затылок. Нет, встал потом, через час уже бегал. Вот это было нормой. Капитан тоже любил проверять меня.       Были и перегибы. Один старшина любил «воспитывать» через удушение, обхватывал шеи солдат огромными отёкшими руками и прижимал к стене, пока они не начинали хрипеть и обмякать. Его потом сняли, но за воровство.       К боли привыкаешь так или иначе, а вот к осознанию, что они это делают не из злобы и уж тем более не из ненависти — нет. Валера должен был стать положительным героем в этой истории из-за своего обострённого чувства справедливости и тонкого понимания мира, которое он, конечно же, не любит показывать, но он воевал почти 20 лет и теперь мало чем отличается от старшины.       А ещё он спас мне жизнь, ринулся в самое пекло, пока другие уносили ноги. Как бы там ни было, в глубине у каждого человека есть что-то хорошее, но глубины у всех разные, и порой донырнуть у себя в душе до этого хорошего не каждый может.       4 сентября       Ла-ла-ла.       Ха-ха.       Что хотел написать?       Юнкеры (как сказал бы Валера — любитель не просто интербеллума, а вполне себе беллума) которые не связаны с инженерией, не понимают, зачем меня слушать. Для них «взрыватель» — это либо «вставил — бахнуло», либо «не бахнуло, и хорошо». Нужно было как-то их заинтересовать.       Я думал, что это обычная учебка, пока на меня не вывалили кучу бумажной работы. Никогда не понимал, как офисники сидят за компьютером по 8 часов в день. У меня сразу заболела и спина, и рука (потому что я всё-таки не мог позволить себе писать как курица лапой), и голова. Захотелось на полигон. Стал скучать по войне.       В общем, преподаватели здесь не учат, а предлагают безопасную площадку для освоения материала. Мне сказали, что лекции должны совпадать с программой. Кто я такой, чтобы спорить? Но утренние построения!.. Даже их проводят для галочки. Дежурный офицер читает список, половина слушает, половина думает о своём — в общем, какой-то бардак.       Сперва решил послушать коллег. Просидел на их лекциях три дня, как полагается новому преподавателю, и чуть не сдох со скуки. Я уже не ожидал услышать разбор ошибок, но не было даже примеров. Солдаты сидели, как мебель, даже не потому, что они тупые (хотя, не без этого), им не дали ни повода думать, ни причины запоминать.       Практика — отдельная история. Полигон есть, техника есть, макеты новёхенькие, но всё обучение сведено к тому, что инструктор показывает, а солдат повторяет. Получается стерильный процесс, в котором нельзя ошибиться, а значит, нельзя и научиться. Тогда же понял, почему ко мне будут присматриваться.       Первое занятие провёл «как надо». Сам от себя такого не ожидал. Во время второго занятия стало чуть лучше. Я представился, открыл конспект, начал с определения:       — Взрыватель — это устройство, предназначенное для приведения боеприпаса в действие при наступлении заданных условий…       Готов был рассмеяться, честное слово. Солдаты всё равно даже не смотрели в мою сторону, кроме одного — товарища Хренова. В его глазах читалось полное непонимание, но в то же время желание запомнить каждое слово. Не совру, если скажу, что мне стало приятно.       Двинулся дальше по конспекту, и в воспоминаниях всплыл Ливан. Тогда впервые увидел, как со взрывателями работают не по инструкции. Упоминул об этом, Хренов просиял, поэтому не мог не рассказать.       Хорошо запомнил, потому что в тот день поверх ожога на руке появился другой ожог, и пришлось пить 800 мг Ибупрофена. Жара была под 50, господи! С ротой работали по остаткам после авиаудара. Израиль применял кассетные боеприпасы с суббоеприпасами, у которых взрыватели имели систему самоуничтожения. По крайней мере, в теории.       Я предположил вот что: если они не сработали при падении, должны были ликвидироваться через заданное время, но с ними ничего не случилось ни через сутки, ни через неделю. Для дальнейшей работы нужно было понять, почему такой огромный процент отказов. Цилиндры и шарики с лентами (чтобы стабилизировать падение, видимо) лежали везде: на улицах, на крышах домов, в кустах, где устраивали толчок, и не каждый местный понимал, что может подорваться.       Мы тогда разбирали их, а я, как офицер, и вовсе разбирал в числе первых и зарисовывал схему. Хорошо, что она оказалась как у стандартных взрывателей: инерционный предохранитель, заблокированный до момента отделения, боевой взвод; из-за простоты строения мы могли вовлечь в работу много солдат. Что меня поразило, так это пыль. Пыль была во всех механизмах.       Я тогда чуть не потерял человека. Мужик из местных помогал нам. Он поднял взрыватель и повертел в руках, как и десятки солдат до него, но этого хватило, чтобы неожиданно сработал замедлитель. Мы потом долго разбирали, почему так вышло, и я впервые всерьез столкнулся с тем, что расчеты — хрень собачья.       Это им и сказал, правда, уже другими словами. В документации у тебя температура от и до, влажность такая-то, нагрузка такая-то, и при этих параметрах он работает предсказуемо, а потом ты попадаешь в Ливан, где пыль мельче муки и забивается в зазоры, меняя коэффициент трения. Да, восток — дело тонкое.       Вдруг начали слушать, даже те, кто до этого смотрел в телефон. Хренов вообще выпрямился так, будто его ударило током. Поймал себя на мысли, что мне становится интересно. Всё же закончил занятие как требовали, сделав опрос и выставив оценки.       Поставил всем двойки, вот такой я мудила. Пусть приходят на пересдачу.       6 сентября       Очень плохо. Вырвало всем, чем поужинал, не успел даже до раковины дойти. Нужно снова проверять желчный, хотя три месяца назад мне ставили дисфункцию. Может, появились камни? Я не ел ничего вредного.       Мне очень стыдно. Куда деть майку? Видимо, придётся выкинуть. Инвалид есть инвалид. Он не инженер, он — инвалид. У него ничего нет, инвалид есть инвалид. Когда пишу, кажется, что легчает, а как только ложусь, начинает мутить. Попытался открыть окно, но ручку заклинило, и я чуть не навернулся носом о стол. Инвалид! Беспомощный, ни на что негодный инвалид.       Теперь лежу в вони. Плечо жжёт так, словно на него накручивают раскалённый винт. Чувствую руку, чувствую, как двигаю пальцами, но когда смотрю на неё, вижу культю. Культя жуткая, шрамистая, будто руку жевали, прежде чем отхватить.       Выпил ещё 0,06 мг.       Всё страшное уже произошло.       8 сентября       Шатает весь день. Сегодня не было занятий, решил понаблюдать за Валерой. Соскучился, надеялся, что он тоже. Он вывел роту на плац раньше времени, ещё до подъема. По классике прошел дождь, и им пришлось бы отжиматься прямо в лужи. Встал у стены, чтобы не мешать, но он увидел меня сразу и не отводил взгляд до того момента, пока я не кивнул. Видимо, вид у меня был странный.       Построил их быстро. Сразу было видно, что зелень — стоят, переминаясь с ноги на ногу, зевают, кто-то пытается перестегнуть ремень. Мне даже стало их жалко. Валера ничего не говорил, просто смотрел, и этого хватило.       Они занервничали и начали вспоминать, что значит встать по стойке смирно. Удивительно, какое впечатление производит его взгляд. Разошлись по команде, но по команде «построиться» засуетились, затолкались, и строй сместился вправо.       Валера подошёл к одному и схватил за макушку, чтобы поставить голову прямо.       — Ты куда смотришь?       — Прямо, товарищ капитан, — пролепетал солдат.       — Это, по-твоему, прямо? — продолжил он ровным голосом, не отпуская, и солдат начал трястись.       На второй раз получилось лучше, всё-таки роту ему дали смышлёную. Не сравнить с его группой, конечно, да и группой его стаю можно назвать с натяжкой. До сих пор противно вспоминать, как Белуга смотрел на Валеру, открыв рот. Он, если честно, был туповатым для спецназовца, но очень преданным, да и Валера был не из тех командиров, кто потерпит равного себе в пределах одной группы.       Помню один эпизод. Они вернулись в лагерь после выхода, все в крови, но в полном составе. Господи, сколько на них было крови!.. Некоторые сразу завалились спать, не снимая экипировку, и тут Валера приказал подниматься, ничего не объясняя. Они даже не сразу поверили. К тому времени Белуга уже поднялся и подошёл. Казалось, он предугадывал приказы.       — Задача?       — Через 3 минуты вся группа на выходе.       — Понял.       И всё, никаких споров и уточнений. Белуга поднял всех, хоть и пинками, и матом. Через 3 минуты действительно стояли на входе, скрипя зубами, и ещё минуту, пока Валера медленно ходил вдоль строя. Ему что-то не понравилось, и группа собралась заново; вернулись ровно на те места, где сидели, а потом ещё несколько часов драили форму.       Ночью видел их совсем другими. Те же люди, которых Валера муштровал днём, развалились на рюкзаках, и ржали, дожёвывая сухпай. Валера сидел ближе к огню и чистил свою обожаемую Беретту, но группа задевала и его.       — Ты, Пёс, как этот… вечный двигатель, — говорил Белуга, поблескивая глазами, словно мальчик. — Тебя бы в генератор, и всё. В электрокризисе не будем.       — Ты только пиздеть умеешь, — лениво отмахивался он.       — Зато стабильно!       И снова сидят, ржут. Никогда не понимал боевые братства. Может, я просто завидовал; у меня никогда не было таких подчинённых, как Белуга.       Тем временем Валеру понесло. Лечь-встать-бегом-упор лежа, и без пауз. Команды специально давались вразнобой, чтобы солдаты не успели привыкнуть. Вот и Хренов замешкался. Валера оказался рядом мгновенно, схватил за шиворот и опустил на плац, показывая эталонное исполнение. Хренов должен был радоваться, Валера мог ведь впечатать и носом, но вместо этого он скорчил траурную физиономию. Боже, он ведь совсем ребёнок…       — Ты чего ждёшь? — спросил Валера, прервав задание.       Молчал.       — Приказа 2-го? Его не будет.       Остальные слышали и теперь готовы были сделать всё, чтобы не привлекать к себе внимание, но это пока. Потом они будут рады, чтобы Валера на них просто посмотрел.       Так он их гонял час, потом подошёл ко мне и попросил сигарету. Я знаю отговорку, поэтому покупаю побольше. Как мне может быть жалко сигарет?       Он застегнул мой китель, расправил воротник, решив, что я не смог, но мне было как-то всё равно, моей задачей на сегодня было просто встать с кровати и умыться. Тогда же почувствовал, что на улице холодно.       — Ты бы пожалел их, — сказал я.       — Они контрактники.       Я растерялся, честное слово. Они совсем не понимают, что их ждёт, особенно такие, как Хренов. Что они вообще понимают?..       — Печально, — признался я. — Мы в своё время хоть как-то были подготовлены морально, а эти пришли за зарплатой и ипотекой.       — Поймут, — ответил Валера и выдохнул дым в сторону.       В этом, пожалуй, и заключается ключевая разница между нами. Я всегда ищу оправдания, он — нет, у него всё проще: сделал выбор — отвечай. Тогда же заметил, что у него содрана кожа с щеки. Опять выбривал скулу, где у него чуть плотная и рыжеватая щетина, но к вечеру всё равно будет видно.       — Устал? — продолжил Валера. — Пошли ко мне, у меня есть сервелат. Приходи ко мне.       Нет, я снова не смог. Мне очень стыдно.       Инвалид есть инвалид.       Запись из личного дневника       У Валеры был позывной «Пес», и в первую встречу я сразу понял, почему именно.       В тот день, 6 лет назад, жара была страшная, больше +50. Я был ещё капитаном. По своим контактам журналисты договорились, чтобы мы сопровождали их в Бейруте. Мы встретились на блокпосту и уже вместе с силами безопасности отвезли их в Тир. Там и солдаты, и пресса жили в больнице, других безопасных мест не было.       Он стоял на входе, загораживая проход спиной — огромный, как шкаф, волосы белые, выгоревшие, загорелый, и загар был у него такой оранжевый. Все его обходили, а он, как бы это помягче сказать, настойчиво просил лейтенанта переодеться как местный срочник. На том была раскраска «камыш», а 6 лет назад её носили только контрактники, и если бы он такой красивый попал в плен, его бы выпотрошили и завернули в форму как рулет.       В общем, Валера говорил лейтенанту, чтобы он её не надевал, а тот такой: мне всё равно, пусть знают! Я подошёл к ним и подметил, что они оба одеты в облегчённые берцы, «резинки» так называемые, и только по одному этому факту сделают вывод. Если бы у одного были берцы, а другого кирзовые сапоги, тогда бы ещё можно было предположить, что он купил их или обменял на что-то. Когда у всех — всё понятно.       Валера повернулся ко мне, поднял белые, торчащие, как у дворняжки, брови, и сказал:       — Чё умный такой?       — Не буду умным, кого-нибудь пришибёт блиндаж или доска из невзрывных заграждений.       — Когда умным быть положено по званию — это хорошо, — он улыбнулся. — Товарищ инженер, а теперь свалите нахуй.       Одним словом, мы сразу понравились друг другу.       Второй раз встретились через неделю, нас временно прикомандировали к его группе. Работали по схеме здания. Ничего сложного — 3 этажа, лестничные проёмы были целы, а вот перекрытия частично разрушены. Такие любят минировать на отходе.       Он подошёл, не снимая шарф с лица. Меня сразу это напрягло, понял, что он из «контрактной мясорубки». После Второй Чечени постоянно вербовали парней, готовых делать работу, которую регулярная армия не всегда хотела делать или, по крайней мере, не могла делать открыто. ЧВК в те годы не существовало в привычном смысле, это были разрозненные группы, состоящие из частных охранных структур, групп при ведомствах, нештатных специалистов и обычных контрактников, которые решили подзаработать.       Показал, где вход, выход. Начали разбирать, где могли оставить закладки, и вдруг капитан Пёс спросил:       — Где бы ты ставил?       Я? Лестницы, всегда лестницы. У первого пролёта, чтобы не дать зайти, у второго, чтобы добить тех, кто увернулся, плюс дверные проёмы на втором этаже.       — Чё по времени?       Если бы уходил в спешке (а они уходили в спешке), то ставил бы на растяжках или нажимных.       — А если есть мозги?       — Тогда комбинированные. Сюрпризы.       Я посмотрел на него. По глазам видел, что он усмехается. Мудила.       — Понял, — сказал он.       Тогда же заметил, что на левой руке не хватает пальца, на правой — двух. Отрезаны, что ли… Отогнал от себя эту мысль. На этом разговор закончился. Принял к сведению и ушёл работать, а я ведь потратил на него 20 минут.       Меня не интересовала работа спецназа, скажу честно, мы занялись другой, непосредственно нашей задачей. Работали по дороге после ночного обстрела. Сержанты с составом шли впереди, искали закладки и передавали взводным всё, что видят. Нашли одну — самодельная, примитивная, но с хорошим замыканием, и обезвредили за 15 минут. Похвалил их. Хорошие были ребята, «голодные профессионалы». Пока возился с ней и объяснял взводным что к чему, мой Соколов общался со связистом. Он вернулся очень бледным.       — Товарищ капитан, — Соколов пожевал язык, — в радиусе километра от дома всё вынесли. Будете закрывать?       Сука, как же я злился! Буду, конечно же, буду, иначе мне не дадут премию. Трупы пришлось скидывать на местных. Что я мог ещё сделать?       Я не любил, когда людей убивают просто так, но в то же время я понимал специфику работы ГРУ и спецназа. Они всегда зачищают территорию, которую исследуют, и не дай бог, если там окажутся наши солдаты — они ведь тоже пойдут под нож. В тот день под нож пошли рыбаки и 2 каких-то семьи. Я успокаивал себя тем, что никто в здравом уме не будет отшиваться в зоне боевых действий, особенно той, что взята под контроль белолицыми. Вы бы видели наши рожи.       Говорят, спецназ искал там схрон или связных. Не знаю. Никто не стал разбираться, но я видел, что они даже не стремились зайти аккуратно, быстро сделали зачистку и двинулись дальше… Всё-таки это война.       И всё же он был мне интересен.       Интересен, вот и всё.       11 сентября       Не отзвонился психотерапевту. Он всё равно не помогает, особенно когда пытается вытянуть из меня подробности службы. Так и хочется сказать: «Знаешь, мужик, чудо, что мы можем хоть как-то функционировать на гражданке». Удивительный орган — наш мозг.       По-прежнему чувствую себя очень плохо, после завтрака вставил два пальца. Надеюсь, Валера это не заметит. Немного появилось чувство голода, это ведь хорошо? Когда шёл на отработки, меня ещё немного шатало. Может, попробовать выпить 0,12 мг сверху? У меня всё равно бессонница.       Не ожидал, что кто-то придёт отрабатывать, но у дверей стоял товарищ Хренов. Пришлось на время забыть о своих болях и поспрашивать что да как: нашёл ли он себе друга, что у него с оценками и как обстоят дела с товарищами.       Неожиданно Хренов расчувствовался и выдал:       — Знаете, товарищ майор… Мы говорили о девушках, ну я и… ну, девушкам же тоже должно быть приятно.       Сел передо мной за парту, уши побагровели. Я даже не сразу понял, к чему он клонит.       — И? — спросил я.       — Ну… я подумал, что если… если я не умею… ну… нормально… то это… неправильно. Мы с пацанами говорили. Они говорят, что надо… ну, не надо… За это побили.       Хренов окончательно запутался и замолчал.       Значит, сидит передо мной солдат. Не самый крепкий, не самый умный, утром его возили лицом в грязи, и вот он приходит, чтобы поговорить не о том, как его гнобят или как ему сложно, а о женщинах. Как будто по моей физиономии не видно, что женщины не подпускали меня к себе ни на шаг.       Сколько тебе лет?       — 23.       Почему не говоришь с родителями?       — Я из детского дома, товарищ майор.       В 23 я сидел под обстрелом и думал, как бы не обосраться от страха, а потом стоял за толчком и пытался понять, что делать, когда чужая рука лезет в штаны.       — Слушай, — сказал я, — у тебя сейчас другая задача. Научись нормально выполнять строевую и не теряться, когда на тебя орут, ладно?       Он захлопал глазами. Честно? Выбесил. Я представил, как достаю из-за пояса Глок 17 и стреляю в него, а потом в каждого засранца, посмевшего открыть рот у меня на занятии. Как же хорошо, что у нас забрали оружие, да и Глока со мной уже давно нет, остался валяться где-то в Сирийском госпитале, сучий Глок 17, из которого сам представитель американской нации всадил в меня пулю. Как же хорошо стрелял этот Глок 17, затвор щёлкал не переставая, как по маслу, сука, менялся магазин. Я поехал крышей. Мне страшно и радостно.       Хренов очень внимательно смотрел на меня. У него большой нос, редкая щетина и ещё детская опухлость. И моргал он как ребёнок, сначала одним глазом, а потом вторым, и вот-вот улыбнулся бы. Он же совсем ребёнок…       Я нашёл в себе силы спросить:       — Ты что сдавать пришёл?       — Донный взрыватель.       — Так сдавай.       Он стал нести какую-то хрень, впрочем, я его не слушал. В моей голове что-то перемкнуло, было такое чувство, что я опустел в эти секунды, когда мысленно убивал его. Психотерапевт сказал бы, что это взбунтовалось моё подсознание, что я вижу в нём себя, причём в лучшем виде, но Хренов ребёнок, а мне уже 36. Я успел хапнуть Чечню и в Абхазии побывать, и в Дагестане, и в Ливане, и в Грузии, и в Африке, и в Сирии, и ещё чёрт знает где. Ко всему прочему, я осознанно пошёл на этот шаг, а он просто никому не нужный бездомный мальчик, у которого было два пути: либо в армию, либо на зону.       Он, скорее, похож на Валеру. До совершеннолетия Валера метался по детским домам, где действительно приходилось выживать, поэтому в армии его уже ничто не могло остановить, он готов был сделать всё, чтобы никогда больше не возвращаться в детдом. В такую жизнь порой не веришь, но знаешь наверняка, что она — самая настоящая. И Валера, и Хренов хорошо понимают, что значит жить. Такие люди не ломаются хоть в 36, хоть в 23.       Хренов закончил и снова посмотрел на меня в ожидании.       — Всё, зачёт. Иди, — сказал я, чтобы побыстрее от него избавиться.       Он отдал честь и ушёл, оставив меня наедине с душевной болью.       Чёртов Хренов! Лучше бы сослуживцы тебя придушили.       14 сентября       Уже ни о чём не получается думать, только о том, как мне хреново. Виновата ли в этом рука? Может, депрессия появилась задолго до руки, может, из-за неё у меня была дислексия? Из меня, конечно, херовый психолог, но голова у меня начала болеть ещё в Сирии.       Один раз нас послали разблокировать блокпост в Дейр-эз-Зор. Мы прибыли туда и держались, пока майор Зяблик не смог заключить перемирие не абы с кем, а с Фронт ан-Нусра. У захваченных солдат не было ни еды, ни воды, ни лекарств, многие были ранены. Когда мы добились встречи с ними, у одного солдата развилась гангрена, он не мог трезво соображать, мне пришлось решать за него.       Я взял сапёрную лопатку, наточил её и отрубил ему руку. Солдаты разорвали свои майки, платки и замотали культю. Он выжил, а у меня сильно разболелась голова и не проходила неделю. Это первое, что я вспомнил после кратковременной амнезии. Хотя, не особо она и кратковременная — некоторые события до сих пор не могу вспомнить, а прошёл год.       Был ещё какой-то случай… Нет, не помню. Инвалид есть инвалид.       Хотел зайти вечером к Валере, но вместо этого спустился на первый этаж общежития, где работает телевизор. Армянин сидел на диване и жевал конфеты, уставившись в экран. Заметив меня, он протянул коробку.       — У меня аллергия на шоколад, — сказал я.       Он сочувствующие покачал головой и снова уставился в экран. Он и правда похож на депутата — волосы залиты лаком, сам в рубашке, начищен, но не по-Валериному, а по-пижонски. Посмотрел на руки — нет, кольца нет. Странно, женщинам нравятся такие мужчины.       Тоже посмотрел в телевизор. Сперва говорили, как у нас обострились отношения со всем остальным миром, потом показали кучку протестующих с плакатами в руках. Кислорожий хлыщ, одетый в костюм-тройку, настойчиво убеждал, что все несанкционированные митинги, демонстрации, даже пикеты будут жёстко пресекаться, их участники — «подвергаться безусловному задержанию».       Армянин картинно усмехнулся. Правда же, раздражает.       — Тысячи людей не спрячешь.       Я не знал, что сказать, поэтому отшутился:       — Может, всего этого и нет на самом деле. Выключили камеры, и всё, порядок.       Он присмотрелся ко мне, словно прикидывал, нужно ли продолжать любезничать или нет.       — Ты из ЧВК?       Видимо решил, что нет. Я качнул головой; они всё равно узнали бы.       — Значит, ты должен понимать, пойдут ли солдаты против своих.       — Сперва нужно понять, свои ли они, — ответил я прямо.       — Вот я, — он указал на грудь, — свой?       О господи! Почувствовал, что попал в ловушку, и попробовал соскочить.       — Я не расист, знаешь, и тем более не либеральный расист. У меня есть знакомый-чеченец, отличный парень. Я имел в виду не цвет кожи. Ты вот этих людей знаешь? Они тебя знают? Ты им нужен?       — И я не имел в виду цвет кожи, — сказал он и грустно улыбнулся. — Они верят в людей, которые пообещали защищать их. Хотят верить, по крайней мере.       Я пожал плечами. Я всего лишь инженер и не разгоняю митинги.       — Ну, это пока, — сказал он, доедая конфету, и протянул левую руку, увидев, что у меня нет правой. — Левон.       Я пожал её, вдруг стало невыносимо стыдно.       — Правда не знаю, что тебе ответить, — признался я. — У меня сейчас много других проблем.       — Вот поэтому всё и развалилось.       Мой кивок можно было интерпретировать как легкомыслие, но мне было интересно и поэтому — не страшно. Вот честно, я не играл, мне не свойственно играть в таких случаях. Я действительно не боялся, что меня за этот кивок сдадут и уволят, к тому же у меня появился стимул прожить ещё неделю.       — У меня есть реабилитационный центр для солдат, — сказал Шахян после паузы и протянул визитку.       Ага, частный центр. Хитрый армянин! Тогда что здесь делаешь с такими взглядами и таким бизнесом?       — Знаешь, майор, это очень философский вопрос, — сказал он, улыбаясь чуть грустнее, чем прежде. — Если ты отслужил, больше не оставят в покое.       Резонно! Снова посмотрел в телевизор и поймал себя на мысли, что пытаюсь представить Валеру в этой форме. Вот он стоит, смотрит так же, как утром на плацу, и этих тоже начинает «строить», и ведь построит же.       В кармане завибрировал телефон. Даже доставать не стал — и так понятно, что никому я сейчас не нужен, звонят с очередным предложением провести интернет в квартире, где я не был уже два года, но это был отличный повод, чтобы уйти.       Я ведь понимаю, что говорит Шахян, понимаю очень хорошо и очень болезненно реагирую, когда начинаю думать больше, чем нужно.       Я не могу ничего сделать.       17 сентября       Отвёл 3 занятия и пошёл на перекур в тамбур, там Валера и нашёл меня. У него опять была срезана кожа с щеки. Теперь специально ношу в кармане пластырь на такой случай. Наклеил его со хлёстким «ляп», и нам обоим стало смешно.       — Я заприметил площадку неподалёку, — сказал Валера, закончив с сигаретой. — Пошли днем, прогуляемся.       Пошли, конечно, пошли.       Не мог оторвать от него взгляд. Я так привык видеть его в песчаной «цифре», в балаклаве, но чаще в красном шарфе, намотанным на лицо, а не в зелёном кителе, что теперь каждый день открываю для себя что-то новое. Этот едва заметный шрам, чуть выше уровня левой брови, когда он появился? Шрам над верхней губой, но это, скорее всего, от бритья. Да, Валера бледный в зелёном кителе, как мертвец бледный, но мне нравится, что он снова стрижётся на немецкий манер, сбривая виски.       — Всё, кончай. Сейчас слюна потечёт, — сказал Валера и ударил меня по спине. — Не пялься, я сказал.       Пришлось проглотить. Это и правда выглядит странно. На работе нельзя смотреть на него так, как я привык за год на гражданке.       Когда вышли за ворота, Валера погладил меня по затылку. Разморило, даже не запомнил, как идти, но с площадки увидел забор. Напомнил стены какой-нибудь психбольницы. Погода, правда, стояла отличная — солнечно, +15. Не знаю, стоит ли ещё ожидать такой щедрости от природы? Хоть уже год я нахожусь дома, так привык к +40 и больше, что ловлю простуду одну за другой. Может ли депрессия влиять на иммунитет?       Пока писал дневник на скамейке, Валера подтягивался на турнике. При виде турника в нём просыпаются собачьи инстинкты. Сколько он подтянулся к тому моменту, как я посмотрел на него? Раз 200 или, может, все 300? Не люблю наблюдать за ним в такие моменты, чувствую свою неполноценность, я и здоровым не мог подтянуться даже 100 раз. Хотя, физическая сила не была так же важна в моей работе как в его, к тому же я был замечательным стрелком.       Наконец Валера снял китель. У него очень красивое тело, даже несмотря на шрамы. Они белые, чуть выпуклые и шершавые наощупь, больше всего на правой руке — как раз на той, которой он закрывался от М864, когда вытаскивал товарищей из окопа. Конечно, такую глупость мог сделать только 25-летний мальчик, тем не менее Валеру ещё дважды наградили медалью «За спасение погибавших».       — Нихрена ты мне не нравишься, — сказал Валера, наконец спрыгнув на землю и начал:       Таблетки пьешь? Сколько? Покажи.       Я не буду тебе ничего показывать, деньги психотерапевту плачу сам. Осмотревшись, прижался к нему, хоть и на пару секунд. Не хочу, чтобы он лез в то, что не понимает. Погружение в мой внутренний мир приведет к неизбежному отдалению. Я хочу, чтобы всё было как прежде.       — Я попытаюсь найти нового психотерапевта, — сказал я, когда он наконец сел рядом. — С этим правда не получается. Оставь это мне, пожалуйста.       Валера продолжил хмуриться.       — Завтра пойдём на пробежку.       Нет, ты смеешься надо мной.       — Ныть хватит, — выговорил Валера, схватив меня за ворот. — Начнём сначала.       — Я не хочу, чтобы ты загнал меня как своих солдат, — признался я.       — Я не загоняю, — сказал Валера чуть тише. — Когда до тебя допрёт, что ты здоров?       Где вы видели здорового человека без руки? Он продолжил смотреть на меня своими ненормальными синими глазами, и пришлось согласиться.       — Я не про руку сейчас, — сказал Валера через время. — Хватит из этого делать культ.       Объяснять одни и те же вещи разными словами — его особый дар, но я не хотел с ним спорить, поэтому снова кивнул и даже решил оправдаться:       — Я не считаю себя особенным, Валер. Мне просто хреново.       — Нужно жить этим, — он обвёл руками площадку.       — Турником?       — Нагрузкой, Кость. Задачей. Каждый день делать что-то полезное.       Спасибо, конечно, за веру в меня… Костя-Костя-Костя, где же Костя?       Пришлось посчитать, сколько он подтянулся на брусьях, затем пошли назад. Постоял чуть-чуть у берез. Тонкие, а не ломаются.       Отвел два вечерних занятия и решил сходить к Валере. Пожалел, что не сделал это раньше, но у нас уже давно нет секса и вряд ли что-то изменится в ближайшее время. Не сказать, что я когда-то хотел больше и чаще, но на таблетках не хочу вообще. Возможно, стоит купить Виагру, но мне стыдно даже зайти в аптеку с такой просьбой. Мне всего лишь 36 лет. Я могу признать свою физическую и психологическую инвалидность, а вот импотенцию — нет.       В больнице читал про маньяков. Если импотенция побуждала их получать сексуальную разрядку иным образом, может, я тоже начну расчленять людей? Точно, крюк. У меня очень сильно болит голова, и думать о чем-то, кроме крюка, мне физически сложно. Вот так умер очередной потрошитель.       Солдатский потрошитель. Потрошитель из С. Кровавый Ник Вуйчич.       Моя бабушка любила смотреть «Криминальную Р.», но я не мог заснуть, когда думал, кто кого порезал, где закопал, куда изнасиловал, и она перестала. Но людей ведь я убил, и много. Пускай, что была война, но чем я отличаюсь от другого маньяка из «Криминальной Р.»?       А Валере я подрочил. Не сказать, чтобы ему понравилось, мне бы тоже не понравилось, я и себя переносить не могу. Возможно, нужно было отсосать?.. Нет, это я вообще терпеть не могу, и было бы совсем плохо, если бы меня ещё и вырвало.       Поел бутербродов. В общем, отлично провёл вечер.       21 сентября       Лучше не перечитывать записи. Чувствую себя психически больным.       Так испугался всего, что понаписал, что решил пойти к Белкину после занятий. Раз он врач, должен что-то знать про психотерапию или хотя бы реабилитацию солдат после возвращения из горячих точек. Уж я найду, что сказать.       Господи.       Не перечитывать записи!       Когда вошёл, Белкин сидел и слушал музыку с рюмкой в руке. Увидел меня, но его мечтательная физиономия совсем не изменилась. Он виртуозно убрал рюмку в ящик, будто делал это не в первый раз.       — Ты хоть стучись, — сказал он, сделав музыку потише.       Звучало что-то из классики, я в этом не разбираюсь. Невольно осмотрелся. Столько оголённых женщин ни у кого не видел, не зря всё-таки «Криминальная Р.» настолько популярна.       — Ну-с, что с вами случилось? — спросил Белкин по-дурацки, натянув очки на нос. — Боли? Посмотреть руку? Если ты наконец начнешь говорить, я смогу тебе помочь.       Не помню, говорил ли за последние 20 лет что чувствую. Он спустил очки на кончик носа и посмотрел в упор, словно решал, стоит ли еще тратить на меня время, и я плотно закрыл дверь.       — Проблема не в руке, — сказал я и сел на кушетку. — Точнее, не в ней самой. Я все время чувствую ее, особенно, когда остаюсь один, от этого очень плохо сплю. Думал, ты сможешь мне помочь и подкинешь контакты психолога или психотерапевта? Не знаю точно, как называется врач, не помню, кто консультировал меня в клинике.       Подумал, что этих симптомов хватит для диагностики ПТСР, по крайней мере, на любительском уровне, к которому я его отнес. Однако Белкин очень внимательно посмотрел на мою руку, и я пожалел, что не убрал ее. Идиот.       — У тебя РПП? — спросил он. — Рвоту вызываешь?       Пришлось признаться, что плохо ем, а если что-то и попадает в желудок, то очень плохо переваривается. Когда нет ферментов, палец в рот — лучшее решение! Пока говорил, он вглядывался в мое лицо, и я с ужасом понял, что он не верит ни единому слову.       — Можешь обращаться ко мне по имени. Леша, — сказал он, протянув руку, но я как всегда не представился. — Никакие таблетки не пьешь?       Нет, конечно же, нет. Поверьте моей безумной небритой физиономии, что я точно не пью Ксанакс.       — Алкоголь пьешь?       Нет, ни капли, и в этом я был честен.       — Расскажешь, что случилось?       Если бы помнил, что случилось, Леша Белкин, возможно, не было бы так хреново, и этот хреновый дневник никак не помогает разобраться.       Первое, что мне сказали, когда я открыл глаза: «Вряд ли ты сможешь ходить, мужик». У меня была пробита голова, ребра переломаны, осколки костей чуть не пробили лёгкие. Валера не отходил от меня ни на шаг. Сначала там, в полевом госпитале, потом в П. больнице.       Рёбра срослись через 2 месяца, через 3 я встал на ноги, но начались судороги, я потерял 10 килограммов веса за 5 дней. Одежда висела на мне как на вешалке, я с трудом мог добрести до туалета. Анализы ничего не показывали, меня посчитали психически больным, а это не страховой случай. Я чувствовал, что схожу с ума. Через месяц меня снова положили в больницу, уже частную, ради этого Валера разменял десяток сотен баксов, которые я так и не смог ему вернуть.       Помню, как я очнулся в здравом уме и увидел, что он сидит на стуле рядом, приложившись лбом к изголовью кровати. Бедная поджелудочная, он ведь совсем не ел! Я не знал, что сказать, слёзы наворачивались на глаза. Мне мучительно хотелось жить, мне было жалко себя. Если бы я выжил, сколько бы я ещё успел сделать!.. Я придавал большую значимость своим маленьким делам и своим маленьким стремлениям, и всей своей эгоистической жизни.       Про Валеру я, конечно, не упомянул.       Белкин посмотрел на меня с сочувствием и дал телефон.       — Это мой психотерапевт. Не бойся рассказать ему всё. Врачебную тайну никто не отменял. Все мы делали не то, что хотели и не то, что было нужно нам.       Остолбенел от его признания. Не верилось, что этот спокойный сдержанный интеллигент мучается, как и я. Должно быть, безумие у всех разное, но разное безумие лечится простым действенным средством — притуплением нашего сознания. Я боюсь пить антидепрессанты, они сделали из меня другого человека. А что, если я перестану существовать вовсе?       Бумагу взял. Валера будет рад и отстанет от меня ненадолго.       Пока думал, Белкин открыл окно, закурил и попросил не сдерживаться, если очень хочется, но я боялся выглядеть глупо, если уроню зажигалку под кушетку, поэтому посмотрел на одну из девиц. Однозначно понял, что меня не возбуждают женщины. Вспомнил, как пытался переспать с девочкой из параллельной группы в университете. Хорошо, что удалось сбежать.       Белкин заулыбался.       — Понравилась? За 2 года в частной клинике собрал коллекцию. Женщины, знаешь ли, очень щедрые, особенно те, кто умеют зарабатывать.       Так он и сказал, дословно.       — Ты что, спал с ними? — спросил я, чтобы что-то спросить.       Он скорчил странную физиономию.       — Нигде, кроме реабилитационного центра, больше не видел столько красивых женщин. К тому же мне довелось быть женатым дважды. Нет, я завязал с женщинами.       Меня позабавили его слова.       — Столько плюсов: расширение ума, трезвость, — Белкин махнул рукой на ящик. — Но для работы иногда надо. Это мне дважды за набор нужно осмотреть все жопы и члены в лагере. Столько членов вы не видели даже в общественной бане, товарищ майор. Я теперь, не побоюсь этого слова, эксперт по членам.       Мы проговорили около часа, даже полегчало. Он оказался интересным человеком, хоть и со странностями, а самое главное — я смотрюсь более нормальным на его фоне. Наверное, мне и правда нужно общаться с людьми, чтобы быстрее поправиться. В этом психотерапевт был прав. Хоть в чём-то.       Вечером спустился на первый этаж общежития. Шахян внимательно смотрел телевизор и, чтобы его не беспокоить, я молча сел рядом. Он как-то загадочно улыбнулся. Дальше увлекся всем, что показывают.       Мда.       24 сентября       Попытался вернуться на прежнюю дозу, но голова закружилась так, что я еле отвел занятия. Утром выпил повышенную, стало немного получше. Оставлю так, если что, всегда могу позвонить новому психотерапевту.       Листок положил в ТЕТРАДЬ, верхний ящик.       Хотя, на какие деньги? Нужно сперва дождаться зарплату. Это вообще смешно, как мало я теперь получаю.       Когда служил лейтенантом в начале 2000-х, получали ровно столько, чтобы не сдохнуть от голода. Если не хочешь сидеть у мамы на шее и снимать жилье — влезай в кредиты. Мне, оставшемуся с какой-никакой квартирой от старика, хотелось большего, хотя бы выглядеть как офицер, а не бомж в погонах. Сам покупал форму. Тогда ведь как было: оклад — копейки, надбавки — копейки, а требований столько, словно ты должен единолично спасти родину. Стоит ли говорить, что спасать мне никого не хотелось? Помню, в 2003-м я получал около 6-7 тысяч. Молодой офицер инженерных войск с постоянными командировками, и всё равно нищий.       Особенно раздражало покупать расходники за свой счёт. Карты, линейки, хорошие фонари, мультитулы требовались ежемесячно, но особенно ценились маркеры, обычные черные маркеры, они и летели в первую очередь — по 10-15 штук в месяц. Некоторые вещи вообще доставали через знакомых или меняли у контрактников. Хороший нож ценился почти как пистолет.       Потом стало чуть лучше. После реформ зарплату начали поднимать, и, в первую очередь, боевым офицерам. Капитаном я уже получал нормально, тысяч 60-70 с надбавками и командировочными. Мог купить себе импортные берцы, хорошие сигареты, но мне хотелось большего.       В ЧВК платили за твою жизнь, и я посчитал это честным обменом. Если едешь в жопу мира, тебе платят как за жопу мира. В Африке за 2 месяца можно было заработать столько же, сколько на контракте за 1-1,5 года. Особенно инженеру. Сапёров вообще берегли, потому что заменить их было практически невозможно.       Валера получал больше меня, даже когда служил на контракте в ГРУ. Я понимал, почему: постоянные командировки, секретность, боевые. Думаю, к концу службы у него выходило 150 тысяч, может, чуть больше, если месяц выдался жирным, но у таких, как он, половина жизни проходит вне части, а это не каждый выдержит. Сегодня Кавказ, через месяц Сирия, потом какая-нибудь командировка, о которой не должна знать ни жена, ни родственники. Наверное, именно поэтому Валера не умел тратить деньги.       У него всегда было 2 страсти: оружие и хорошие ботинки. Всё.       Помню, однажды он купил какие-то немецкие треккинговые берцы за совершенно дикие деньги. Готов был облизать их, честное слово. Белуга ходил и ныл, мол, ты больной, за такие деньги машину купить можно, пока его невежливо не заткнули. К тому времени заметил, что у военных странные отношения с деньгами. Либо жрут Доширак и копят миллионы, либо получают боевые и через неделю остаются без копейки, потому что купили часы, нож, карабин, квадроцикл, развелись и ушли в запой. Валера был из первой категории, я — из второй.       Смешно вспоминать. Когда пошли нормальные контракты и командировочные, меня прорвало. В детстве ведь ничего не было; донашивал куртку за парнем из соседней парадной, потому что было жалко выкинуть, сапоги — за внуком друга старика, они же нашли мне какое-то шерстяное пальто. И вот тебе 30 с небольшим, ты живой, при деньгах, после очередной ротации, и начинаешь скупать всё подряд. Доказывал самому себе, что выбрался.       Купил 3-комнатную квартиру недалеко от центра. Первое время ходил по ней и не верил, что никто не подселит прапорщика и не переселит в другой угол, не отправит в общагу. Потом понеслось: часы, шмотки, телефоны, ноутбуки, импортные инструменты, оружейные сейфы, дорогая мебель. Даже кофемашину купил. Помню, когда Валера увидел её, сказал, что я как тётка после развода. А ведь правда, покупая вещи, думаешь, что покупаешь нормальную жизнь.       Если бы я сдох, кому всё это досталось бы? Дальним родственникам, которых не видел лет 20? Государству? Отдали бы каким-нибудь многодетным, которые никогда не узнали бы, что всё это построено на крови и костях.       В общем, Валера ничего не тратил. У него был старый, но любимый Мерседес, который он надраивал перед каждой поездкой и после, неприметная, но очень чистая холостятская квартира, где мне всегда очень нравилось, надежный, проверенный временем Самсунг. Нет, слабости у Валеры были и на гражданке, например, кроссовки Адидас, хотя они все были расфасованы по коробкам, и я до сих пор не могу предположить, сколько их. Обычно он носил какие-то баскетбольные. И все же деньги он копил со звериным упорством.       Позже узнал, что часть денег Валера держал наличкой в долларах и евро, часть лежала на счетах, оформленных через каких-то подставных родственников. Ещё он купил землю, кажется, где-то на границе с Финляндией. Думаю, Валера всё время ждал, что однажды придётся сорваться за сутки и исчезнуть. Люди вроде него не верят в стабильность. Они слишком хорошо знают, как быстро государство забывает своих псов.       27 сентября       Сегодня впервые поймал себя на мысли, что жду занятий. Удивительное чувство.       Утром ещё шатало. Пока брился, дважды порезался, потом еще 20 минут не мог надеть берцы. Рука страшно ныла, словно кто-то скручивал в жгут связки под кожей, но мне полегчало в тот момент, когда зашел в кабинет.       Они пришли заранее, уже разложили тетради. Увидев меня, сразу выпрямились, а Хренов снова заблестел глазами. Господи. Вот так, наверное, люди и начинают привыкать к тому, что ими восхищаются.       Начал по программе. Разобрали нажимные взрыватели, потом схемы с двойным контуром и способы обхода простейших ловушек. Теперь они хотя бы слушают, иногда даже думают.       Вдруг один солдат с задней парты поднял руку.       — Товарищ майор, а это всё реально где-то применяли?       Я снова посмотрел на них и понял, что попал. Начал осторожно рассказывать про Африку, а именно про ЦАР, другое, думаю, про Африку им лучше не знать. Формально мы охраняли груз, но на деле сопровождали людей, которые платили за то, чтобы доехать до порта в полной сохранности. В тех местах война идёт всегда, просто иногда её называют выборами.       На границе пролегал старый французский карьер, повстанцы использовали его как перевалочный пункт. Этот сброд даже армией нельзя было назвать, половина употребляла, впрочем, именно поэтому они воевали очень самоотверженно. Нас отправили проверить дорогу перед колонной.       Помню, на градуснике было плюс сорок шесть. Шли медленно. Впереди — местные сапёры, за ними — мы, и в какой-то момент, несмотря на замутненный рассудок, я понимаю, что местность мертвая. Не было даже птиц.       Остановил группу, полезли осматривать дорогу. Нашли тонкий провод под цвет песка. Они пустили его через корни, причем очень грамотно. Дальше раскопали старые французские мины, соединённые в цепь. Если бы колонна пошла дальше, головную машину разорвало сразу.       — И что вы сделали, товарищ майор? — спросил Хренов и даже покраснел от напряжения.       — Ничего героического, — ответил я. — Ползали часа 4 в грязи.       Они облегченно засмеялись, я продолжил.       Самое поганое было потом, когда нашли мальчишку лет 10. Он сидел в кустах и держал в руках второй провод. Их специально оставляли как резервный подрыв; если основная цепь не срабатывала, мальчишка должен был замкнуть её вручную.       — И что?.. — выдавил кто-то.       Я пожал плечами.       — А что тут сделаешь? Он боялся больше нас.       Не стал рассказывать дальше. Не нужно им всё знать.       На самом деле я тогда подошёл к мальчику, оставив оружие у нового зама Тобола. Хотел дать леща, но сдержался. Аккуратно снял с него провод, дал воды и приказал местным увести его к чёртовой матери, пока кто-нибудь не пристрелил. Потом мы сидели на броне, и Тобол сказал, что самое хреновое — это когда война перестает быть взрослым занятием. А что, мы тоже начинали воевать мальчишками.       Солдатам это рассказывать не стал, они и без того смотрели на меня так, будто я вылез из фильма, особенно Хренов.       После занятия он подошёл пересдавать взрыватель. Отвечал коряво, путался в терминах, зато правильно понял принцип работы, а это я считаю самым важным. Я специально задавал вопросы жёстче, чем следовало, но он всё равно пытался соображать. Своим упрямством снова напомнил Валеру.       — Ладно, — сказал я наконец. — Зачёт, иди.       Он просиял и начал благодарить меня. Когда он выбежал из аудитории, ещё долго сидел один и заполнял журнал с удивительной ясностью в голове и даже немного — радостью.       Кажется, мне действительно понравилось преподавать.       30 сентября       Сегодня опять накрыло. Раз не было первого урока, попытался разобраться, почему именно. Когда есть конкретный триггер — громкий звук, запах, знакомая картинка в конце концов, — систему хотя бы можно отследить. Есть входящий сигнал — есть реакция, но чаще всего организм переходит в аварийный режим спонтанным образом.       Впервые за долгое время осмотрел культю. Вначале загар немного скрывал шрамы, теперь же она бледная, кривая и сморщенная. Иногда кажется, словно её пришивали пьяные. Инвалид есть инвалид.       …Сегодня еле довёл занятия. Пока писал на доске, мел дважды выпал из пальцев. Хренов хотел поднять, но я так на него посмотрел, что он испугался. Правильно, что испугался.       После обеда закрылся в комнате и 40 минут просидел в форточке.       Не понимаю, за что мне это. Вернее, понимаю, но в такие моменты из раза в раз возвращаюсь к выводу, что это ведь даже не была какая-то идеологическая война, месть или романтический бред про братство и флаги на ветру. Просто инженерная работа. Есть задача. Есть объект. Есть ограниченное количество ресурсов и времени. Нужно сделать так, чтобы свои не подорвались раньше чужих. Всё.       Наверное, проблема в том, что мозг до сих пор пытается найти причинно-следственные связи. Если я совершил ошибку — наказание логично, но почему старлей погиб, сержанты погибли? Сапёр из второй группы вообще испарился — там потом только куски позвоночника собирали. Мы не могли совершить столько ошибок, чтобы получить вот такой финал. Чем я хуже живых и здоровых?       И ради чего всё это было? Чтобы в 36 сидеть в ведомственной общаге и радоваться тому, что тебя не вырвало? Хорошая карьера, товарищ майор.       Иногда думаю, может, человек вообще не должен возвращаться домой после стольких лет на войне. Обычная жизнь требует очень сложной эмоциональной настройки. Нужно переживать за карьеру, отношения, будущее, саморазвитие, а у меня психика деградировала за 5 лет. Да и куда возвращаться? Методички. Журналы. Проверки. Психотерапевты. Ненавижу психотерапевтов.       Когда вы впервые почувствовали страх? Сука тупая, постоянно я его чувствовал.       Когда видишь рядом с собой мину, не испытываешь страх в привычном смысле слова. Страшно становится потом, когда осознаешь, что тебя могло разорвать на куски, но всё это пустяк по сравнению с тем, какой страх я начал испытывать 2 года назад.       До Валеры у меня были непродолжительные романы, даже 2. Оба мальчишки, и оба меня боялись. В моем первом батальоне бытовало шутливое суеверие: «Не привязывайся, и будет легче хоронить», которого я придерживался, пока мы не стали спать.       Ясно помню, как очень серьезно поссорились в Африке. Они уходили ночью на задачу, а я должен был остаться с инженерной группой. Валера уже сидел в кузове грузовика, уткнувшись в карту, а я смотрел на него и все отчетливей понимал, что он может не вернуться. Белуга тогда ещё ржал, что Пёс живучий, на него даже пули тратить жалко.       Мне было не до смеха, я очень хорошо знал, куда они едут. Там был старый карьер, дорогу к нему простреливали с двух сторон. Мы уже находили позиции пулемётчиков и растяжки вдоль склона. Нормальный человек туда ночью не полез бы, но Валера полез, потому что если не он, то кто?       Помню, сидел возле радиостанции и ждал. Самое отвратительное чувство на свете, я ничего не мог проконтролировать. Когда началась стрельба, меня чуть не вывернуло, я впервые осознал, насколько сильно к нему привязался.       Даже сейчас стыдно это писать. Боевой офицер, майор инженерных войск…       Валера вернулся под утро грязный с ног до головы и очень злой. Их сдали. Спрыгнув на землю, сразу начал отчитывать своих за то, как они разгружают боекомплект, но я никак не мог сдвинуться с места или хотя бы отвернуться, потому что это Валера, живой.       Он заметил. Подошёл уже возле палаток и спросил:       — Ты чё такой белый?       Я даже соврать нормально не смог. Так и сказал:       — Не хочу тебя хоронить.       Валера посмотрел на меня страшными глазами. Никогда больше не видел у него такой взгляд. Господи. После этого и начались разговоры про армию.       Смешно вспоминать. Нам казалось, что официальная служба — это отдых. Никаких мутных посредников, вылетов посреди ночи, невыполнимых заданий и постоянных напоминаний, что нас здесь никогда не было. Особенно Валеру бесило последнее. Он никогда не говорил напрямую, но я видел, что ему осточертело быть псом на поводке у людей, которые сами никогда не бывали под пулями.       Мы тогда сидели возле ангара в Судане, пили чай из пластиковых бутылок и ждали вертолет.       — Уйду, — вдруг сказал Валера.       Я даже сперва не понял, о чём он говорит.       — Куда?       — Обратно на контракт.       Помню, засмеялся тогда.       — Ты серьёзно? После этих денег?       Он пожал плечами.       — А хули деньги?       Страшно было слышать, когда человек, державший в руках сотни тысяч зеленых, говорит «а хули деньги».       Он продолжил:       — Меня задрало просыпаться и думать, кто нас сегодня продал.       И ведь правда, под конец постоянно возникало ощущение, что ты расходник. В Африке нас продавали местные, в Ливане — посредники. Слили маршруты, даже состав группы. Все вокруг зарабатывались деньги как могли, капитализм всё-таки, поэтому возвращение в армию казалось цивилизованным и даже альтруистичным шагом.       Когда началась Сирия, многие с облегчением рванули туда, в частности Валерина группа. Конечно, официальная операция, радовала даже банальщина вроде нормальной логистики. Нас разместили на базе, выдали новую форму, нормальные шевроны. У нас была офицерская столовая, медпункт, койка, что важнее — документы. Валера тогда долго крутил в руках нашивки и усмехался. «Оленников Валерий Олегович» — его снова звали по имени. Нам показалось, что это будет безопаснее.       Какими же мы были идиотами.       Запись из личного дневника       Иногда кажется, что одиночество преследует меня всю жизнь. До знакомства с Валерой было совсем туго. Приезжал после службы в пустую квартиру и сразу включал телевизор, чтобы создать хоть какое ощущение жизни, иногда разговаривал вслух сам с собой. Даже ловил себя на том, что специально задерживаюсь в магазине возле кассы, потому что кассирша хотя бы смотрит в лицо.       Особенно тяжело было после Чечни. С одной стороны, ты взрослый офицер, нормальный мужик, служба, а с другой — внутри сидит какая-то совершенно животная тревога, потому что ты уже знаешь про себя вещь, которую очень не хочешь знать.       Причём я ведь долго отрицал очевидное. После того случая мозг начал искать любые оправдания. Господи, сейчас даже смешно вспоминать. Я реально пытался убедить себя, что мы были на нервах. Ну встало и встало, с кем не бывает, ну подрочил, ну забудь и живи дальше, а дальше жить всё равно не получалось.       Однажды всё-таки зарегистрировался на сайте знакомств. До сих пор помню этот ужас. Сидел на кухне с ноутбуком часа в 3 ночи, как преступник. Почти сразу посыпались сообщения: «Актив или пассив?», «Размер?», «Готов сейчас приехать?», и меня чуть не вывернуло. Помимо этого было очень много какого-то грязного отчаяния: фотографии в трусах на фоне ковров, женатые мужики за 50, мужики в женской одежде, любители унижений и БДСМ. Сидишь и понимаешь: если ты действительно такой, то вот это — твой мир?       Помню одного усатого мужика 50-ти лет с животом. Он написал: «Люблю молодых военных». Я захлопнул ноутбук так быстро, будто он потрогал меня через экран, потом несколько недель вообще не заходил на сайт.       Но одиночество никуда не девалось, особенно ночью. Иногда лежал в темноте и понимал, что не прикасался ни к кому месяцами, и ведь не только в сексуальном плане. Вот тогда снова заходил, пытался переписываться, но получалось очень плохо. Я ведь вообще не умел флиртовать с мужчинами, да и с женщинами, если честно, тоже. Очень боялся выглядеть смешным и ещё постоянно анализировал, а вдруг я на самом деле не гей, а если это просто последствия войны, а если психика сломалась, а если меня тогда в Чечне переклинило, а если я вообще всё себе придумал?       Иногда специально пытался смотреть на женщин. Прямо заставлял себя, включал порно, знакомился с переменным успехом, но всё равно меня воротило. Не мог представить женщину голой, а как люди мне они очень нравились. И вот вроде позвал женщину постарше на свидание, а потом мужик в метро случайно коснулся рукой — всё, сразу током по позвоночнику, и опять по новой.       Мне казалось, что я «туда» не подхожу. Я казался себе слишком нормальным, что ли. Как же высокомерно это сейчас звучит, но я действительно думал, что есть «они» и есть я, который, в связи с ужаснейшей ошибкой, решил просто постоять рядом.       Первый раз встретиться с мужчиной вживую я решился, кажется, месяцев через 7. Мне было 26 лет, а ему около 40, но это не был главный критерий отбора. Он не присылал фотографии в стрингах, не писал гадости вроде «господин ищет мальчика». Фото в рубашке, короткая стрижка, машина на аватарке, да и общался без «актив», «пасс», «сосешь».       Мы сперва вообще разговаривали про какую-то ерунду вроде цен на метро, и меня это страшно успокоило. Потом он спросил, что я вообще хочу. Минут 20 печатал ответ, потому что сам не знал, в итоге прислал совсем что-то жалкое, мол, без секса, без всего такого, просто попробовать, посмотреть. Даже сейчас стыдно вспоминать, но он согласился.       Помню это встречу буквально по минутам. Декабрь. Темно и очень холодно. Я минут 40 стоял возле его дома в луже и курил. 3 раза собирался уехать, 1 раз пожалел, что не взял пистолет. Поднялся всё-таки.       Он открыл дверь, и я сразу выдохнул, потому что в жизни он тоже оказался обычным. Не манерный, не извращенец. Из квартиры вкусно пахло кофе, даже обувь в коридоре стояла очень аккуратно. Мне почему-то казалось, что там должен быть притон.       Он, кстати, сразу понял, насколько я на нервах и спросил:       — Первый раз у других дома?       Я мгновенно начал врать:       — Нет.       Он усмехнулся. Да, с возрастом очень быстро начинаешь понимать, кто врёт.       Он сел напротив меня на кухне и успокоил:       — Сперва поговорим.       Разговаривали долго. У меня тряслись руки. Я всё ждал какого-то подвоха, но он спокойно продолжал рассказывать про офисную работу, бывшего, ипотеку. У него даже кот был, очень ласковый. Разрешил погладить.       Потом он спросил тем же спокойным голосом:       — Тебя вообще возбуждают мужчины или ты пока пробуешь?       Меня аж перекосило, не помню, что ответил. Потом всё-таки начали целоваться. Очень странное ощущение, с одной стороны — шок, но с другой — чудовищное облегчение.       Тогда же он окончательно понял, что я ничего не умею. Он остановился и очень внимательно посмотрел в глаза.       — Ты девственник что ли?       Моментально захотелось встать и уйти. В 26 лет услышать такое от другого мужика — это какой-то особенный вид унижения. Да, девственник, и что теперь, мне пожизненно им оставаться?       Я сразу начал огрызаться.       — Нет.       — Да.       — С чего ты взял?       — Ты дёргаешься от каждого прикосновения.       Я тогда страшно разозлился на саму ситуацию. Сидел красный как идиот и думал только о том, что с минуты на минуту он начнёт ржать, но он не начал, наоборот — стал прикасаться очень аккуратно.       — Женщины были?       Пришлось покачать головой, и он так же осторожно сказал:       — Слушай, давай без подвигов. Никто тебя никуда тащить не будет.       Сразу успокоился. Я ведь пришёл с ощущением, будто обязан немедленно стать «настоящим геем». Какая же каша была в голове. В итоге мы действительно просто лежали рядом, целовались, дрочили друг другу, потом я снова погладил кота — и всё.       Сейчас пишу и думаю, как всё-таки хорошо он ко мне отнёсся. Надеюсь, что и с ним сейчас всё нормально. Хотя домой я всё равно ехал совершенно разбитый.       Сидел в метро и думал: «Ну вот, теперь точно всё понятно. Я педик».